Побочный эффект метели

      Большой резиновый фаллос, холодноватый вначале, но теперь раскалённый от трения, глубоко входил в жаждущее тело Сонхва, заставляя его выгибаться навстречу, вытягиваясь в струнку. Он сжимал в пальцах скомканное одеяло под собой, и тонкая наволочка шелестела при каждом его движении. Тихие постанывания, больше похожие на прерывистый выдох, вырывались из его приоткрытых губ. Он двигался медленно, почти нерешительно, словно прислушиваясь к каждому новому ощущению внутри. Бедра его поднимались, чтобы встретить следующий толчок, а затем отступали, давая игрушке почти полностью выскользнуть, оставляя лишь растянутый, пульсирующий вход. Затем следовал глубокий, плавный ввод, заставляющий мышцы живота дрожать от напряжения. Резина, гладкая и упругая, с лёгким шипом скользила по его внутренним стенкам, находя тот самый угол, от которого по всему телу пробегали судороги сладкого предвкушения.       Свободной рукой Сонхва нащупал свой собственный член, твёрдый и влажный на кончике, и обхватил его, синхронизируя движения. Рука двигалась в такт с игрушкой, это были короткие, быстрые толчки в ладонь, которые совпадали с неглубокими, резкими тычками внутрь, а медленные, до головокружения, проводки вниз по стволу сопровождались глубоким, почти болезненным поглощением искусственного члена до самого основания.       Его дыхание стало громче, хриплее. На лбу и верхней губе выступили капельки пота. Каждый нерв в его теле был натянут, как струна, и центром всего этого напряжённого мира была эта резиновая плотность внутри. Он ускорил темп, и звуки в комнате изменились: к шелесту ткани и прерывистому дыханию добавился влажный, интимный шум, от которого жарко пылали щёки. Пружины дивана под ним начали тихо поскрипывать, выбивая чёткий, неприличный ритм. Взор его, затуманенный, был прикован к потолку, но он уже ничего не видел, полностью отдавшись на волю нарастающей волны, что копилась в самой глубине, там, где холодный силикон встречался с его дрожащим, живым телом.       Рука на одеяле вцепилась так, что побелели костяшки, а другая судорожно работала на своем жгуче-нежном участке плоти. Сонхва продолжал двигаться на резиновом члене, тот входил теперь короткими, резкими толчками, каждый раз задевая ту самую точку, от которой в висках пульсировало белым светом. В какой-то момент всё тело Сонхва выгнулось в немой судороге, рот открылся в беззвучном крике. Волна накрыла его целиком, смывая сознание в горячем вихре, через него прокатились конвульсивные спазмы, внутренние мышцы судорожно сжимали резиновую игрушку, а по животу растекались тёплые, липкие полосы. Он рухнул на пропитанное потом одеяло, грудь вздымалась, как у выброшенной на берег рыбы, а в ушах стоял гул.       Тишина, пришедшая на смену шуму, была оглушительной. Только тяжёлое, постепенно успокаивающееся дыхание. Резиновый член, выскользнув из расслабленного тела, мягко шлёпнулся на простыню. Омега лежал, глядя в потолок, ощущая, как жар медленно отступает, сменяясь привычной, прохладной пустотой.       К сожалению, так вышло, что к своим двадцати пяти годам, у Сонхва до сих пор не было партнёра. Не просто постоянного, а вообще ни одного. И это при том, что он был очень красивым, даже эффектным омегой с правильными чертами лица, осознанным, чуть холодным взглядом и той врождённой грацией, которая заставляла людей оборачиваться ему вслед даже на рынке. Он это знал, знал по восхищённым, а порой и жадным взглядам, по бесплодным попыткам завязать разговор. Это знание не делало его самовлюблённым, но формировало чёткое, незыблемое убеждение о том, что его альфа должен выглядеть не менее красиво.       Но жизнь текла по замыленному руслу небольшого городка, где каждый квартал знал историю соседского забора. Здесь все друг друга знали, и все альфы были наперечёт. Предложения, конечно, были. Но от кого? Сонхва отказывал вежливо, холодно, а иногда и со скандалом, за что и слыл стервой. Потому что да, ему было дело до внешности, до запаха, до чистых ногтей. Он при всём желании не был готов, как некоторые его знакомые, трахаться с вонючим, опьянённым дешёвым пивом мужчиной в грязной подворотне за гаражным кооперативом, лишь бы «снять напряжение». Это не было высокомерием, это банальная жалость к себе, уважение к собственному телу и та самая, глубоко въевшаяся уверенность: его красота заслуживает красоты же в ответ.       Разумеется, здесь не все были такими. Но они, увы, либо «не вышли лицом», как деликатно выражалась его тётя, либо, что чаще, уже были прочно и счастливо заняты. И в планах Сонхва, пусть он и отчаянно мечтал о прикосновениях, не было разрушать чьи-то браки, становиться постыдным секретом, шепотом за спиной чьей-то жены. Он видел, к чему это приводит, наблюдая за одной такой историей на соседней улице. Поэтому приходилось обходится этой дурацкой игрушкой. Она давала разрядку, снимала напряжение, но не могла рассеять тишину в слишком большой квартире и не заполняла то пространство в кровати, что по-прежнему ощущалось холодным, даже после такого жара. Удовлетворение было сиюминутным, почти техническим. А желание или даже тоска по другому человеку, так и оставалось тихим, ноющим фоном, который заглушался, но не исчезал.       Несколько долгих мгновений омега лежал, вглядываясь куда-то сквозь пространство. Сегодня у него был выходной — целый, свободный от графика, отданный на растерзание ему самому. Теоретически, это был день, когда можно позволить себе расслабиться: валяться до обеда, пока солнце не переползёт на другую сторону кровати, приготовить что-то сложное, с трёхэтажным соусом и нарезкой цветочками, просто делать что душе угодно.       Но для Сонхва не было на свете более тоскливых и однообразных дней, чем его собственные выходные. Ожидание, растянутое на десять часов. Люди вокруг радовались им, строили планы, смеялись в кафешках. Но не он. Его планы всегда упирались в стены этого дома. Единственное, чем он мог по-настоящему увлечься, помимо ублажения своего тела, была готовка. Однако готовкой он и без того занимался каждый день на своей работе. У него имелась своя забегаловка, где он готовил всё, что можно, от простых блюд, до чего-то более сложного. Его кофейню знали многие, но не многие знали о том, кто повар и владелец заведения. Сейчас он уже давно не был поваром и за него это делали хорошо обученные им же люди. Но пока что у него не было желания готовить.       Он перевернулся на бок, прижавшись лицом к прохладной подушке. Солнечный зайчик упрямо полз по стене, отсчитывая время, которое нужно было как-то убить. Мысль о прогулке вызывала лишь скуку, он знал каждый закоулок и каждый взгляд, который к нему прилипнет. Мысль о книге рассеивалась, не успев сформироваться. Даже резиновая игрушка, валявшаяся сейчас на полу, казалась не решением, а лишь очередным пунктом в этом бесконечном, пустом расписании одиночества. Выходной…день, когда его одиночество становилось не фоном, а главным действующим лицом, громким и неумолимым.       Провалявшись так еще с полчаса, ощущая, как пустота впитывается в поры, Сонхва с неохотой поднялся с кровати и босыми ногами направился в сторону ванной. Сегодня он позволил себе роскошь, налил полную ванну, добавив несколько капель дорогого масла с ароматом горького апельсина и сандала, которое берег для особых случаев, хотя особых случаев, по правде говоря, никогда не случалось. Он просидел в воде целый час, пока кожа на кончиках пальцев не сморщилась, нежась в теплой, почти горячей воде и наслаждаясь прохладной, пропитанной сывороткой тканевой маской на своём лице. Уход за кожей был одним из немногих ритуалов, приносивших ему почти медитативное удовлетворение. А ещё приятнее было после, вытеревшись насухо большим пушистым полотенцем, наблюдать в зеркале свое отражение: идеально ровный тон, ни единого изъяна, влажный блеск ухоженной кожи. В этой красоте была и гордость, и тихая грусть — словно он создавал шедевр, который никто не видел.       Где-то к полудню, когда солнце уже высоко стояло в зимнем небе, омега добрался до кухни. После ванны он накинул на тело шёлковый халат цвета тёмной хаки, дорогой, купленный в единственном приличном интернет-магазине. Мягкая ткань ласкала кожу, ложась на плечи и обвивая его модельную, подтянутую фигуру с той ненавязчивой элегантностью, которую он ценил. Парень открыл холодильник, и его взгляд скользнул по рядам идеально расставленных контейнеров, пакетов с зеленью, банкам со специями. В голове мелькали сложные варианты рагу из телятины с черносливом, паста с трюфельным маслом, тартар из тунца. Но энергия, необходимая для такого кулинарного спектакля, сегодня казалась недостижимой роскошью. Выбор в конечном итоге остановился на простой, почти спартанской яичнице с хрустящим жареным беконом. Пища без претензий для дня без радости.       Пока он доставал всё необходимое, в дверь вдруг кто-то постучал. Сонхва никого не ждал, поэтому первые минуты настойчиво игнорировал стук, предполагая, что там снова сосед, который притащил с собой пиво с предложением «весёлого» времяпровождения. Омега не мог доставить ему такое удовольствие и выйти в прихожую в этом красивом халате. Однако стуки продолжались, кто-то настойчиво тарабанил в дверь. Недовольно выдохнув, Сонхва пошёл к двери и не глядя в глазок, приоткрыл дверь.       К большому удивлению, на пороге стоял неизвестный ему молодой человек, плюс ко всему, это был красивый и высокий молодой человек. Сонхва, изначально вышедший с возмущением, мгновенно растерялся, так и застыв с приоткрытым ртом. Холодный зимний свет падал на лицо, подчёркивая резкие, почти выточенные черты. Пепельные волосы небрежно уложены, пряди спадают на лоб, создавая ощущение продуманного беспорядка, словно он не заботился о внешнем виде, но именно поэтому выглядит опасно притягательно. Тёмная одежда сидит на нём идеально, строгая, многослойная, с чёткими линиями, она делает фигуру собранной. Незнакомец ввглядел так, словно сошёл к нему прямиком со страниц какого-нибудь романа.       — Здравствуйте, прошу прощения за беспокойство, — начал тараторить парень, и его голос, низкий и приятный, даже в спешке звучал диссонансом с его внешностью. Он говорил быстро, как будто заученная речь вот-вот испарится, и он останется безмолвным. — Мне неловко такое спрашивать, но могу я зайду в дом и немного погреюсь, и заряжу телефон? Знаю, звучит странно, но не думайте, я не вор, просто моя машина сломалась на трассе в нескольких километрах отсюда, мне пришлось идти оттуда к ближайшему населённому пункту, и я ужасно замёрз.       Он обхватил себя длинными пальцами за предплечья, переминаясь нетерпеливо с ноги на ногу в дорогих ботинках, занесённых снегом. То самое ледяное обаяние, которым он был окутан секунду назад, слегка развеялось, обнажив вполне человеческую беспомощность. Однако он всё ещё оставался невероятно, вызывающе красивым, даже с покрасневшим от холода кончиком носа и взъерошенными ветром пепельными волосами.       Сонхва встрепенулся, с трудом освободившись от чар этой внезапной картины, и только сейчас заторможенно начал переваривать выдавленную информацию. История была откровенно сомнительной, пахла дешёвым криминальным сериалом и хоть этот человек был чёртовым красавчиком из самых дерзких его фантазий, Сонхва с глухой тревогой относился к мысли впустить незнакомого альфу в свою крепость одиночества.       — Как я могу быть уверенным, что ты не собираешься делать ничего странного или противозаконного?       Незнакомец выдохнул облачко пара, и в его темных глазах мелькнула тень усталой иронии.       — Если бы собирался, то не спрашивал разрешения зайти, — протараторил он еще быстрее, и в какой-то момент его длинные ноги, видимо, окончательно подкосились от холода или отчаяния. Он мягко, почти театрально, опустился на колени прямо на холодную плитку на крыльце, встав в молитвенной позе, сложив ладони. — Умоляю! Я честно не опаснее замерзшего щенка.       Сонхва растерянно захлопал длинными ресницами и огляделся воровато по сторонам, будто надеясь, что из-за его спины появится камера съемочной группы. Эта нелепая, сюрреалистичная сцена, прекрасный альфа на коленях в его скромной прихожей, не укладывалась в голове. Мысли путались: А вдруг соседи видят? А вдруг это какой-то розыгрыш? А вдруг…       — Ладно-ладно, так уж и быть, — сдавленно выдохнул омега, поддаваясь импульсу, сильнее всякой логики. Он потянул дверь на себя шире и практически самостоятельно втащил за рукав в дом незнакомца, опасаясь, что тот передумает или просто заледенеет на пороге.       — Спасибо большое! — ответил он с глубоким, искренним облегчением, отряхиваясь и осматриваясь быстрым, оценивающим взглядом, который ничего не упустил — ни чистоты, ни стиля, ни одинокого стакана в раковине. — Меня, кстати, Юнхо зовут. Чхве Юнхо. А тебя как, мой спаситель?       Он улыбнулся. Улыбка преобразила его строгое лицо, добавив лукавства и тепла, от которого у Сонхва ёкнуло под ложечкой.       — Сонхва, — коротко представился омега.       — Сонхва, чтож, будем знакомы.       Омега чувствовал растерянность и то, что его имя на языке этого человека звучит как-то по-новому, интимно. Он стоял посреди своей же прихожей, в роскошном халате, с внезапно поселившимся в доме красивым, загадочным незнакомцем, и понимал, что его предсказуемо тоскливый выходной только что полетел под откос самым непредсказуемым образом.       Юнхо наклонился, чтобы разуться, и Сонхва невольно задержал взгляд на его руках, длинных, с чёткими сухожилиями, с аккуратными, но не выхоленными ногтями. Замёрзшие пальцы плохо слушались, когда он пытался развязать шнурки на дорогих ботинках, поэтому процесс занял несколько минут, за которые Сонхва успел разглядеть незнакомца. Наконец, Юнхо выпрямился во весь свой рост, и омега вновь, теперь уже вблизи, поразился их разнице. Тень от высокого альфы почти полностью накрыла его. Он почувствовал, как по спине пробежал лёгкий, предательский трепет, и поспешно отогнал зарождающиеся в голове непристойные мысли, которые настойчиво лезли в голову при виде широких плеч и четкого силуэта, вырисовывавшегося под тонкой тканью свитера.       — Проходи на кухню, — сказал Сонхва, сделав шаг назад, чтобы создать хоть какую-то дистанцию, и жестом указал в сторону арки. — Я как раз собирался кушать. Раз уж ты здесь… присоединишься.       Он произнес это скорее как утверждение, чем вопрос, стараясь звучать нейтрально, хозяйственно, хотя внутри всё переворачивалось.       — Буду очень благодарен, — ответил Юнхо, и его глаза, казалось, действительно оживились, утратив часть ледяной сдержанности. Взгляд его скользнул мимо Сонхва в сторону кухни, словно он уже улавливал запахи или представлял себе еду. Он потоптался ещё секунду у порога, словно не решаясь ступить на чистый пол мокрыми носками, а затем, решившись, босиком направился следом за хозяином.       Сонхва шёл впереди, остро ощущая на спине тяжесть чужого взгляда. Шёлковый халат мягко шелестел при каждом шаге, облегая бедра, и он внезапно поймал себя на мысли, насколько уязвимо и… вызывающе он сейчас выглядит. — Ты пока присаживайся, я… мне нужно отлучиться на несколько секунд, — произнес Сонхва, и его голос прозвучал чуть выше обычного, выдав внутреннюю панику.       Не дожидаясь ответа, он практически сбежал в спальню, плотно прикрыв за собой дверь. Спиной прислонился к прохладному дереву, закрыв глаза. Сердце колотилось, как птица в клетке.       — Вот это альфа… — восторженно, почти беззвучно выдохнул он, глядя в пустоту. Образ Юнхо, его мокрые волосы, тёмные пронизывающие глаза, широкая грудь под свитером, стоял перед ним ярче любого воспоминания. Он сбросил с себя шёлковый халат, и ткань мягко шурша, сползла на пол. — Должно быть… у него кто-то есть? Конечно, есть. Такие не бывают одинокими.       Эта мысль, горькая и отрезвляющая, омрачила его, но одновременно и заземлила, вернув к реальности. Он почувствовал себя глупо, почти пошло, какой-то отчаявшейся шлюхой, которая пускает слюни на первого попавшегося красивого альфу, забредшего на её территорию из жалости или нужды. Он с силой тряхнул головой, как бы стряхивая наваждение, и натянул первый попавшийся комплект, уже не такой вызывающий, но всё ещё хорошо выглядевшей на его фигуре одежде. Омега глубоко вдохнул, пытаясь сосредоточиться на практическом: накормить, обогреть, помочь с телефоном. Всё остальное бред. И с этим решительным, хоть и хрупким настроем, он вернулся на кухню.       Юнхо стоял у столешницы, спиной к нему, разглядывая в руках свою промокшую насквозь, безнадёжную на вид зарядку. Он переминался с ноги на ногу, словно не решаясь испачкать или повредить что-то в этом чужом, идеально чистом пространстве.       — Эмм… Сонхва, — обернулся он, и в его взгляде читалась лёгкая неловкость. — Не окажешь ещё одну любезность? Можно воспользоваться твоей зарядкой? И ещё… мне бы принять душ. У меня руки до сих пор ледяные, да и в целом я, наверное, выгляжу как выброшенный на берег потрёпанный моряк.       Он попытался улыбнуться, но получилось скорее устало. В свете кухонной лампы теперь были видны следы усталости под глазами и настоящий, физический дискомфорт, который он старался скрыть за вежливостью.       Сонхва кивнул, собрав всю свою решимость, чтобы звучать спокойно и по-хозяйски.       — Да, я как раз собирался это предложить. Сходи в душ, согрейся как следует. Полотенца чистые, в шкафчике. Я пока разберусь с твоим телефоном, — он подошёл к розетке у стола и достал из ящика свою, аккуратно свернутую зарядку. — Вот. Иди, не стесняйся. Ванная прямо там, за спальней.       Он протянул провод, избегая встречи взглядом, но краем глаза отмечая, как плечи Юнхо слегка расслабились от облегчения.       — Спасибо, — просто сказал альфа, и в этом слове была такая искренняя благодарность, что Сонхва снова почувствовал тот предательский тёплый толчок где-то под сердцем.       Тот приблизился к розетке и поставил телефон на зарядку, после чего направился в ту сторону, в которую указал ему Сонхва, оставляя за собой шлейф кружащих голову каких-то сладких феромонов.       Опомнившись, Хва осознал, что непонятно в чём гость сейчас собирается ходить после душа и не дай бог он будет без верха. Это конечно будет из его влажной фантазии, но он тогда точно не выдержит. Омега снова прошмыгнул в свою спальню, тихо прикрыв дверь, и принялся лихорадочно рыться в глубине шкафа. Его собственная одежда, выстроенная в идеальном порядке, была на пару размеров меньше. Он отбрасывал узкие свитера и облегающие футболки, пока наконец в самом углу не нащупал что-то просторное. Это был старый, почти забытый тёмно-синий спортивный костюм из мягкого, поношенного хлопка, купленный когда-то на размер больше «для уюта» и благополучно забытый. Футболка к нему была хоть и широкой, но коротковатой. «Сойдёт», — прошептал Сонхва себе под нос, аккуратно сложив вещи в стопку.       Он осторожно постучал в дверь ванной, за которой булькала вода.        — Юнхо? Одежду оставляю за дверью, она правда возможно тебе будет мала, но другой нет..       Из-за двери донёсся приглушённый, искажённый плиткой голос:       — Хорошо, спасибо!       Сонхва отступил, будто от раскалённой поверхности, и быстро вернулся на кухню, стараясь заглушить в голове образ того, как за этой дверью сейчас…

***

      Спустя примерно час, который для Сонхва прошёл в приготовлениях уже не простой яичницы, а настоящего завтрака с тостами, авокадо и карамелизированным луком, Юнхо снова появился на кухне. Вид был одновременно сюрреалистичный и бесконечно милый. Одежда Сонхва сидела на нём, как детская: штаны едва доходили до щиколоток, обтягивая мощные икры, а манжеты свитера отчаянно пытались закрыть запястья. Широкие плечи напрягали тонкий хлопок, и казалось, ещё одно неловкое движение и швы не выдержат. Ему явно было тесно и не очень удобно, но он не жаловался, лишь слегка посмеивался над собой, поправляя короткие рукава.       — Чувствую себя персонажем комедии, — с лёгкой иронией признался он, усаживаясь на предложенный стул.       Сонхва, чтобы скрыть охватившую его смесь жалости и немого восторга, принялся укутывать гостя в приготовленные одеяла. Он накинул на него большое шерстяное одеяло в клетку, а сверху ещё один плед, помягче. В итоге из этого «кокона» торчала лишь голова Юнхо с высушенными феном и ставшими ещё более пушистыми пепельными волосами, и его кисти рук, которыми он благодарно удерживал край одеяла.       — Ты такой заботливый, мне повезло, что я постучался к тебе, — проговорил Юнхо, кутаясь в плед, наконец чувствуя окоченевшим телом тепло.       Сонхва смущённо улыбнулся, сосредоточившись на готовке. В процессе которой он немного собрал все свои мысли и решил приготовить что-то посложнее, раз уж он принимает сегодня гостей. А пока он нарезал овощи, поинтересовался.       — Ты… так и не рассказал, — осторожно начал Сонхва, — Как ты вообще оказался на нашей трассе? Мы не на туристическом пути.       Юнхо отпил воды, поставил стакан и вытер губы, в его позе появилась лёгкая усталость, смешанная с иронией над самим собой.       — А, это. Классическая история про «лучше бы я остался дома», — он вздохнул, откинувшись на спинку стула, отчего одеяло сползло с одного плеча. — Я ехал в Ривенсток. Ты знаешь такой город, в ста двадцати километрах отсюда?       Сонхва кивнул. Ривенсток был ближайшим более-менее крупным городом, местной «столицей» области, куда ездили за серьёзными покупками или в больницу.       — У меня там была деловая встреча. Не критичная, но важная. Я выехал рано утром, рассчитывая быть там к десяти. — Юнхо сделал паузу, и в его глазах мелькнуло раздражение. — Всё шло хорошо, пока не начался этот дурацкий снегопад. Видимость упала до нуля. А потом, километров за пятнадцать до вашего поворота, машина просто… захлебнулась и заглохла. Посередине абсолютно пустой дороги.       Он жестом показал, как всё произошло.       — Я думал, может, просто залило что-то. Попытался завестись раз, другой, десятый… Тишина абсолютная, ни гула, ни треска. И мороз, знаешь, этот мелкий, сразу начал пробирать сквозь даже хорошее пальто. — Юнхо нервно провел рукой по волосам. — Я позвонил в сервис, который был в договоре. Они сказали: «Эвакуатор сможет выехать только через три-четыре часа, погода, понимаете». Ждать столько в ледяной коробке без работающей печки… это был билет в больницу.       Сонхва внимательно слушал, покачивал головой и продолжал нарезать всё необходимое для блюда.       — Потом посмотрел на карту. Увидел, что ближайший населённый пункт это ваш городок, делать нечего решил идти. Рассчитывал дойти за час-полтора, найти какое-нибудь кафе, где можно отогреться и вызвать такси до Ривенстока. — Он горько усмехнулся. — Я, конечно, переоценил свои силы и недооценил эту метель. Дорогу замело, идти пришлось по большим сугробам вдоль обочины и с большим трудом. Телефон сел где-то на середине пути. А когда я наконец увидел первые дома… Честно, я уже почти не чувствовал ног. Шёл на автомате.       Юнхо замолчал, глядя в свою тарелку, будто снова видя перед собой бесконечную белую пелену.       — Я стучал в несколько домов на окраине. В одном не открыли, в другом какая-то бабушка выглянула, испугалась и захлопнула дверь. А потом… потом я увидел твой дом и вот… — вздохнул он, — Никогда в жизни я не оказывался в подобных ситуациях…       — Да уж, — снова покачал головой омега, — Будь я на твоём месте… наверное, сдался бы ещё в машине и начал строчить прощальные сообщения.       Он попытался пошутить, но шутка вышла плоской и слишком правдивой. Его собственная жизнь порой казалась таким же застрявшим в сугробе автомобилем, из которого он не решался выйти.       В кухне на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием бекона. Затем Юнхо внимательный взгляд скользнул по интерьеру кухни, который был безупречно чистой, стильной, но с налётом стерильной, почти музейной нежилости. Он разглядывал всё, пока омега не закончил наконец готовить, уставив стол всевозможной едой, подходящей для завтрака. Здесь стояла и тёплая каша, яичница с беконом, тосты с авокадом и парой кусочков форели, словом, Сонхва не жалел.       — А ты, Сонхва? — спросил он мягко, но прямо. — Кажется, живёшь один?       Вопрос повис в воздухе, невидимым холодком пробежав по коже. Сонхва замер на месте, а вилка, которую он нес к столу, остановилась на полпути.       — Да, — ответил он, и его голос прозвучал чуть резче, чем он планировал. — А что?       Он почувствовал, как внутри что-то сжимается, знакомое, защитное чувство, которое возникало всегда, когда кто-то пытался заглянуть за фасад его устроенной одинокой жизни.       Юнхо, казалось, не заметил или сделал вид, что не заметил, этой резкости. Он лишь слегка наклонил голову, продолжая изучать его.       — Просто интересно. Ты здесь по работе? Иначе я не пойму, — он сделал паузу, выбирая слова, но в итоге высказался прямо, с той самой бесцеремонностью большого города, которая резала по живому. — Почему такой красивый омега пропадает в этом захолустье.       Слово «пропадает» прозвучало как пощечина. Громко, болезненно, обнажающе правдиво. Сонхва на несколько долгих, тяжёлых мгновений стоял молча. Воздух словно сгустился, и даже аромат еды стал казаться приторным. Ему не просто не понравились эти слова, они задели самую больную, самую тщательно скрываемую струну. Он чувствовал, как краска стыда и гнева медленно поднимается к его щекам. Он хотел огрызнуться, сказать что-то вроде «а тебе-то какое дело?» или «здесь тоже люди живут, если ты не заметил». Но гордость столкнулась с той самой правдой, что сидела глубоко внутри и которую он сам себе признавал по ночам. «Пропадает». Да, это было точное и беспощадное слово для описания его жизни. Он не жил, он медленно, день за днём, растворялся в серой рутине этого места, как его краска для волос в воде.       — Прости…кажется, мне не стоило этого говорить, извини, — капитулировался почти сразу Юнхо, почувствовав возникшее между ними напряжение.       — Да, лучше ешь, — кивнул омега.       Парни принялись за еду и некоторое время молча ели, гремя вилками по тарелкам. Сонхва долго размышлял над этими словами.       «Пропадает»…       Он никогда всерьёз не думал о том, чтобы отсюда съехать, перебраться в большой мегаполис, где, как говорили, кипит жизнь и есть место для таких, как он. Мысль об этом казалась не просто пугающей, а противоестественной. Его родители были из тех крепких, молчаливых людей, что десятилетиями терпят все суровые условия жизни вдали от цивилизации, плохие дороги, скудный выбор, вечные сплетни, но ни за что не сдвинутся с привычного, насиженного места. Они боялись перемен, как огня, считая их ненужной роскошью и источником бед. «Хорошо там, где нас нет», эта фраза впитывались с детства, как вода в песок. И видимо, этот страх, эта осторожная, консервативная жилка передались и Сонхва. Даже его мечты о «красивом альфе» были привязаны к этому месту, он ждал, что такой появится здесь, волшебным образом, как принц из сказки. Идея самому отправиться на поиски казалась не смелостью, а безрассудством и предательством самого духа этой земли.       — Значит, ты живёшь в большом городе? — интересуется Сонхва.       Юнхо кивнул, не решившись сказать что-то ещё.       — И какой он?       Альфа рассказал ему о шумном городе, который никогда постоянно не засыпал, где тысячи людей куда-то всегда идут, тысячи машин, множество кафе, чтобы побывать в каждом и жизни не хватит, множество торговых центров с бутиками одежды, косметики и аксессуаров, про бесконечные улицы в которых можно легко потеряться.       Сонхва слушал его, не отрывая взгляда. Слова Юнхо рисовали в его воображении картины одновременно ослепительные и пугающие. Они вызывали животный страх перед неизвестностью, перед этой безликой, поглощающей массой людей и стекла, где можно раствориться без следа, но сквозь этот страх, словно солнечный луч сквозь толщу облаков, пробивалось другое чувство. В этих словах была жизнь. Настоящая, та самая, которой так не хватало в стерильной тишине его собственного существования. Здесь время текло, как застоявшаяся вода в пруду. Там, судя по всему, оно бурлило, как горная река и Сонхва правда хотелось испытать это на себе, но…что-то в глубине души словно его останавливало.       — Звучит… интересно, — наконец выдохнул он. Его собственный мир вдруг показался ему плоским, как открытка.       — Сонхва, — внезапно оживился Юнхо, его глаза заблестели с новым энтузиазмом. Он жестом очертил в воздухе нечто возвышенное. — Тебе обязательно нужно съездить в город! Хотя бы раз. Ты с такой внешностью, с такой… аурой, только и должен делать, что блистать где-то в высших кругах, на модных показах или в дорогих ресторанах! Ты просто создан для другой сцены, не для этой.       Комплимент был прямым, почти дерзким, и от него у Сонхва загорелись щёки.       — Ну… спасибо, — пробормотал он, опуская взгляд на свои руки. — Я… подумаю.       После еды Юнхо, к удивлению Сонхва, настоял на том, чтобы самостоятельно убрать и вымыть посуду. И теперь омега остался сидеть за столом без дела, наблюдая, как высокий, нелепо одетый альфа с ловкостью и аккуратностью хозяйничает на его кухне. Картина была сюрреалистичной и до странности… домашней. Мысли путались.       — И что будешь делать теперь? — тихо спросил Сонхва, ломая затянувшееся молчание. — Если хочешь… можешь остаться у меня. Пока не решишь что-то со своей машиной и пока не сможешь уехать.       Он произнёс это, и тут же в его сознании вспыхнул внутренний конфликт. Он предложил это из добрых побуждений, из простого человеческого сострадания? Или же им двигало это низкое, постыдное желание подольше побыть в компании этого красивого, неотразимого альфы? Попытать шанс, задержать его здесь, в своей паутине одиночества, и, кто знает, может быть… затащить в свою постель? Мысль о том, что он может воспользоваться бедой и временной беспомощностью другого человека, вызвала у него приступ тошноты. Он почувствовал себя грязным, мелочным, именно той «шлюхой», которой боялся стать.       — Правда, можно? — мгновенно обернулся Юнхо, его руки замерли в тазу с мыльной пеной. В его глазах вспыхнула такая искренняя, беззащитная надежда, что все грязные мысли Сонхва развеялись, как дым.       — Да, — кивнул омега, стараясь говорить увереннее. — Я, как ты заметил, живу один. А дом у меня просторный, и есть одна свободная спальня. Поэтому… почему бы и нет.       — Это просто замечательно! — воскликнул Юнхо, и его лицо озарила широкая, радостная улыбка, которая на секунду стерла с него весь налёт усталости и светской сдержанности. — Ты очень меня выручишь! Спасибо, спасибо огромное!       Он вытер руки о полотенце и, не сдержав эмоций, двумя большими шагами преодолел расстояние между ними. Наклонившись, он крепко, по-дружески обнял Сонхва, сидевшего на стуле. Омега нерешительно улыбнулся, ощущая сквозь тонкую ткань свитера тепло и силу чужого тела, запах своего же геля для душа, смешавшийся с ароматом Юнхо. Давно омега не ощущал этого приятного чувства.       — Но у меня есть условие, — вдруг проговорил Сонхва, поднимая взгляд и ловя взгляд Юнхо, который как раз вытирал последнюю тарелку.       Их взгляды встретились, скрестились в тишине кухни, и между ними мгновенно пробежала искра, странное, густое напряжение, электризующее воздух. Оно было настолько осязаемым, что Сонхва физически ощутил, как у него низ живота свела знакомая, сладкая и предательская судорога желания. В голове пронеслись обрывки мыслей, одна другой неприличнее. Он видел, как в глазах Юнхо тоже что-то мелькнуло, это любопытство? Ожидание?       — Поможешь убрать снег во дворе, — почти выпалил Сонхва, разрывая этот звенящий контакт. Он резко обернулся к окну, делая вид, что изучает сугробы, и почувствовал, как щеки и уши наливаются густым, огненным румянцем.       За его спиной раздался мягкий, облегчённый смешок, скорее похожий на выдох.       — Конечно, — спокойно ответил Юнхо, и в его голосе снова зазвучала тёплая благодарность. — За твою доброту я помогу со всем, чем смогу. В доме и за его пределами. Убирать снег это самое малое, что я могу сделать.       Сонхва лишь кивнул, не в силах обернуться, пока жар на лице не спал хоть немного.       Когда посуда была вымыта и расставлена по полкам с почти военной аккуратностью, Юнхо наконец смог уделить внимание своему ожившему телефону. Он устроился на диване в гостиной, и скоро оттуда послышались приглушённые голоса и его собственный, то усталый, то оживлённый рассказ: «Представляешь, я чуть не превратился в ледышку… Нет, нет, всё в порядке, меня приютил один очень добрый человек…»       Убедившись, что гость надолго погрузился в мир звонков и сообщений, Сонхва, словно тень, скользнул обратно в спальню. Сердце бешено колотилось, не столько от страха быть пойманным, сколько от накопившегося внутри напряжения. Все эти «пахабные мысли», как он сам их окрестил, клокотали в нём, требуя выхода. Образ Юнхо, его взгляд, его улыбка, его тело под той дурацкой одеждой, не выходил из головы, разжигая огонь пониже живота.       Он приоткрыл шкаф, и его пальцы нащупали в дальнем углу, под стопкой белья, знакомую гладкую упаковку. Резиновый член, его безмолвный, холодный заместитель. Чувство стыда накатило новой волной, но оно было слабее яростного, физического желания, которое толкало его вперёд. «Он же в соседней комнате… Это извращение…», — думал он, уже запирая за собой дверь ванной. Но его тело, возбуждённое самой близостью альфы, не слушало доводов разума. Он шумно выдохнул, прислонившись лбом к прохладной плитке. В голове снова всплыла картинка: он срывает с Юнхо этот дурацкий свитер, цепляется за широкие плечи, чувствует под пальцами горячую кожу… Омега сжал веки, пытаясь изгнать образ, но он только становился ярче. Ему чертовски хотелось секса.       Парень залез в ванную, закрепив игрушку на дне. Со скрипом откупорив флакон со смазкой, он нанёс её на игрушку с дрожащих пальцев. Затем, глубоко вдохнув, начал медленно насаживаться на неё, стоя, опираясь одной рукой о стену. Первое ощущение было, как всегда, неприятным, резкий холодок чужеродного материала, вторгающегося в тело. Он замер, давая себе привыкнуть, чувствуя, как внутренние мышцы судорожно сжимаются, а потом постепенно расслабляются, принимая знакомую форму. Но сегодня даже эта привычная игра не приносила облегчения. Она лишь подчёркивала пустоту, усиливая тоску по чужому теплу, по реальному весу на себе, по голосу, шепчущему на ухо. Каждое движение было пародией, жалкой имитацией того, чего он по-настоящему хотел, но боялся даже попросить. А за стеной, в гостиной, тихо гудел голос того самого человека, который стал причиной этого нового, невыносимого приступа желания и стыда.

***

      Ближе к вечеру, когда за окном сгустились ранние зимние сумерки, окрасившие снег в синевато-лиловый оттенок, двоица устроилась на широком диване в гостиной. Телевизор мерцал беззвучными кадрами какого-то старого голливудского фильма, служа лишь приглушённым источником света, который выхватывал из темноты контуры их лиц и блеск глаз. Никто из них по-настоящему не следил за сюжетом. Внимание было приковано друг к другу, к тому комфортному, почти осязаемому кокону, что сплелся вокруг них за день. Тишина была не неловкой, а тёплой, насыщенной, и нарушил её в итоге Юнхо, кивнув в сторону экрана.       — А знаешь, эта сцена, где он бежит по крышам… её снимали почти неделю, — произнёс он задумчиво.       Оказалось, что оба они не просто видели этот культовый фильм, а знали и любили его до мелочей. Разговор завязался легко, как будто они нашли общий язык, скрытый в плёнке и диалогах. Они спорили о мотивациях второстепенного персонажа, цитировали любимые моменты, смеялись над неудачными, по их мнению, спецэффектами. Слова лились свободно, без напряжения, создавая в полумраке комнаты свой собственный, уютный мирок.       Позже, когда на экране сменилась уже вторая лента, а за окном окончательно стемнело, разговор плавно сменил течение. Он перетёк от вымышленных вселенных к реальным, от персонажей к ним самим. Сначала Сонхва, осторожно, общими фразами, рассказал о своих родителях, об их жизни здесь, о своём детстве в этих стенах. Юнхо слушал внимательно, задавая редкие, но точные вопросы, и Сонхва ловил себя на том, что говорит больше, чем планировал, раскрывается легче, чем с кем-либо ещё. Затем очередь дошла до Юнхо. Он рассказал о своей семье, более динамичной, разбросанной по разным городам, о сложных, но прочных отношениях.       — А ещё… несколько месяцев назад я расстался с омегой. Долгие отношения, почти четыре года. Но… не сложилось. Оказалось, мы хотели разного от жизни.       Эти слова прозвучали в тишине комнаты с особой, пронзительной ясностью. Они висели в воздухе, и Сонхва почувствовал, как что-то внутри него сжалось, а потом расправилось, наполнившись целой бурей противоречивых чувств. Облегчение? (Значит, он свободен). Сопереживание? И тут же, немедленно, порочное, настойчивое оживление той самой мысли, которую он пытался задавить днём.       «Он свободен. Он сейчас один и он здесь». Мысль о сексе с ним, о том, чтобы перейти ту самую грань, из разряда невозможных фантазий вдруг перешла в категорию… теоретически возможных. Это было опасно, соблазнительно и невероятно пугающе. Его тело отозвалось на эту идею тихим, предательским трепетом. Но не сегодня.       Сонхва проводил Юнхо в его временную спальню, представляющую из себя небольшую, но уютную комнату, которая обычно служила кладовкой для воспоминаний и сезонных вещей. Он включил свет, и мягкий жёлтый луч выхватил из темноты покрытый пылью комод и пустые полки. Омега сразу же принялся за дело: снял старый чехол с матраса, встряхнул подушки у окна, достав из шкафа свежее, пахнущее лавандой постельное бельё.       Альфа пытался помочь, но только мешался под ногами, как большой, неуклюжий щенок. Он путался в углах простыни, неловко натягивал наволочку и постоянно повторял «дай я, пожалуйста» и «извини, я, кажется, только хуже делаю». Его благодарность была такой искренней и немножко беспомощной, что у Сонхва вызывало смесь умиления и той самой опасной нежности. Вид этого сильного, уверенного в себе мужчины, беспомощного в таких простых бытовых моментах, был невероятно обаятельным.       — Всё в порядке, — мягко отстранил его Сонхва, ловко заправляя угол одеяла. — Ты сегодня намучился. Садись, отдохни.       Но как бы сильно омега ни проникся к этому парню, их знакомство длилось всего один долгий, насыщенный день. Сонхва не был сумасшедшим и не питал иллюзий о мгновенном доверии. Поэтому, вернувшись в свою спальню, он, после секунды колебаний, тихо, но чётко щёлкнул защёлкой на двери, закрывшись изнутри. Звук был едва слышным, но в тишине квартиры он прозвучал как приговор. На всякий случай, убеждал он себя, лёжа в темноте и прислушиваясь к звукам из-за стены. Мало ли что. Мало ли кто он на самом деле.       Однако ночь прошла на удивление спокойно. Единственными звуками были скрип половицы в коридоре, когда Юнхо ходил в ванную, и затем полная тишина. Видимо, альфа спал как убитый, вымотанный пережитым стрессом и долгой дорогой. Сонхва же долго ворочался, пока наконец сон не сморил и его.       Весь следующий день Юнхо не было дома, он занимался своей машиной, потом отправился за покупками, чтобы купить временную одежду и несколько бытовых вещей. Альфа вернулся под вечер с двумя увесистыми пакетами. Он отнёс пакеты с продуктами на кухню, а тот, что с вещами, в свою временную спальню. Вернувшись в гостиную, он застал Сонхва сидящим в кресле у потухшего телевизора. Омега просто смотрел в темноту за окном, его профиль казался задумчивым и усталым.       Юнхо приземлился на диван напротив с характерным, уставшим выдохом, от которого пружины слегка взвизгнули. Он скинул тёплую куртку и провёл рукой по лицу.       — Твой городок, Сонхва… он очень… странный, — начал он, и в его голосе зазвучала лёгкая, усталая ирония.       Сонхва обернулся, вопросительно подняв бровь.       — Пока я выбирал носки и зубную пасту, я умудрился стать местной достопримечательностью, — продолжил Юнхо, слабо улыбаясь. — Косые взгляды из-за прилавка. Шёпот у полок с консервами. Одна бабушка у витрины с колбасами так на меня смотрела, будто я инопланетянин, который только что приземлился на её грядку с огурцами.       — Ну, к нам не часто городские заезжают, вот все и смотрят, — пожал плечами омега, поднимаясь с кресла.       — Сонхва, ты кажешься каким-то вялым, всё в порядке?       Омега планировал уйти, однако его гость явно был настроен на разговор, поэтому подумав, он опустился тоже на диван.       — Да, просто, кажется, до сих пор так и не проснулся нормально, — ответил Сонхва, проводя рукой по лицу, как бы стирая с него остатки сна. Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза на секунду. — Чувство, как будто я до сих пор во сне. Или в очень странном кино.       И это была правда. Весь день пронёсся как в тумане, реальность будто потеряла чёткие границы.       Юнхо практически моментально, без раздумий, подвинулся ближе. Не вторгаясь в личную зону, но сократив дистанцию до той, что предназначена для доверительного разговора. Несмотря на ранний подъём и целый день, проведённый в хлопотах и на морозе, альфа выглядел удивительно собранным. Его энергия, казалось, не иссякала; глаза горели любопытством и интересом, а не усталостью.       — А ты, я смотрю, соня, да? — спросил он, и в уголках его губ играла лёгкая, почти невидимая улыбка.       Сонхва лишь промычал что-то невнятное в ответ, не открывая глаз.       — А где ты работаешь? — спросил Юнхо, — Если не секрет, конечно. Просто интересно, чем занимается мой спаситель.       Сонхва наконец приоткрыл веки и взглянул на него. В полумраке гостиной лицо Юнхо было освещено лишь отблеском уличного фонаря, ложившегося резкими тенями на его скулы.       — У меня… своя забегаловка недалеко отсюда.       Лицо Юнхо озарилось искренним, почти детским удивлением.       — Ничего себе! — воскликнул он, и в его голосе зазвучало неподдельное восхищение, которое застало Сонхва врасплох. — Так ты, своего рода, бизнесмен этой глуши. Владелец заведения, это… должно быть круто.       — Из всего что здесь есть, думаю да.       Их разговор прервал звонок с телефона Юнхо, тот огляделся по сторонам выискивая мобильник и обнаружив, снял трубку. Разговор его начался с дружелюбных нот, по которым омега предположил, что тот общается с каким-то другом.       Сонхва от нечего делать тоже полез в телефон, спросил у работников его кафе, всё ли нормально и предупредил, что несколько дней будет отсутствовать. Он не хотел оставлять Юнхо дома одного.       — Сонхва, — позвал альфа. — Познакомься с моим другом.       Когда омега обернулся, то обнаружил, что фронтальная камера Юнхо смотрит прямо на него, а с неё на него смотрит какой-то молодой человек. На экране телефона лицо появляется близко, почти заполняя весь кадр, и первое, что цепляет взгляд Сонхва это тёплая, живая улыбка. Парень слегка наклонил голову, опираясь подбородком на руку, будто разговор для него важен и он никуда не спешит. Светлые волосы аккуратно уложены, мягкими прядями расходятся от пробора и обрамляют лоб, придавая образу ухоженность без излишней строгости. Кожа выглядит ровной и светлой, черты лица кажутся чистыми и гармоничными: аккуратный нос, чёткая линия челюсти, чуть приподнятые уголки губ. Внимательные и тёплые глаза смотрят так, словно между ними и нет экрана, они смотря прямо на Сонхва. В ухе заметны небольшие серьги, добавляющие образу дерзкой изюминки.       Он одет в тёмный пиджак и рубашку, из-за чего фон кажется ещё мягче и спокойнее, а всё внимание невольно концентрируется на его лице.       Сонхва, на секунду сбитый с толку, выдал первое, что пришло в голову, отбросив всю вежливость.       — Невероятно, — пробормотал он, всматриваясь в экран. — В большом городе действительно все такие красивые? Эй, парень, а можешь встать? Должно быть, какой-то подвох есть. Лишний вес? Или ты низкий? Что-то же должно быть не так.       Парень по ту сторону экрана замер, его брови взлетели к волосам от возмущения, но через секунду, будто движимый спортивным азартом или желанием доказать, он послушно поднялся, отступив от стола. Однако в маленьком экране телефона оценить рост было невозможно. Зато стало ясно одно, никакого лишнего веса у него не было, фигура была стройной и подтянутой.       — У тебя никакого такта, как бы тебя ни звали! — проговорил парень, уже опускаясь обратно на стул и осознав, что неосознанно подчинился приказу незнакомца. Его щёки порозовели от досады. — И кто здесь низкий!       — Значит, ты низкий? — усмехнулся Сонхва, выгнув одну бровь с вызывающим видом.       — Нет! — воскликнул тот, и его тёплые глаза заискрились уже не дружелюбием, а азартом спора.       Юнхо, наблюдавший за этой перепалкой, не выдержал и фыркнул в ладонь, пытаясь сдержать смех. От этого рука, держащая телефон, затряслась, искажая картинку.       — Ой, знаете что, мне аж в туалет приспичило от ваших дебатов, — прошептал он, делая преувеличенно страдальческое лицо. — Держи, — и он сунул телефон прямо в руки ошеломлённому Сонхва, после чего ретировался из комнаты с неестественной скоростью.       — Эй! — запоздало воскликнул Сонхва, но альфа уже скрылся в коридоре. Он снова взглянул на парня на экране, который теперь смотрел на него с немым вопросом, и шумно вздохнул. — И что прикажешь мне с тобой делать теперь?       Тот на экране прищурился.       — Ты ведьма?       — Чего?       — Раз не ведьма, то почему ты живёшь в этой глуши? Судя по рассказам Юнхо, там всё очень скучно. Обычно в подобных местах застревают только старики, которым некуда идти.       — Я не старый! — огрызнулся Сонхва, хотя чувствовал, как внутри что-то болезненно сжимается.       — Вот именно! — парировал незнакомец, его голос стал настойчивее, — Что же ты там делаешь? Ты там хоть кого-то знаешь своего возраста?       После этого вопроса Сонхва надолго замолк. Его взгляд потускнел, он отвернулся от экрана, уставившись в стену. Ему не нравилась эта тема. Не нравилось, что кто-то со стороны так легко ставит диагноз его жизни. Он и сам всё это понимал, но слышать это каждый раз, да ещё и от какого-то красивого, успешного городского парня, было не просто неприятно, а унизительно.       Он фыркнул, полный внезапной, глухой обиды, и просто отложил телефон экраном вниз на диван, игнорируя доносящийся из него приглушённый голос, который пытался что-то сказать, то ли оправдаться, то ли продолжить спор. Тишина в комнате длилась минуту. Потом из телефона, всё ещё лежащего рядом, донёсся тихий, но чёткий голос, лишённый теперь дерзости:       — Хэй… Ладно. Прости.       Сонхва сидел неподвижно, борясь с желанием просто уйти. Но что-то врутри, то ли любопытство, то ли упрямство, заставило его нехотя взять телефон и снова поднести его перед собой. На экране тот же парень смотрел на него теперь с виноватым, немного растерянным выражением.       — Ты… красивый, — сказал он просто, как констатацию факта, пытаясь, видимо, сгладить ситуацию.       Сонхва, всё ещё надутый, встретил его взгляд.       — Я знаю, — коротко, без эмоций ответил он.       К счастью в этот момент вернулся Юнхо и забрал из рук омеги свой телефон, наконец лишив его необходимости вести беседу с этим парнем.       — Ну что, вы с Хонджуном, кажется, поладили? — усмехнулся альфа, переводя взгляд с экрана на Сонхва и обратно.       — Нет! — в один голос, с одинаковым возмущением, выпалили Сонхва и парень на экране. Юнхо снова рассмеялся счастливым смехом, который, казалось, слегка рассеял тяжёлую атмосферу.       А позже попрощался с другом и отключил звонок.       — И что это было? — фыркнул омега, вздёрнув бровь.       — Мой друг Хонджун был несколько обеспокоен тем, с кем я тут протираю штаны вдалеке от дома, поэтому я решил ему и показать.       — Что за детский сад, — хмыкнул омега с неподдельным раздражением и поднялся с дивана. Он чувствовал себя ещё более надутым и раздосадованным, чем до того, как сел на него час назад. Он направился к своей спальне, к своему привычному уединению, чтобы переварить всё это в тишине.       — Сонхва! — альфа встал и быстрыми шагами перегородил ему путь в дверном проёме. Его лицо было серьёзным, а в глазах читалась та самая неловкость, которую он пытался скрыть шутками. — Прости. Кажется, все мои попытки… что-то сделать, сказать, заканчиваются сегодня полной неудачей. Я просто… я думал, это будет забавно, разрядит обстановку.       Юнхо неловко почесал затылок, отводя взгляд в сторону. Он стоял, огромный и вдруг такой неуверенный в этой узкой прихожей, поджав губы, с трудом подбирая слова.       — Я чувствую себя полным идиотом. Мне хочется хоть как-то отблагодарить тебя за твою доброту. Не словом, а делом. Скажи… что я могу сделать?       — Раз уж ты спросил… — проговорил омега понизив голос и изменив его тон.       Сонхва подцепил рукой рубашку Юнхо и повёл его к своей спальне, кусая губы в предвкушении. Всё его тело откликалось возбуждённой волной от мыслей о том, что он собирался сейчас сделать. Добравшись до кровати, он развернул Юнхо и толкнул его на матрас. Тот рухнул на спину с глухим «уфф», совершенно растерянный, широко раскрыв глаза. Сонхва не стал медлить. Он залез следом, на колени, и навис над альфой, опираясь руками по обе стороны от его головы. Его тёмные волосы упали на лоб, а взгляд пригвоздил Юнхо к месту.       — Кое-что ты всё же можешь сделать для одинокого и красивого омеги… — томным, бархатным шёпотом произнёс Сонхва, наклоняясь так близко, что его дыхание коснулось губ Юнхо. — Трахни меня.       Альфа непроизвольно, а может и специально, уронил свой взгляд на губы. Что-то щёлкнуло внутри, и растерянность на его лице стала таять, сменяясь другим, гораздо более тёмным и сосредоточенным выражением. Он медленно приподнялся на локтях, сокращая последние сантиметры между ними. Альфа сцепил их губы заветным страстным поцелуем.       Омега почувствовал волну облегчения, смешанного с головокружительным возбуждением. Он не против. Он хочет этого. Мысль пронеслась в его сознании яркой вспышкой, прежде чем его захлестнули ощущения. Юнхо целовался очень развратно, его язык пробился нагло сквозь губы, завладевая ртом, сплетая их языки и творил невесть что. Сонхва ответил столь же жарко, с тихим стоном, отдаваясь этому натиску, его собственные руки впились в плечи альфы, ощущая под тонкой тканью рубашки напряжение мощных мышц. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, наполненным лишь звуками их прерывистого дыхания и влажными звуками поцелуя.       В какой-то момент мир вокруг закрутился и Сонхва оказался теперь прижатым к мягкой постели, а альфа грузно возвышался над ним. Его тень накрыла Сонхва целиком, и в его глазах, смотревших сверху вниз, плясали отблески азарта и того самого, разбуженного желания.       — Ты сам сказал, — прошептал Юнхо тихо, голос его был низким, хрипловатым от нахлынувших эмоций. В этих трёх словах звучало и напоминание, и вопрос, и последняя проверка границ.       — Ничего не говори, просто делай, — ответил Сонхва, в торопях снимая с себя одежду. В его взгляде горела не только похоть, но и отчаянная надежда, что на этот раз всё будет по-настоящему. Что он не останется один на один со своей фантазией и резиновой имитацией.       Юнхо не заставил себя долго ждать. Его собственные пальцы, уже не такие неловкие, как с постельным бельём, присоединились к рукам Сонхва, помогая стянуть оставшиеся на омеге одежды. Каждое движение было медленным, намеренным, словно он снимал обёртку с драгоценного дара. Его взгляд скользил по обнажающимся участкам кожи с таким сосредоточенным, почти благоговейным увлечением, что от него у Сонхва перехватывало дыхание. И вот он лежал полностью обнажённый. Его тело, обычно скрытое под многослойной одеждой или ухоженное лишь для собственного взгляда в зеркало, теперь было выставлено напоказ. Идеально гладкая, бледная кожа отсвечивала под тёплым, приглушённым светом комнаты, будто перламутр. Каждый изгиб, каждая линия казались хрупкими и невероятно чарующими под этим новым, оценивающим взглядом.              Юнхо, сбросив на пол последние детали своей одежды, предстал во всей своей мужественной мощи, высокий, подтянутый, с широкими плечами. Вместо того чтобы сразу же перейти к главному, он наклонился. Его губы, тёплые и влажные коснулись кожи Сонхва нежно, припали к чувствительному месту на шее, чуть ниже уха. Это был не поцелуй, а скорее прикосновение, оставляющее после себя смазанный, горячий след, потом ещё одно и ещё. Омега вздрогнул, по его телу пробежала сладкая дрожь, это было впервые. Впервые чьи-то губы, чьё-то дыхание касалось его так, не холодный силикон, не его собственные пальцы, а живая, горячая плоть другого человека. Обилие новых, непривычно приятных ощущений обрушилось на него лавиной, и от этого было не просто хорошо это было ошеломляюще хорошо.              Альфа, казалось, наслаждался каждой его реакцией. Он не торопился, медленно спускаясь ниже, оставляя за собой цепочку поцелуев, словно нанося невидимую карту на его кожу. Его губы коснулись впадин ключиц, заставив Сонхва выгнуться. Затем спустились на плоскую, гладкую грудь, задержавшись на одном, а затем на другом соске, лаская их кончиком языка, пока те не затвердели, посылая острые, почти болезненные искры прямо в низ живота. И для Сонхва, который знал своё тело только в контексте функционального самоудовлетворения, это было откровением. Он лежал, раскинувшись, захваченный этим медленным, методичным покорением, и тихие, прерывистые стоны начали вырываться из его губ сами собой.              Губы альфы скользнули по реберной дуге, чувствуя, как под ними вздымается и опускается грудная клетка Сонхва в такт учащённому, сбивчивому дыханию. Достигнув плоского, напряжённого живота омеги, альфа провёл широким, влажным языком по всей его поверхности, от лобка до солнечного сплетения, ощущая, как мышцы пресса судорожно подрагивают под этим натиском. Пар от горячего дыхания смешивался с лёгкой испариной, выступившей на коже Сонхва, создавая интимную, животную атмосферу. Альфа продолжил спускать ниже, к заветному возбуждению, руки Юнхо скользнули под бёдра Сонхва, крепко приподнимая его, меняя угол, открывая доступ. Его дыхание теперь обжигало внутреннюю поверхность бедер, самую нежную кожу. Сонхва зажмурился, его пальцы впились в простыни, все его существо было сведено к одному жгучему ожиданию. И вот, наконец, губы альфы коснулись члена, твёрдого, пульсирующего, уже влажного на кончике. Это не было похоже ни на что, что Сонхва испытывал раньше. Тёплый рот обхватил его, и первое ощущение было таким интенсивным, что в глазах потемнело. Волна чисто физиологического удовольствия, острой и безоговорочной, смыла все мысли.       Юнхо не делал резких движений. Он работал медленно, глубоко, с уважением к реакции партнёра. Его язык скользил по напряжённому стволу, исследовал чувствительную головку, надавливал на уздечку, вызывая у Сонхва сдавленные хрипы. Слюна смешивалась с естественной смазкой, делая каждый следующий захват ещё более влажным, ещё более гладким. Сонхва потерял всякий контроль, его тело изгибалось само по себе, отвечая на каждое движение альфы. Звуки, которые он издавал, были сырыми, необработанными, хриплые вздохи, прерывистые стоны, имя альфы, вырвавшееся в момент, когда Юнхо заглотил его особенно глубоко, коснувшись задней стенки горла.              Альфа чувствовал каждую дрожь, каждый спазм в теле под ним. Он ускорил темп, одна рука продолжала поддерживать бёдра, а другая переместилась ниже, к зажатому, непроницаемому пока входу. Палец, смоченный в собственной слюне и смазке омеги, осторожно, но настойчиво начал надавливать на тугую мышечную ткань. Тело Сонхва на мгновение замерло, внутренние мышцы судорожно сжались, пытаясь отторгнуть вторжение, но волна удовольствия от стимуляции члена была сильнее страха. Он выдохнул, сознательно расслабляясь, принимая. Палец Юнхо медленно, сантиметр за сантиметром, вошёл внутрь, исследуя горячую, бархатистую внутреннюю поверхность. Ощущение было незнакомым, растягивающим, почти болезненным, но и невероятно наполняющим. Сонхва застонал, уже не в силах разобрать, от чего, от боли или от наслаждения. А когда Юнхо добавил второй палец, медленно растягивая, готовя его, боль смешалась с таким глубоким, животным удовлетворением, что слёзы выступили на глазах.              В комнате не осталось воздуха, лишь густой, тёплый пар, смешанный с запахом кожи, соли и чего-то дикого, первобытного. Сонхва не видел ничего, кроме тени над собой, не слышал ничего, кроме собственного громкого сердцебиения в ушах и прерывистого, влажного дыхания Юнхо. Его мир сузился до прикосновений, до ощущений, до этого медленного, неумолимого вторжения.       Юнхо отстранился лишь на мгновение, давая им обоим секунду, чтобы перевести дыхание. Затем его руки вернулись под бёдра омеги, приподнимая их ещё выше, меняя угол, открывая его полностью. Вес альфы, опустившийся на него, был не грузным, а властным, обволакивающим, как тёплое покрывало. Ноги Сонхва обвились вокруг сильной спины Юнхо, притягивая его ближе, глубже, в немом, отчаянном приглашении.              — Готов? — хрипло прошептал Юнхо, отрываясь на секунду, его губы блестели, а взгляд был затуманен желанием.              Сонхва кивнул, его горло было слишком сжато, чтобы издать звук. Его тело, уже разогретое и подготовленное, пульсировало в унисон с бешеным ритмом сердца. Каждая мышца, каждый нерв были напряжены до предела, ожидая главного.              Юнхо одной рукой направил себя, а другой продолжал мягко растягивать вход, готовя его к принятию. Кончик, смазанный естественной жидкостью и остатками слюны, упёрся в напряжённое мышечное кольцо. Сонхва вскрикнул коротко и резко, когда альфа стал медленно погружаться в него. Это было не похоже на палец, это была плотная, живая плоть, растягивающая его изнутри с непривычной, почти невыносимой полнотой. Боль, острая и жгучая, пронзила его, заставив на мгновение выгнуться дугой. Его ногти впились в спину Юнхо, оставляя красные полосы.              — Дыши, — приказал альфа низким, напряжённым голосом, сам замирая, давая телу под ним привыкнуть. — Дыши, Сонхва. Расслабься.              Сонхва пытался. Он захватывал воздух ртом, чувствуя, как его внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг вторгшегося тела. Боль была огненной, но под ней, глубже, уже начинало шевелиться что-то ещё, ощущение невероятного удовольствия от чувства наполненности, лишения пустоты, которое он так часто пытался заглушить резиной. Это было реально, невероятно, мучительно из-за первого раза, но реально.              Юнхо начал двигаться. Медленно, сантиметр за сантиметром, преодолевая сопротивление. Каждое новое проникновение сопровождалось волной боли, смешанной с нарастающим, странным удовольствием от самого акта растяжения, подчинения. Сонхва чувствовал, как его внутренности приспосабливаются, как мышцы, наконец, начинают не сопротивляться, а обхватывать, принимая форму. Когда Юнхо вошёл полностью, до самого основания, они оба замерли. Боль ещё пульсировала, но теперь её оттеняло нечто иное. Сонхва чувствовал каждую прожилку, каждый пульсирующий кровеносный сосуд внутри себя.              — Боже… — выдохнул Юнхо, его лицо было искажено наслаждением и усилием сдержаться. — Ты… невероятно тесен.              Затем он начал двигаться по-настоящему. Медленные, глубокие толчки, вымеренные и неумолимые. С каждым движением боль отступала, уступая место нарастающей волне чистого, физиологического экстаза. Тело Сонхва училось новым ощущениям: трению, которое зажигало нервы, которых он не знал; давлению в глубине, которое задевало что-то, от чего по всему телу разливалось горячее, сладкое оцепенение. Его собственный член, зажатый между их животами, тёрся о мускулистый пресс Юнхо с каждым толчком, посылая дополнительные разряды удовольствия. Звуки в комнате стали влажными, животными: шлепок кожи о кожу, прерывистые стоны Сонхва, низкие, хриплые выдохи Юнхо, смачный, интимный звук их соединения.              Альфа нашел ритм и угол, который заставил Сонхва взвыть. Внезапно, с одного особенно глубокого толчка, всё внутри него вспыхнуло белым светом. Это была точка, та самая, которую он иногда нащупывал игрушкой, но сейчас это было в тысячу раз интенсивнее. Каждое последующее движение било прямо по ней, выжимая из него неконтролируемые вопли, слезы, которые текли по вискам и смешивались с потом на подушке. Его тело перестало ему принадлежать. Оно било в конвульсиях наслаждения, внутренние мышцы судорожно сжимали альфу с новой силой, пытаясь удержать его внутри, продлить эти ощущения. Юнхо, почувствовав это, потерял остатки контроля. Его движения стали резче, быстрее, глубже, он вонзался в него с животной силой, каждый толчок доводя Сонхва до нового пика, не давая опуститься.              Оргазм наконец настиг его подобно извержению, по телу прокатилась волна, что вырвала из его горла немой, хриплый крик. Его тело выгнулось, будто от удара током, из груди вырывались сдавленные, бессвязные звуки. Его собственный член пульсировал между их тел, оставляя горячие, липкие полосы. Внутренние спазмы стали такими сильными, почти болезненными, сжимая Юнхо с непреодолимой силой. Это, в свою очередь, спровоцировало альфу. С низким, животным рыком, который больше походил на стон, Юнхо вогнал себя в него в последний, самый глубокий раз и замер, его тело напряглось в судороге высвобождения. Сонхва почувствовал горячий, жидкий толчок глубоко внутри себя, а потом жидкость, что наполнила его изнутри, заставляя его снова вздрогнуть в остаточных конвульсиях.              Альфа медленно, с глухим, влажным звуком, вышел из омеги. Юнхо с тяжелым, бессильным стоном свалился рядом на смятую простыню, его мощное тело обмякло, грудь высоко вздымалась, ловя воздух. Сонхва же просто… отключился. Его сознание, перегруженное шквалом новых, невероятно ярких ощущений, которые он так яростно жаждал все эти долгие, одинокие месяцы и годы, не выдержало нагрузки. Это не был сон, скорее полное, мгновенное отключение, словно кто-то выдернул его из розетки. Веки сомкнулись сами собой, тяжёлые, как свинцовые шторы. Последнее, что он смутно ощутил, это тепло разлившейся между его бёдрами липкой влаги, тяжесть собственных конечностей и далёкий, как сквозь толщу воды, звук собственного замедляющегося сердцебиения.              Он не знал, сколько времени провалялся в этом небытии. Возвращение к реальности было постепенным, будто всплывание со дна тёплого озера. Сначала он ощутил тяжесть, одеяла на себе, собственного тела, размякшего и лишённого всякого тонуса. Потом запахи, вокруг них витал резкий, животный запах секса, смешанный с потом и чем-то ещё, остатками парфюма Юнхо, теперь приглушённого и впитавшегося в кожу. Затем пришла боль, тупое ноющее чувство внизу живота и между бёдрами, напоминание о недавнем, грубом вторжении, но это можно было отнести к «хорошей» боль, знакомой по самым дерзким фантазиям, теперь воплощённая в жизнь.              Он приоткрыл глаза. В комнате царил полумрак, лишь слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, выхватывая из темноты знакомые очертания. Рядом, в сантиметре от его плеча, лежал Юнхо. Альфа спал, или, по крайней мере, его глаза были закрыты. Его лицо в покое выглядело моложе, без той напряжённой собранности. Ресницы отбрасывали длинные тени на скулы, губы были слегка приоткрыты, его дыхание теперь было ровным и глубоким.              Сонхва лежал неподвижно, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить эту хрупкую тишину. Его ум, медленно просыпаясь, начал анализировать. Физические ощущения были однозначны: удовлетворение, глубокая мышечная усталость, боль как доказательство реальности произошедшего. Но под этим слоем начинало копошиться что-то другое. Стыд? Нет, не совсем. Скорее, острое, почти паническое осознание уязвимости. Он был обнажён не только телом, он позволил этому человеку, незнакомцу по сути, увидеть его в таком состоянии, жадным, отчаявшимся, теряющим контроль. Он просил об этом, почти требовал.              Его взгляд скользнул по профилю Юнхо. Этот человек спит в его постели, в его доме. И теперь между ними была эта новая связь, выкованная из плоти и инстинктов. Что это значит для завтрашнего дня? Для того хрупкого равновесия «гость-хозяин», что было между ними до этого? Юнхо сказал, что хочет отблагодарить. Это и была благодарность? Или нечто большее? Или, что ещё страшнее, нечто меньшее, просто уступка желанию, физиологическая разрядка в рамках гостеприимства?              Сонхва чувствовал, как по его спине пробегает холодок, несмотря на тепло под одеялом. Он получил то, чего хотел, настоящий, захватывающий секс. Но теперь, в тишине после бури, он с ужасом понимал, что этого может быть недостаточно. Что эта физическая близость, вместо того чтобы утолить голод, только разожгла в нём новую, более опасную жажду, не просто тела, а внимания, тепла, продолжения. Жажду того, чтобы завтра утром этот человек не просто собрал вещи и ушёл к своей сломанной машине, а обернулся, улыбнулся и остался.              А что, если он этого не сделает?              Мысль была настолько мучительной, что Сонхва непроизвольно сжал веки, пытаясь снова ускользнуть в забытье, но сон не шёл. Он лежал, прислушиваясь к ровному дыханию рядом, к тиканью часов в гостиной, к собственному сердцу, которое теперь билось не от возбуждения, а от тихой, гложущей тревоги. Облегчение от исполненного желания растворялось, оставляя после себя осадок страха и огромной, зияющей неуверенности в том, что будет дальше.