Случай в спальне

      Душная спальня, отгороженная от грохота студенческой пьянки тяжелой дверью, поглощала звуки, оставляя лишь приглушенный бас музыки и собственное прерывистое дыхание. Воздух был густым, пропитанным смесью дорогого парфюма, феромонов, пота и желания.       Чонвон прижал Сону к стене, впившись с жаром в губы, чей дурманящий вкус смешиваясь с алкоголем сводил с ума. Губы Чонвона жгли, язык властно вторгался, и Сону, омега, отвечал с той же животной жаждой. Альфа одной рукой прижимал тело к себе, второй он поглаживал мягкую кожу на лице и плечах омеги, ему нравилась эта мягкость. Голова кружилась от дешевого соджу и от острых и властных феромонов Чонвона. Они обволакивали сознание, отключали логику, затуманивали и без того отравленное алкоголем сознание.       Чонвон, не разрывая поцелуя, с легким давлением повалил на широкую кровать. Спина омеги погрузилась в прохладную ткань покрывала, а сверху навалилось горячее тело альфы, пригвождая своим весом. Чонвон оторвался от его губ, и его дыхание, горячее и влажное, обожгло кожу шеи, ключицы. Зубы скользнули по пахучей железе, альфа провел кончиком языка от ключицы прямо к источнику запаха, той самой пахучей железе у основания шеи. Длинный, медленный, мокрый след, кожа под прикосновением языка вспыхнула. Сону вздрогнул всем телом, как от удара током, а из его сжатого горла вырвался сдавленный, высокий стон.       Руки альфы скользнули под тонкую футболку, ладони прошлись по ребрам, животу, заставив мурашки побежать за каждым прикосновением. Затем Чонвон вспешке избавился от своей одежды, также без церемоний стянул с Сону всю одежду, обнажив его полностью. Прохладный воздух комнаты ударил по влажной, возбужденной плоти, и Сону инстинктивно попытался сомкнуть ноги, но колено Чонвона мягко, но неумолимо раздвинуло их.       Альфа медленно сполз вниз по телу омеги, его горячее дыхание оставляло след на коже живота, внутренней поверхности бедер. Сону зажмурился, предвкушая, его собственный запах, сладкий и пряный, теперь смешивался с запахом альфы, создавая опьяняющую, густую смесь. Прежде чем что-либо увидеть, омега почувствовал тепло лица Чонвона очень близко к самой интимной части себя. Воздух заколебался. Его внутренние мышцы, гладкие и неподвластные сознанию, судорожно сжались в предвкушении, выделяя новую порцию смазки. Он услышал собственное сердце, бьющееся где-то в горле, и низкий, довольный вдох альфы, втягивающего этот опьяняющий коктейль запахов.       В следующее мгновение он почувствовал не пальцы, не что-то грубое, а плоский, широкий, невероятно горячий и влажный язык Чонвона. Альфа провел им по всей длине его щели, от дрожащего, напряженного входа и до чувствительного, уже набухшего клитора, заставивший все тело Сону выгнуться, а из горла вырвался стон. Таз омеги непроизвольно приподнялся, подставляясь, моля о продолжении. Чонвон ответил низким, довольным гулом, продолжив. Язык альфы работал с методичной, почти хирургической точностью и при этом дикой страстью. Широкими, плавными движениями он раздвигал нежные складки, нажимал, затем фокусировался на клиторе, водя вокруг него. Сону вцепился пальцами в простыни, его дыхание превратилось в серию коротких, прерывистых всхлипов. Внутри все сжималось и разжималось в пульсирующем ритме, нарастала знакомая, но невероятно мощная волна. Влагалище судорожно сокращалась вокруг пустоты, выделяя больше смазки, сладковатый запах которой, казалось, только распалял Чонвона.       — Т-ты... черт... ты очень опытный в этом, да? — прокряхтел он, не в силах сформулировать мысль яснее.       Альфа погрузился в процесс, его сильные руки держали бедра Сону, не давая ему вырваться от переизбытка ощущений. Его язык проник глубже, внутрь, вызывая дрожь внутренних стенок, а затем снова возвращался к клитору, зажимая его ненадолго между губами, и Сону взвыл, забросив голову назад. Оргазм под этими движениями подкрался быстрее ожидаемого, обрушившись приливом, отдавшись пульсирующей волной где-то в глубине, и тут же молнией раскатился по всем нервным окончаниям. Все тело Сону напряглось в судороге, а из горла вырвался сдавленный, хриплый стон, заглушаемый грохотом музыки из-за двери.       Чонвон не останавливался, продлевая конвульсии, пока Сону не забился в чувствительной истоме, слабо отпихивая его голову. Только тогда альфа поднялся, его губы и подбородок блестели в полумраке. Он тяжело дышал, его собственное возбуждение было очевидным и насущным. Он посмотрел на Сону, чье тело еще мелко дрожало, покрытое легкой испариной, глаза влажные и невидящие.       — Хорошо? — хрипло спросил Чонвон, проводя большим пальцем по разгоряченной щеке омеги.       Сону не мог выговорить ни слова. Он лишь кивнул, его все еще перехватывало дыхание, а низ тела будто горел и таял одновременно.       Чонвон медленно поднялся, отрываясь от его воспаленной плоти с тихим, влажным звуком. Воздух комнаты, прохладный на перегретой коже, заставил Сону вздрогнуть. Он лежал, раскинувшись, дыхание вырывалось прерывистыми, хриплыми рывками, все тело было одним большим пульсирующим нервом.       Альфа устроился рядом, облокотившись на локоть. Его взгляд, тяжелый и довольный, скользил по обнаженной фигуре омеги, залитой слабым светом из-за окна. Он не говорил ничего, просто смотрел, давая Сону время вернуться в свое тело, в эту комнату, в реальность, где он только что был разобран на атомы одним лишь ртом альфы.       Потом большая, теплая ладонь Чонвона легла на низ живота Сону. Просто легла, всей своей широкой поверхностью, омега, будто под гипнозом, наблюдал, как эта рука начинает медленно двигаться. Она поглаживала плоский, мягкий живот, чуть влажный от пота, чувствуя под пальцами мелкую дрожь и едва уловимое подергивание мускулов. Чонвону нравилась эта мягкость. Не дряблость, а именно податливая, шелковистая гладкость омежьего тела, так контрастирующая с его собственной рельефной, твердой мускулатурой. Его пальцы скользили вниз, к изгибу бедра, и он ощущал под ладонью идеальную, бархатистую кожу, которая, казалось, таяла от прикосновения.       — Не торопись. Дыши. — произнес Чонвон, и его голос был низким, бархатистым, успокаивающим.       Его рука совершала гипнотические круги, то перебираясь на внутреннюю поверхность бедра, заставляя Сону инстинктивно раздвигать ноги, то возвращаясь к животу. Он наслаждался не только тактильными ощущениями, но и самой картиной: как это нежное тело, откликается на каждый жест легкой дрожью. Он чувствовал под пальцами пульсацию крови, слышал, как дыхание омеги постепенно выравнивается, но остается глубоким и слегка прерывистым.       — Хороший ты, — пробормотал Чонвон больше для себя. — Очень хороший.       Его прикосновения были уже не голодными, а изучающими. Он словно заново открывал для себя каждую деталь: шелковистую кожу на боках, чувствительную впадину на пояснице, мягкий изгиб ягодиц. Он давал Сону отойти, но не выпускал его из своего поля, из-под власти своих рук.       Чонвон позволил этой тишине и медленным ласкам продлиться ровно столько, сколько было нужно, чтобы дыхание Сону из хриплых рывков превратилось в глубокие, все еще неровные вздохи. Пока влажный блеск в его глазах не сменился осознанным, тяжелым томлением. Пока его тело, расслабленное после оргазма, снова не начало тихо звенеть под прикосновениями альфы уже не от переизбытка, а от зарождающегося, нового голода.       Альфа видел это. Чувствовал, как мягкие мускулы под его ладонью снова начинают слабо напрягаться, как кожа на внутренней поверхности бедра становится горячее. Его собственное терпение, и так растянутое до предела, лопнуло с тихим, внутренним щелчком.       — Думаю, хватит отдыхать, — произнес Чонвон низко, и в его голосе снова зазвучала та властная нота, от которой по спине Сону пробежали мурашки.       Чонвон снова сполз вниз по телу омеги, но теперь его движения были целеустремленными, без промедлений. Его дыхание снова обожгло кожу лобка, но на этот раз он не стал задерживаться. Его большие руки крепко обхватили бедра Сону, раздвинув их шире, фиксируя в почти беззащитной позе.       Сону увидел, как Чонвон плюнул себе в ладонь, грубый, неприкрытый жест, от которого в жилах заструился лед и огонь одновременно. Но альфа не стал входить сразу. Вместо этого пальцы его влажной руки скользнули ниже, к все еще влажному, чувствительному входу. Первого прикосновения двух пальцев Сону ждал, затаив дыхание. Они были широкими, твердыми. Чонвон не стал вводить их сразу, а лишь провел подушечками по разгоряченным, опухшим складкам, собирая смазку, снова пробуя его на вкус своей кожей. Сону застонал, когда пальцы надавили на нижний край входа, едва не проникая, но все же нет.       — Чонвон... — вырвалось у него, полустон, полумольба.       В ответ альфа лишь глухо хрипнул. И наконец, медленно, с неумолимым, растягивающим давлением, ввел один палец внутрь. Влагалище Сону, все еще пульсирующее и сверхчувствительное после недавнего оргазма, сжалось вокруг незваного гостя тугой, горячей волной. Чонвон замер, давая ему привыкнуть, его взгляд был прикован к месту соединения. Потом он начал двигать пальцем, глубоко и методично, прощупывая внутренние стенки, находя те места, от которых дыхание Сону срывалось на высоких нотах.       Через мгновение, почувствовав, как омега приподнимает таз навстречу, Чонвон добавил второй палец. Боль от растяжения была острой, яркой, но тут же растворялась в волне густого, распирающего удовольствия. Пальцы альфы двигались внутри него уже увереннее, изгибаясь, находя ритм, который заставлял Сону терять остатки сознания. Звук был откровенно мокрым, неприличным, а Чонвон, казалось, изучал каждый сантиметр его внутренностей на ощупь.       — Готовишь для меня место, да? — прошептал Чонвон, и в его голосе звучало темное удовлетворение. Его пальцы на секунду вышли почти полностью, чтобы снова войти уже с большей силой, раздвигая, растягивая для себя.       Сону не мог ответить. Он мог только хватать ртом воздух и дергаться в такт этим растягивающим, разжигающим толчкам. И только когда тело омеги полностью расслабилось вокруг его пальцев, принимая их легко и влажно, когда Сону уже плакал от нетерпения, Чонвон наконец вывел руку. Он перестроился, вставая на колени между его ног, его тень накрыла Сону с головой. Одна рука все еще держала бедро омеги, а другой он направил к его входу себя. Затяжной стон, вырвавшийся из груди Сону заполнил комнату, когда широкая головка начала раздвигать его, проникая внутрь с неумолимой, растягивающей медлительностью. Чонвон, нависая сверху, не сводил с него глаз. Его лицо было напряжено от концентрации и сдерживаемой ярости желания, капельки пота выступили на висках. Он входил, останавливался, давая тканям Сону обхватить его, привыкнуть к новому, куда более внушительному объему, и затем снова продвигался глубже, миллиметр за миллиметром.       Омега видел, как зрачки Чонвона расширились, поглотив радужку, превратившись в черные бездны. Видел, как губы альфы приоткрылись в беззвучном стоне, когда он, наконец, вошел полностью, упершись самым основанием в дрожащее тело омеги. Глубина проникновения была ошеломляющей, Сону чувствовал, как его внутренности перестраиваются вокруг его твердого, горячего члена, как каждая складка и мускул вынуждены подчиниться, принять, обхватить. Распирающее ощущение полноты захлестнуло его, вытеснив все мысли.       Чонвон шумно выдохнул, его предплечья уперлись в матрас по бокам от головы Сону, их лбы почти соприкасались, дыхание смешалось. Он замер, наслаждаясь этим моментом абсолютного соединения, жгучей теснотой и судорожными пульсациями тела омеги вокруг себя. А потом начал двигаться, это были длинные, вымеренные, невероятно глубокие толчки. Он выходил почти полностью, заставляя Сону чувствовать холодок пустоты и потерю, а затем с той же неумолимой силой входил обратно, заполняя его до предела. Каждое движение заставляло матрас скрипеть, а в воздухе стоял густой, неприкрытый звук кожи о кожу, смешанный с хлюпающими звуками их соединения.       Сону обвил ногами поясницу Чонвона, притягивая его глубже при каждом толчке, его руки вцепились в напряженные мускулы спины альфы, ощущая, как они играют под кожей с каждым движением. Омега не замечая царапал спину того, сжимал плечи и захлебываясь новым стоном, когда Чонвон изменил угол, и следующий толчок попал прямо в ту чувствительную точку внутри, от которой все внутри вспыхнуло белым огнем. Его тело задрожало, глаза закатились.       Чонвон ухмыльнулся, уголок его рта дернулся в жестокой, удовлетворенной улыбке. Он сфокусировался на этом новом ритме, толчки стали быстрее, целенаправленнее, бьющий точно в цель с каждым проникновением. Его движения ускорились, загоняя Сону все дальше и дальше на гребень нового, нарастающего оргазма, который угрожал разорвать его изнутри.       Сону не мог больше сопротивляться. Беспощадный, точный ритм Чонвона, его глубокие толчки, стягивали все нити напряжения в его теле в один тугой, раскаленный узел где-то внизу живота. Он чувствовал, как приближается новый оргазм. Его ноги, обвивающие поясницу альфы, свело судорогой, пальцы впились в спину Чонвона так, что, казалось, порвут кожу.       — Я... я сейчас... — успел выдохнуть Сону, его глаза широко распахнулись, но уже ничего не видели.       Оргазм накрыл его с такой силой, что на миг выбил из реальности. Внутри все сжалось в серии быстрых, судорожных спазмов, влагалище молниеносно и ритмично обхватывало член Чонвона, выжимая из него волны жара и смазки. Тело Сону выгнулось дугой, голова откинулась назад, из горла вырвался долгий, сдавленный крик. Ощущение было всепоглощающим, разливающимся по жилам жидким огнем.       Но Чонвон не остановился. Даже когда тело под ним обмякло, захлебываясь в конвульсиях наслаждения, даже когда внутренние мускулы омеги, перевозбужденные и чувствительные, начали судорожно сжиматься вокруг его члена, альфа лишь глухо застонал, но не прекратил движений. Его бедра продолжали работать в том же неумолимом темпе, его член, твердый и требовательный, продолжал скользить внутри теперь уже сверхчувствительного, почти болезненно реагирующего на каждое прикосновение канала.       Для Сону началось странное, почти сюрреалистичное раздвоение. С одной стороны его тело все еще переживало отголоски оргазма, приятные спазмы постепенно стихали, оставляя после себя глухую, приятную усталость. С другой эта усталость и расслабление тут же наталкивались на продолжающееся вторжение. Ощущения стали острыми, почти невыносимыми, каждый толчок Чонвона теперь отзывался не сладкой болью предвкушения, а странным, чрезмерным давлением. Его внутренности, уже опустошенные и уставшие, протестовали. Чувствительность, недавно бывшая источником блаженства, превратилась в источник почти болезненного раздражения.       Он слабо попытался отодвинуться, но железная хватка Чонвона удерживала его на месте. Сону застонал уже не от удовольствия, а от перегруза. Его тело сигнализировало о завершении, о необходимости отдыха, о перенасыщении, но альфа игнорировал эти сигналы. Ему нужно было свое.       — Ч-Чонвон... подожди...— смог прошептать Сону, его голос дрожал.       Но альфа лишь наклонился ниже, его дыхание обожгло ухо.       — Терпи, — прорычал он, и в его голосе не было ни капли снисхождения, только первобытная, эгоистичная потребность. — Я еще не кончил.       Однако почти следом альфа поцеловал Сону, пытаясь хоть немного сгладить приносивший дискомфорт. Однако это продлилось не долго, губы Чонвона оторвались от его, и альфа снова глубоко, с хриплым стоном, вошел в него. Его движения стали хаотичными, теряли ритм, становились резкими и отчаянными. Он был на краю.       — Держись, — прохрипел Чонвон голосом, его лицо уткнулось в шею Сону, горячее, влажное дыхание обжигало кожу прямо над пахучей железой.       Сону почувствовал как зубы Чонвона впились в чувствительную плоть у основания шеи. Сону вскрикнул, его тело дернулось, но Чонвон держал его мертвой хваткой и зубами, и всем своим весом.       Чонвон наконец сделал последние, глубокие, судорожные толчки, вгоняя себя в него до самого основания. Он замер, весь напрягшись, и внутри Сону почувствовал мощную, горячую пульсацию. Член альфы вздрагивал, изливая в него поток семени. Каждая пульсация отзывалась странным, глубоким жаром в уставшей, переполненной матке омеги, заставляя его внутренности слабо, в ответ, сокращаться.       Чонвон издал долгий, низкий, сдавленный стон прямо в кожу его шеи, его тело обмякло, вся напряженность разом вышла из него, оставив только тяжесть. Зубы разжались, но на месте укуса осталась жгучая, пульсирующая боль и, без сомнения, темный, четкий след.       Они лежали так, слипшиеся, мокрые, тяжело дыша в такт. Чонвон все еще был внутри него, и Сону чувствовал, как последние капли тепла перетекают из одного тела в другое. Странная смесь облегчения, боли, опустошения и какой-то глубокой, животной удовлетворенности накрыла его с головой. Его тело, перегруженное, наконец получило разрешение отключиться. Сознание поплыло, уступая место темноте и тяжелому, глубокому дыханию альфы у его уха.

***

      Утро вломилось в комнату не светом, а тупой, пульсирующей болью, ввинчивающейся в виски. Сону проснулся первым, и первым же ощущением было желание умереть. Голова гудела тяжёлым, токсичным гулом, каждый удар сердца отдавался в черепе болезненным эхом. Сухость во рту была похожа на наждачную бумагу.       Он с трудом приподнялся на локте, и мир накренился. Тело заныло единым, несчастным стоном. Но помимо похмельного марева, была и другая боль, глухая, ноющая, сосредоточенная глубоко внизу живота. Мускулы пресса и внутренней поверхности бёдер болели, как после каторжной тренировки, а в области таза чувствовалась странная, непривычная пустота и ломота, будто его изнутри растягивали и не вернули в прежнюю форму. И было ещё одно ощущение, неприятное и липкое между ног. Сонное, отупевшее от боли тело медленно осознало: это высыхающая смесь его собственной смазки, слюны Чонвона и... семени. Мысль, острая и ясная, пронзила алкогольный туман. Сону резко обернулся.       Рядом глубоко и ровно дыша во сне, лежал Чонвон. Его торс был обнажён, мощная грудная клетка медленно поднималась и опускалась. На коже плеча и шеи виднелись царапины, следы его же собственных ногтей, Сону с отвращением осознал это. Лицо альфы в состоянии покоя казалось чужим, спокойным, почти безмятежным, таким непохожим на искажённое страстью и властью лицо, которое он помнил из клочьев памяти.       Сону замер, уставившись на спящего альфу. Несколько долгих, тягучих минут он просто буравил его взглядом, пытаясь собрать воедино рассыпающийся пазл реальности. В его голове стали мысленно всплывать эпизоды вчерашнего и чем больше он вспоминал, тем хуже ему становилось. Мысли об этом спонтанном, животном, лишённом всяких условностей сексе ударили его с новой силой, уже не через призму похмелья, а напрямую. Стыд, острый и жгучий, подкатил к горлу, но вместе с ним и тёмный, липкий ручеёк чего-то другого. Признания? Возбуждения? Ощущения, что что-то внутри сдвинулось, сломалось, и уже не встанет на место.       Сону медленно, стараясь не скрипеть пружинами, сполз с кровати. Холодный воздух ударил по липкой коже, заставив содрогнуться. Каждый шаг отдавался болью внизу живота. Ему нужно было в душ. Смыть с себя всё это. К счастью ванная комната находилась здесь же, ему не пришлось выходить на её поиски. Омега скользнул в душ, тёплая, а затем почти горячая вода стала бальзамом. Он стоял, уткнувшись лбом в прохладный кафель, позволяя струям смывать липкость и часть стыда. Но даже под водой он чувствовал лёгкую болезненность в чувствительной припухлости на шее. Он тщательно вымылся и с облегчением вышел, наскоро вытершись грубым полотенцем, висящим рядом.       Однако выйдя из душа он столкнулся с новой проблемой. Одежда. В тумане вчерашней страсти они раскидали её по всей комнате. Обнажённый, он бродил по спальне, выискивая свои вещи в полумраке, стараясь не смотреть на спящего Чонвона. Его чёрная, обтягивающая рубашка лежала на спинке кресла, вся помятая. Поднеся её к лицу, Сону сморщился: ткань пропиталась смесью его собственных феромонов, сладковатых даже сейчас, и густых, древесных духов Чонвона. Но, по крайней мере, её можно было надеть.       Она выглядела куда лучше, чем его трусы. Он нашел их под кроватью, совершенно промокшие и липкие на ощупь. Сону с брезгливой гримасой взял их кончиками пальцев. Надевать эту холодную, мокрую ткань на только что вымытое тело казалось кощунством.       В отчаянии, так и не натянув на низ ничего, он скрестил босые ноги от холода и неуверенности. Осторожно, тихо приоткрыл дверь в коридор и выглянул наружу, стараясь, чтобы из щели была видна только его верхняя часть тела. Может, в этом огромном особняке у кого-то из гостей найдётся пара чистых, сухих боксеров?       Омега несколько долгих минут высматривал хоть кого-нибудь, но здесь стояла мёртвая тишина, которую изредка нарушали отдалённые звуки возни где-то на кухне первого этажа. В какой-то момент твёрдые пальцы впились в обнажённые бёдра чуть ниже края рубашки и с грубой, непререкаемой силой потянули назад, обратно в сумрак спальни. Сону вскрикнул от неожиданности.       — Чем это ты занимаешься? — позади раздался хриплый голос Чонвона. Омега почувствовал, как чужие, горячие ладони без тени стыда начинают лапать его зад, скользя по ягодицам, нащупывая знакомую уже форму. — Ещё и в таком виде? Выставляешь напоказ?       — Эй… отстань от меня, — Сону, охваченный паникой и стыдом, резко развернулся и толкнул альфу локтем в грудь, заставив того на мгновение отступить и ослабить хватку.       Омега, красный как рак, обернулся к Чонвону. Тот стоял позади и встретил его взгляд медленной, хитрой ухмылкой. В нём читалось тёмное, властное любопытство и удовлетворение. Взгляд, который тут же устремился вниз, изучающе скользнув по его ногам, по краю рубашки, задраной при движении. Этот взгляд отозвался внизу живота Сону глухой, предательской пульсацией.       — Ты в моей рубашке выглядишь очень мило, — протянул Чонвон, его голос стал ниже, интимнее. Он сделал шаг вперёд, снова загоняя Сону к двери, прижимая его спиной к дереву. Тёплый запах альфы окутал его. Рука Чонвона легла на его бок, а затем без колебаний направилась прямиком к промежности, под подол. — Особенно, когда стоишь только в ней.       — А-ай! — Сону воскликнул, когда холодные пальцы без всякого предупреждения легли прямо на нежные, всё ещё чувствительные складочки его вагины. Чонвон не проникал внутрь, а лишь начал разглаживать их, грубовато, но настойчиво, изучая влажность, реакцию кожи. И сам альфа, не отрывая взгляда от его лица, медленно опускался на колени, его дыхание уже обжигало кожу на внутренней стороне бедра.       — Чонвон… нет… не надо, — смущённо, почти беззвучно залепетал Сону, пытаясь прикрыться руками, отодвинуться. Его протест был слабым, лишённым убедительности, разбивающимся о каменную уверенность альфы. — Хватит уже…       Но Чонвон его не слушал, его ухмылка стала шире. Он наклонился ближе, и в следующее мгновение Сону почувствовал знакомое, обжигающее прикосновение. Альфа снова пустил в ход свой блядский язык, проводя плоским, широким кончиком прямо по воспалённому, нежному месту. Из его горла сорвался предательский стон, а ноги подкосились. Альфа получив эту звуковую и физическую реакцию, продолжил свои движения. Теперь его язык работал целенаправленнее, нажимая, разглаживая, снова и снова проводя по тем же самым местам. Тело Сону, несмотря на отчаянный протест разума, уже откликалось, предательски размягчаясь, готовясь, выделяя ту самую влагу, которую так жадно вылизывал альфа.       Спустя час, молчаливый и напряжённый, Сону сидел на краю кровати, уже не в одной рубашке, на нём болтались чужие, слишком широкие в бедрах и длинные боксеры Чонвон достал откуда-то их не вдаваясь в подробности.       Сону механически жевал принесённые тем же Чонвоном остатки вчерашних яств: остывшую, заветрившуюся парочку роллов с лососем и несколько резиновых кусочков пиццы «Пепперони». Еда была безвкусной, похмельный язык почти не ощущал специй, но глотать что-то было необходимо, потому что желудок требовал еды.       Он сидел, отвернувшись к окну, спиной к Чонвону, который расположился у изголовья, опёршись спиной на стену, и курил, глядя куда-то в пространство. Смущение висело в воздухе густым, липким туманом. Каждый мускул в теле Сону помнил и похмельную слабость, и ноющую боль от вчерашнего, и тот унизительный, острый приступ у двери. Он дулся. За этот странный и ненужный «недосекс» с утра. Злился на самого себя, за то, что его границы оказались настолько призрачными, что их можно было снести одним влажным движением языка.              Но под всеми этими слоями стыда и досады копошился другой, более важный и тревожный вопрос, от которого сводило желудок сильнее, чем от холодной пиццы: А что теперь?              Какие у них теперь отношения? Они кто? Случайные партнёры по пьяной лавочке, которые теперь делают вид, что ничего не было? Или это что-то иное, раз альфа, проснувшись, пошёл искать ему трусы и еду? Зачем? Из чувства вины? Из собственнического инстинкта? «Ты в моей рубашке выглядишь очень мило» — эта фраза, произнесённая тем низким, обволакивающим голосом, отдавалась в памяти странным эхом.              Он боялся обернуться и встретиться с Чонвоном взглядом. Боялся увидеть там насмешку, безразличие или, что было хуже всего, то же самое тёмное, заинтересованное любопытство.