honeyed petals, on my tongue

      Это начинается зимой.       В его владениях всегда царил холод, пронизывающий до костей, пока он не уходит в помещения, но здесь вид Му Цина на фоне снега, серебристых волос, развевающихся на ветру и обрамляющих его черты лица, заставляет его сердце биться чаще и посылает тепло от груди к кончикам онемевших пальцев.       Он отваживается подойти ближе, пряча нежную улыбку за поднятым воротником, чтобы хоть немного согреться, и останавливается на почтительном расстоянии, чтобы полюбоваться стройной фигурой Му Цина.       — Приятно, что ты навестил меня, — окликает Фэн Синь, выдыхая облачка пара. — Что привело вас сюда, генерал Сюаньчжэнь?       Му Цин заметно вздрагивает, оборачиваясь с румянцем на щеках, и Фэн Синь едва подавляет желание подразнить его, пока румянец не станет ярко-красным, потому что это нежное умиротворение — то, о чем он мечтал с тех пор, как они встретились.       — Не думаю, что мне нужно твое разрешение, чтобы куда-то ходить, — огрызается Му Цин, но, несмотря на резкие слова, его лицо смягчается, а губы изгибаются в подобии улыбки. — Генерал Наньян, вы всегда так обращаетесь с гостями? Пригласите меня внутрь, здесь достаточно холодно.       — Как пожелаете, генерал, — Фэн Синь не может удержаться, чтобы не поддразнить его, оборачивается и улыбается ему через плечо. — Пройдете за мной?       Ему не суждено увидеть, как на высоких скулах расцветает прекрасный румянец, но звук — тихий смешок, похожий на нежное начало весны, на пение птиц, но вдвойне приятней — Фэн Синь хочет запечатлеть этот звук в голове навсегда, хочет сохранить каждую улыбку на этих губах себе.       Дом небольшой, совсем не похож на величественный золотой дворец, но Фэн Синь обожает его уютную обстановку и ощущение обжитости. Он прожил здесь целую вечность в мире смертных, когда каждое его мгновение было посвящено поискам наследного принца.       Му Цин окидывает жилище беглым взглядом, на его потрясающе красивом лице появляется ухмылка.       — Размер не имеет значения, да? — и смеется над румянцем, заливающим шею Фэн Синя, и заходит в дом, будто ему здесь самое место среди безвкусной мебели и безделушек, которые копились годами.       Что-то расцветает у него в груди.       — Очень холодно, — ошеломленно бормочет Фэн Синь, отрывая взгляд от очаровательной улыбки, чтобы опуститься на колени перед очагом и вдохнуть жизнь в мягко тлеющие угли. — Никогда раньше такого не было.       Му Цин придвигается на дюйм ближе, протягивая пальцы к танцующим языкам пламени.       — Так тебе и надо. Вот на юго-западе все еще тепло, и там никогда не выпадает столько снега. Приходи как-нибудь, и ты поймешь, какая тут отвратительная погода.       — Это приглашение? — он улыбается и шутливо отвечает, в то время как сердце колотится в груди отрывисто и неровно даже для его собственного слуха. — Потому что если там теплее, я останусь на юго-западе до конца зимы.       Кончики ушей Му Цина красиво краснеют, и он отворачивается с резким «да делай, что хочешь», а это не значит «нет».       Он тихо смеется, идет на кухню и роется в шкафчиках, чтобы достать самый лучший чайный сервиз, который у него только есть. Ритм сердца отбивает тук-тук-тук, пульс громко отдается в ушах и… и он надеется, что Му Цин не слышит трепетного биения его сердца.       Вода закипает слишком быстро, и Фэн Синь наливает две чаши обжигающего чая, задерживаясь на мгновение, чтобы просто обхватить пальцами керамическое дно и погреть руки, а затем одергивает себя — подносит обе чаши к очагу, осторожно передавая одну в руки Му Цину.       — Ты правда так ненавидишь холод? — Му Цин делает глоток, никак не комментируя вкус. — Кто бы мог подумать, что великий Наньян станет жертвой не битвы, а стихии.       Фэн Синь бросает на него равнодушный взгляд.       — Если бы ты жил в месте, где каждую зиму выпадает ужасный снег, ты бы тоже возненавидел его.       — Тебе не обязательно здесь жить. В твоем дворце круглый год царит замечательная погода, — довольно очевидно замечает Му Цин. — Зачем так мучить себя?       — Почему сразу мучить, — он делает глоток, сразу же обжигаясь, а Му Цин смеется над ним. — Дворец слишком пустой, — говорит он и удивляется про себя, насколько это правда. — И коридоры слишком широкие, и потолки слишком высокие, и вообще холодно. По крайней мере, здесь у меня есть очаг.       — Тогда найди место теплее, — Му Цин дует на поверхность чаши, прежде чем снова начать пить. — Это ведь просто.       Изящный кадык Му Цина дергается с каждым глотком, и Фэн Синю хочется…       — А может, мне нравится каждое утро отмораживать себе яйца, — невозмутимо заявляет Фэн Синь, протягивая руки так близко к огню, что почти чувствует пламя на своей коже. — Нет, мне нравится здесь жить. Даже если озера замерзают на несколько месяцев раньше, в их тишине все равно есть что-то прекрасное.       — Может, ты мог бы… подумать о переезде, хотя бы на зиму. Подумай, может, на запад. Или… м-м-м, на юго-запад.       — Было бы здорово, — размышляет Фэн Синь. — Кого мне спрашивать? Не хочется навязываться.       Му Цин пристально смотрит на него, легкая морщинка на его лбу говорит о том, что он что-то не понимает — но разве он виноват? Му Цин говорит загадками, никогда не говоря, что именно он имеет в виду, но ждет, что Фэн Синь поймет его наполовину сформулированные мысли. Му Цин, возможно, и силен на поле боя, но ему катастрофически не хватает умения нормально обращаться со словами.       Он подносит чашу к губам, теплая жидкость согревает его изнутри, и со звоном ставит ее на стол.       — Ты зашел по какой-то причине? — Фэн Синь устраивается удобнее, растворяясь в теплом воздухе у очага. — Не могу представить, что ты пришел просто так, даже я бы не пришел, если бы не было необходимости. Какая-то нелепая сегодня погода.       Му Цин колеблется, на две секунды замирает и смотрит на него, лицо его искажается страдальческим выражением, которое Фэн Синь уже видел — видел, когда Му Цин сталкивался лицом к лицу с чем-то, с чем ему не хотелось сталкиваться — а затем отводит взгляд с отрывистым «нет, просто так».       — Хочешь сказать, что увидел снег и все равно решил прийти? Просто выпить чаю? — эта мысль согревает его сердце, Му Цин смотрит в ночное небо и думает о нем. — Никто не отважился бы идти через такой холод только ради того, чтобы поговорить.       — А мне, — Му Цин глотает, сжимая чашу дрожащими пальцами, — мне обязательно нужна причина, чтобы прийти к тебе в гости?       Мне нужна причина, чтобы прийти к тебе в гости?       Боже.       Фэн Синь прикрывает рот рукой, скрывая шок и сильный румянец, разливающийся по его лицу — да как он смеет… как смеет Му Цин останавливать его всего лишь десятью словами, слетевшими с его губ… как он смеет перехватывать дыхание, как он смеет… комната внезапно становится слишком маленькой, слова укутывают его, как теплый летний день.       — Хм, — его слова приглушены ладонью, Му Цин тоже покраснел. — Я… я… ты только что сказал…       — И что с того? — Му Цин устремляет на него сердитый взгляд, румянец разливается по его лицу, придавая безнадежно привлекательный оттенок. — Ч-что-то не нравится?       — Нет, все отлично, — Фэн Синь не может сдержать улыбку. — Все идеально, Му Цин.       — В любом случае, мне пора, — резко говорит Му Цин, исчерпав эмоциональную норму на этот год, а возможно, и на все оставшееся столетие. — Я… я обещал дянься, что я… я помогу ему, — говорит он, явно придумывая оправдание на ходу.       Фэн Синь протискивается вперед и с отчаянным криком «нет, останься ненадолго!» толкает его обратно на место. Он слегка паникует, не желая отпускать Му Цина.       — Ты столько прошел, было бы… было бы обидно, если бы ты ушел без… эм… без еды, или…       У него что-то подкатывает к горлу.       Он кашляет, чувствуя во рту инородный предмет, мягкий и похожий на бумагу, и выплевывает его на ладонь, чтобы посмотреть…       Лепесток?       — Ты заболел? — Му Цин смотрит на него с беспокойством, быстро скрывая его за пренебрежительной усмешкой. — Тебе лучше отсидеться дома. Уже холодает, а кто позаботится о тебе, если ты вдруг заболеешь? Береги себя лучше.       — Ничего страшного, — машинально отвечает Фэн Синь, сжимая в руке странный лепесток. — Я просто… ничего страшного. Пожалуйста, останься ненадолго.

⋆-⋆-⋆

      — Странно, — беспомощно произносит Линвэнь.       После нескольких мгновений молчания Фэн Синь моргает.       — И все?       — Что вы от меня хотите? — она перебирает свитки, кисть слишком быстро движется по странице. — Я не знаю, что это, и никогда не слышала о таком… недуге. Пока оно вас не убивает, я не вижу причин для беспокойства.       — В том-то и дело, — он выплевывает еще один лепесток, все еще бледный и ароматный, несмотря на то, что он буквально вылетает из его же легких, — это смертельно?       — Это просто цветочные лепестки, — рассеянно говорит она, уже переходя к следующему свитку. — Разве они могут навредить?

⋆-⋆-⋆

      Все начинается с легкого покашливания.       Ничего страшного. Возможно, он заболел, но это маловероятно, учитывая, что тело Бога войны, как говорят, идеально.       (Он не болел с тех пор, как был смертным).       Но покашливания быстро переходят в сухой режущий скрежет — Фэн Синь слабеет, ему приходится делать перерывы в патрулях, чтобы отдохнуть и отдышаться, чего ему никогда не приходилось делать раньше во всей его жизни. Он переводит дыхание, прислонившись к колонне своего дворца, запрокидывает голову и жадно втягивает воздух.       Как он мог забыть о чертовых цветах?       Каждый раз, когда он видит резкие черты лица Му Цина, каждый раз, когда он слышит его смех, каждый раз, когда он стоит рядом с Му Цином, из его глупых легких вырываются лепестки и…       Это может быть проблемой, думает он.

⋆-⋆-⋆

      Пэй Мин, как истинный любопытный Бог Любви, узнает первым.       Они сражаются, не доставая клинки из ножен и затупив стрелы, чтобы свести к минимуму урон, но их удары по-прежнему сокрушительны, учитывая их физическую силу. Следующий удар Пэй Мина пришелся ему прямо по ребрам, и Фэн Синь захрипел, когда воздух выбило из его легких, а из горла посыпались лепестки.       Его рвет, он сгибается пополам, и лепестки осыпаются с его губ — он смутно слышит «какого черта», Пэй Мин подхватывает его, резко кладет ладонь между лопаток, чтобы помочь, пока он выплевывает бледные цветы.       Фэн Синь рвется из его хватки, внезапно смущаясь, одной рукой вытирает слюну с подбородка, а другой отмахивается от него.       — Это цветы?       — Это не твое дело, — Фэн Синь растирает лепестки на мелкие кусочки каблуком сапога, скрестив руки на груди. — Мы закончили?       — Тебя прокляли? — голос Пэй Мина обретает деловой оттенок, и вся шутливость исчезает из его тона. — Кто тебя проклял? Демон? Ты трогал что-то, чего не должен был трогать? Когда это началось? Ты в порядке?       — Ничего страшного, — он снова кашляет. — Это… я не знаю, что это, но это пройдет. Надеюсь.       Пэй Мин смотрит на цветы, и ужас мелькает на его лице.       — Ох, — Пэй Мин вздыхает, хватая его за запястье, и пускает духовную энергию, ища корни цветов. — Скажи, когда это началось… было что-то странное в том… в том, когда это началось…       — Что это с тобой? — Фэн Синь отшатывается:       — Что ты делаешь?       — Му Цин был рядом, когда у тебя появился кашель?       Фэн Синь в замешательстве наклоняет голову, потому что да, так все и началось, в тепле его дома, когда Му Цин не то чтобы улыбался ему, но и не хмурился.       — Как ты узнал?       — Черт, — выплевывает Пэй Мин, и страстность, стоящая за этими словами, заставляет Фэн Синя инстинктивно отпрянуть, — черт, Фэн Синь, мне так жаль, прости, я не… я не думал, что оно затронет именно тебя, прости меня…       — Ты в порядке? — встревоженный Фэн Синь наблюдает, как Пэй Мин проводит руками по своим идеально уложенным волосам, выдергивая их из-под гуаня. — Что не так? Я умру?       (Так они и сидят, забыв про оружие, скрестив ноги, в пыли тренировочного поля.)       — Оно не должно было быть болезненным, — сокрушается Пей Мин. — Это должно было быть признанием в любви, и… должно было быть… я создал его, когда Шу-шисюна пригласила на свидание простая смертная, и я, несмотря на ревность, хотел показать, что моя любовь всегда будет сильнее, чем ее, поэтому я… я признался ему.       Фэн Синь морщится.       — И как?       — Он отверг меня.       — Прости, — бормочет Фэн Синь, похлопывая его по спине.       — Это уже в прошлом, — Пэй Мин пренебрежительно машет рукой. — Я, очевидно, не послушался и попробовал снова, но, вооружившись цветами цвета слоновой кости, сорванными с самой высокой северной вершины, — он смеется, коротко и немного грустно. — Он снова отверг меня.       Кто бы мог подумать, что у Бога Любви могут быть такие проблемы?       — Два отказа — это слишком для моей гордости, — Пэй Мин смотрит вдаль, на его лице виднеется что-то похожее на тоску. — Я проклинал любовь, которая принесла мне столько боли. Почему цветы? Потому что букет, который он бросил на землю, разросся в груди, когда мое сердце разбилось, но я не хотел, чтобы это переросло в болезнь, просто так получилось. Просто так получилось…       Фэн Синь массирует горло, думая, как, черт возьми, работает это проклятие. Как? Вот как?       — Линвэнь сказала, что никогда не слышала о такой болезни, — начинает Фэн Синь, но при этих словах лицо Пэй Мина искажается, будто занавес закрывает его обычно спокойные черты, и Фэн Синь быстро замолкает.       — Я не говорил ей, — коротко отвечает Пей Мин, давая понять, что разговор окончен.       (Это огорчает и все такое, но Фэн Синь не хочет продолжать кашлять цветами в обозримом будущем только потому, что его глупое сердце решило, что Му Цин никогда не полюбит его в ответ. Это правда, но… есть сотни, тысячи людей, которым, вероятно, нравились другие люди, так почему же цветы проросли только у него?)       — Ну? — Фэн Синь прочищает горло, проглатывая очередной цветок. — Как мне избавиться от них?       На лице Пэй Мина явно читается дискомфорт.       — Дело вот в чем…       Фэн Синь в полной заднице.       Му Цин, когда Фэн Синь вытащил его из лавы, запнулся на слове «друзья». Под угрозой неминуемой смерти он не мог произнести эти слова, не став краснее окружающей их магмы.       — То есть, — шепчет Фэн Синь, осознавая весь ужас своего положения, — он должен сказать, что любит меня? Я, видимо, скоро умру, — сухо говорит Фэн Синь, массируя стесненную грудь, будто это что-то изменит.       — Я могу убрать цветы и по-другому, — успокаивающе похлопывает его по спине Пэй Мин. — Я всегда могу просто вырвать корни из твоих легких, убрать их, но, — поспешно добавляет он, видя, как оживляется Фэн Синь, — могут быть… последствия.       — Какие, например?       — Я делал это всего один раз, поэтому, во-первых, могу повредить твои легкие, и поскольку цветы питаются твоими чувствами и духовной энергией, возможны два основных последствия. Я точно знаю, что ты потеряешь чувства, но еще ты можешь потерять часть духовного ядра, — Пэй Мин морщится, бросая на него настороженный взгляд.       Потеря чувств?       — Я не хочу, но я… могу, — продолжает Пэй Мин, но Фэн Синь думает только о том, что… он потеряет чувства?       Как ему потом жить, как ему находиться рядом с Му Цином, зная, что он избавился от…       Потому что Му Цин хоть и не отвечает ему взаимностью, но он дорожит каждым мгновением, проведенным вместе. Он пытается представить, что, вернувшись в свой смертный дом, сядет рядом с Му Цином, сгорбившись у очага, а в груди у него не появится обжигающего тепла, пытается представить, как сражается бок о бок с ним, не чувствуя жгучей тоски…       — Нет, — говорит Фэн Синь и сам удивляется тому, насколько твердо произносит это.       Пэй Мин выглядит так, будто ожидал именно этого.       — Значит, ты собираешься признаться ему?       И сказать Му Цину — «я люблю тебя».       Фэн Синь может. Он может ворваться во дворец Сюаньчжэня, схватить Му Цина за руку и притянуть к себе, может прошептать ему на ухо эти три слова и позволить миру рушиться, пока он ждет ответа…       Но это будет ложью.       Сказать Му Цину «я люблю тебя», просто чтобы спасти свою жизнь?       — Тоже нет, — медленно выдыхает Фэн Синь, закрывая глаза. — Не думал, что умру так скоро.       Ветер начинает усиливаться, и Пэй Мин смотрит на него с абсолютным ужасом.       — Фэн Синь, — выдыхает Пэй Мин, голос его дрожит от чего-то похожего на тревогу, — ты… ты сейчас серьезно?       Фэн Синь делает глубокий вдох, последний безболезненный вдох за долгое время.

⋆-⋆-⋆

      — Фэн Синь, пожалуйста, — Пэй Мин чуть не споткнулся, спеша за ним, — ты же не серьезно, ты должен сказать ему, ты не можешь умереть!       — Мне не нужно твое мнение, — и Фэн Синь прикрывает рот рукой, когда начинает кашлять, цветы сминаются в его ладони, пара лепестков падает на пол. У него болит горло, постоянная боль, которая, кажется, не проходит уже целую вечность. — Не лезь в то, что тебя не касается.       — Не упрямься, — шипит Пэй Мин, хватая его за запястье и дергая, заставляя Фэн Синя споткнуться, — и… я виноват, конечно это меня касается!       Плечи Фэн Синя трясутся от усилий подавить кашель. Он выплевывает цветы на ладонь и прячет их в карман мантии, чтобы потом выбросить.       — А я говорю, — говорит он слегка дрожащим голосом, — что не касается.       — Если ты не собираешься рассказывать ему, тогда… расскажу я! — в голосе Пэй Мина появляются нотки отчаяния. — Я же могу! Я могу, а если ты не позволишь мне это сделать, я сам уберу цветы…       — Отпусти меня, — рычит Фэн Синь.       Пэй Мин колеблется, сжимая запястье Фэн Синя.       — Я не могу дать тебе умереть.       — Это не твоя проблема!       Пэй Мин хватает его за шиворот, рывком дергая вверх, его лицо оказывается так близко, что он наверняка чувствует сладкий цветочный запах.       — Ты примешь мою помощь, если у тебя есть хоть капля уважения ко мне, как к старшему боевому брату, ты должен…       — Если ты хочешь помочь, тогда избавь меня от этой болезни!       — Я не могу! Она уже зародилась, и я не могу просто отменить ее, как бы сильно я ни хотел…       — Тогда ты ничем не можешь помочь, — выплевывает Фэн Синь, отталкивая Пей Мина дрожащей рукой. — Перестань умолять, выглядит жалко.       Пэй Мин встряхивает его, на его лице что-то похожее на ярость, тонкая маска, скрывающая животный страх.       — Я ответственен за эту болезнь!       — О какой еще ответственности ты говоришь? — он едва ли не смеется, потому что когда это Пэй Мин брал на себя ответственность? — Просто забудь! Мне уже плевать! Тебя это не касается, так что просто…       — Как ты мог подумать, что…       — Отпусти меня…       Ослепляющая боль — он отшатывается, прижимая руку к горячему лбу.       — Ты меня головой ударил? — Фэн Синь осторожно прижимает холодные кончики пальцев к переносице. — Ты серьезно?       Пэй Мин поднимает голову так, что их глаза оказываются на одном уровне, а выражение его лица кричит: надо будет — я сделаю это снова.       — Ты не можешь сейчас трезво мыслить, — говорит он на удивление спокойно, учитывая, как кричал минуту назад. — Успокойся, а потом попробуй еще раз.       Он прерывисто вздыхает, все еще стоя на цыпочках, когда Пэй Мин крепче сжимает его воротник.       — Мне не нужна твоя жалость, — шепчет Фэн Синь, подавляя очередную волну цветов. — Это мое решение.       Пэй Мин выглядит так, словно его ударили, его дыхание прерывается от горя.       Он медленно опускает голову.       — Если ты так хочешь, — бормочет Пэй Мин, и его руки опускаются.

⋆-⋆-⋆

      Звезды по-прежнему появляются в ночи, раскинувшись на небесном просторе во всем своем великолепии — искорки света, бриллианты неба, и все же они бледнеют по сравнению с галактиками, которые Фэн Синь видит в глазах Му Цина.       (Он просто любит его.)       Фэн Синь — дурак, но дурак влюбленный и эгоистичный до глубины души. Иногда, лежа ночью без сна, он думает о звонком смехе, о том, как проводит пальцами по серебристым волосам. Когда он чувствует себя особенно смелым, он думает о том, как будет держать Му Цина в своих руках или будет в безопасности в объятиях Му Цина. Когда он выглядывает с балкона, полупьяный от вин, найденных во дворце, он иногда думает о том, как Му Цин любит его, запечатлевая на его губах легкие, как перышко, поцелуи…       Но это неважно. Ему никогда не удастся осуществить хотя бы одну из своих мечт.

⋆-⋆-⋆

      Весна приходит и уходит, а Фэн Синь все еще влюблен.

⋆-⋆-⋆

      Наступает лето.       — Му Цин, — говорит он в качестве приветствия, вместо «я люблю тебя».       — Фэн Синь, — отвечает Му Цин с максимально нейтральным выражением лица, — пойдем.       (И Фэн Синь пошел бы за этим Богом куда угодно, в преисподнюю, на бесплодные пустоши забытых городов — Фэн Синь пошел бы за Му Цином, куда бы тот ни повел, лишь бы еще немного побыть рядом с ним.)       — Куда мы? — спрашивает он, шагая следом за ним, — тебе что-то от меня нужно?       Они появляются в мире смертных, стоя на границе юго-запада и юго-востока, и Му Цин указывает на что-то вдалеке.       Он прищуривается — что это?       Все усыпано цветочными лепестками, падающими с идеально голубого неба — они покрывают юго-восток, и когда Фэн Синь осторожно ступает на тропинку, цветы доходят ему до середины икр — цветы, везде цветы, слишком много цветов.       — Я думал, когда весна пройдет, они пропадут, — Му Цин хватает один лепесток прямо в полете. — Но, кажется, их только прибавилось. Они падают только с твоей стороны.       Его дыхание учащается с каждой секунды — как, что, почему?       — Цветы, да? — бормочет Фэн Синь, стараясь говорить спокойно, чтобы не выдать свою панику. — Интересно, почему. Может, какой-то новый демон? Ты не замечал таких?       Очень неубедительная отговорка, но Му Цин кивает.       — А я хотел спросить у тебя. Думаю, ты должен знать о том, что происходит на твоей территории, — теперь Му Цин просто поддразнивает его, на его губах светится игривая ухмылка…       Лепесток падает на волосы Му Цина, нежно-розовый, на чистом великолепном серебре, и Фэн Синю хочется смахнуть его, подойти ближе и поцеловать в щеку — потому что Му Цин, окруженный лениво падающими лепестками, на фоне ясного неба — он невероятно красивый, и Фэн Синь с абсолютной уверенностью может заявить, что любит.       Он кашляет, выплевывая цветы на ладонь, готовясь спрятать их в рукав, как и всегда, как вдруг ему становится больно.       Лепестки окрашены в красный.       Только не это.       — Я разберусь, — машинально отвечает Фэн Синь, его мозг отключается при виде кровавого лепестка, потому что он думал, что у него больше времени. Он подхватил эту чертову болезнь всего пару месяцев назад, не может быть, чтобы она развивалась так быстро. — Да, если появился демон, я… да. Я найду его.       Лепесток падает ему на плечо, и у него перехватывает дыхание, когда он видит цветы, море цветов… он разворачивается, чувствуя, как неприятно сжимается грудь.

⋆-⋆-⋆

      Пэй Мин растирает окровавленный лепесток между пальцами.       — Прошло всего четыре месяца, — повторяет Пэй Мин. — Прошел всего один сезон, как…       — Хотел бы я знать! — его руки не перестают трястись, но он пытается унять дрожь. — Я не… почему… на юго-востоке цветы сыпаться начали, это нормально? Я спустился, а там везде цветы…       — Ты — покровитель юго-востока, — Пэй Мин продолжает смотреть на лепесток, ворочая его в руке. — Твоя духовная энергия связана с твоей землей, и это объясняет появление там цветов, но не объясняет, почему твое состояние так быстро ухудшается. Я думал, у тебя в запасе десятки лет, Фэн Синь, а теперь это.       Фэн Синь опускается на колени, дыхание становится прерывистым.       — Цветы питаются твоими чувствами, так что, может быть, — Пэй Мин смотрит на него с мольбой в глазах, — нужно убрать предмет любви из твоей жизни, и тогда, может быть, ты проживешь дольше. Не подходи к Му Цину и…       Ему даже долго думать не надо, он сразу же резко бросил:       — Нет!       — Ты умрешь! — кричит Пэй Мин, тряся его за плечи. — Ты резко ослеп? Не видишь кровь? Фэн Синь, ты умрешь, если ничего не сделаешь…       — Я знаю! — Фэн Синь вырывается из его хватки, тяжело дыша. — Я думал, у меня больше времени, но я не могу…       — Ты можешь пожить у меня, — глаза Пэй Мина полны страха. — Я могу достать цветы, и ты продолжишь видеться с ним, или ты можешь просто признаться ему. И ты забываешь, что я Бог любви — я чувствую вашу любовь друг к другу, так что просто возьми, скажи ему!       — Ты не понимаешь, — Фэн Синь отползает назад, прижимаясь спиной к стене. — Ты не понимаешь, ты ничего не понимаешь…       Пэй Мина бросает в дрожь, крепко держа его.       — Пожалуйста, просто…

⋆-⋆-⋆

      Ему становится хуже.       — Фэн Синь! — глаза горят, шипы раздирают кожу горла и окрашивают язык кровью — он падает на колени, сжимая горло, потому что, черт возьми, не может дышать, задыхается от приторного аромата цветов, цветы… как же его достали эти цветы. — Дыши, Фэн Синь, дыши, — повторяет Пэй Мин, широко раскрыв глаза от ужаса, и его слова как-то излишни, поскольку Фэн Синь явно старается. — Ты должен дышать…       Фэн Синь издает сдавленный звук, давясь цветами и выплевывая оборванные лепестки, боль на небе и в горле становится невыносимой — он исторгает охапку прекрасных цветов и все еще не может дышать — все еще не может дышать.       — Черт, — Пэй Мин с силой сжимает пальцами горло Фэн Синя — Фэн Синь чувствует себя непослушной собакой, которая съела что-то, чего ей есть не следовало — и тянет, отнимая руки с кровавыми разводами. — Тебе нужно дышать, тебе нужно дышать… дыши, ясно?       — Я… пытаюсь!       Он делает глубокий вдох, воздух опасно вырывается из его груди и обрывается на выдохе, выкашливая охапку цветов, которые падают на дно таза с противным хлюпаньем — они разлетаются на окровавленные части, создавая жуткую картину. Его любовь — это клубок крови и цветов.       — Позволь вырвать корни, — умоляет Пэй Мин, сжимая в кулаки алые одежды Фэн Синя. — Позволь, Фэн Синь, позволь вырвать корни, или… ты умрешь, если будешь держать их в…       — Я хочу любить, — шепчет в ответ Фэн Синь, у него саднит в горле. — Я хочу любить его, и это мой выбор.       — Но… любить ценой собственной жизни? — Пэй Мин, не всегда самый благородный, но всегда самый добрый, вытирает глаза, в уголках которых собираются слезы. — Фэн Синь, я не могу бездействовать, если это значит, что ты умрешь.       Фэн Синь протягивает дрожащие руки, обхватывая цветок, и беспомощно улыбается, зная, что каждый из них — каждый без исключения — его любовь, физическое проявление его бессмертной любви к Богу, который никогда в жизни не ответит ему взаимностью, и все же… они прекрасны.       — Я люблю его. — и Фэн Синь начинает плакать, сжимая цветы на коленях. — Я люблю его, я люблю его, и… и он любит меня, — в глубине души он знает, что Му Цин любит его — как друга, как названого брата или как кого-то еще, но этого недостаточно, потому что ему никогда не будет достаточно, если дело касается Му Цина. — Он любит меня, но не так, как я его, на этом все. Он любит меня, но не как мне бы хотелось.       — Просто скажи ему, — голос Пэй Мина срывается от отчаяния, — он любит тебя, ты сам это сказал, так скажи ему. Пожалуйста, просто скажи, Фэн Синь, пожалуйста.       Фэн Синь смеется до тех пор, пока у него не перехватывает горло, после чего он начинает тихо всхлипывать, уткнувшись в свои окровавленные руки.

⋆-⋆-⋆

      Му Цин стоит у его двери.       — Ты болен, — огрызается Му Цин, и глаза Фэн Синя краснеют от ярости, которая разрастается у него в груди. Должно быть, Пэй Мин сказал ему, потому что никто больше не знает о его болезни…       — Извини, я на минутку, — безучастно произносит Фэн Синь, отправляясь на поиски Пэй Мина.       Эмоции бушуют в его груди, превращаясь в настоящий ураган, потому что да как он смеет…       Он вышибает дверь во дворец Пэй Мина, ударяя ногой по старому дереву и разбивая его на мелкие кусочки, его взгляд прикован к спокойному лицу Пэй Мина, и как, черт возьми, он посмел.       — Пэй Мин, — рычит он так сердито, что его голос понижается на октаву. — Пэй Мин, как ты мог?       Пэй Мин смотрит на него с таким же огнем в глазах.       — Фэн Синь.       Он, спотыкаясь, идет вперед, лепестки начинают падать на пол, но он не обращает на них внимания.       — Зачем? — повторяет он, делая еще один шаг, протягивая руки, словно собираясь обхватить его шею. — Как ты посмел?       — Посмел, — тихо произносит Пей Мин, вздергивая подбородок, и…       Фэн Синь хватает его за шиворот и дергает на себя.       — Кто тебе разрешал?! — травмы на внутренней стороне его горла снова открываются, кровь начинает капать с его губ, когда он заговаривает, пачкая и свою одежду, и Пэй Мина. — Кто дал тебе право?!       — Я сам себе его дал.       Пэй Мин смотрит на него в ответ с тихой яростью, протягивая руку, чтобы убрать кровь с лица Фэн Синя.       — Да, я эгоист. Я не просто так стал одним из Трех опухолей, у меня отвратительный характер, я слышал это много раз, но я не дам тебе умереть, чего бы это ни стоило! Если ты ненавидишь меня за это — хорошо, я согласен, пока ты жив!       — Как ты мог?!       — А как мог не? — голос Пэй Мина срывается на последнем слове. — Я не хочу смотреть, как умирает мой друг, потому что просто не хочет признаваться. Скажи, Фэн Синь, ты бы смог стоять в стороне и смотреть?       В его голосе слышится отчаянная паника. Состояние Фэн Синя действительно настолько плохое?       Желание ругаться покидает его, уступая место странной беспомощности.       Фэн Синь отпускает Пэй Мина и закрывает ладонями свое лица.       — Как ты мог? — шепчет он. — Я не хотел, чтобы он знал… зачем ты сказал ему?       — Я не хочу твоей смерти, — Пэй Мин не плачет, но его голос дрожит от волнения. — Это несправедливо и по отношению к нему. Он имеет право знать.       — Что именно ты ему сказал?       — Только, что ты болен, — Пэй Мин поднимает на него взгляд, в его глазах безутешная печаль. — Я не сказал, чем именно, но, пожалуйста, передумай, просто скажи, что любишь…       — Молчи, — шепчет Фэн Синь. — Ты сделал достаточно. Не лезь еще больше.       — Я не собираюсь бездействовать!       — Генерал Пэй, не лезь, ты не понимаешь…       — Понимаю! — прокричал Пэй Мин.       — Как ты можешь понять?! — и тут Фэн Синь задумывается о бесчисленных любовниках, о женщинах, которые еженедельно влюбляются в генерала Пэя. — Ты не можешь понять, Бог любви, который…       — Я, черт возьми, пережил это!       Пэй Мин начинает всхлипывать, дергая за подол мантии Фэн Синя.       — Ты же знаешь, что у меня был этот опыт… неужели ты думал, что Ши Уду полюбил бы меня?! — слезы катятся по его лицу. — Ты думаешь, Водяной тиран ответил бы мне взаимностью? Нет, Фэн Синь, я вырвал цветы из своих же легких, а ему было плевать!       — Му Цин любит тебя, — звучит в его ушах полный страдания голос Пэй Мина. — Он любит тебя, почему ты это не видишь? Почему ты не можешь просто сказать ему? Он любит тебя, а ты…       — А если нет? — Фэн Синь разворачивается к двери, делая глубокие размеренные вдохи. — Если он меня не любит, а я умру и оставлю его наедине со своей смертью? Если я выживу, а он заставит себя быть со мной? Что, если он не…       — Какой же ты идиот! — воет Пэй Мин, ударяя по полу. — Он любит тебя! Он, блядь, любит тебя! Если ты умрешь, а он узнает, что мог спасти тебя, но ты не сказал ему…       Фэн Синь идет к двери с чувством пустоты в груди.       Пэй Мин идет за ним, в последний раз хватает его за запястье и умоляет:       — Тебе осталось месяц, — умоляет он. — Но может быть год, может быть десятилетие, ты можешь жить вечно — для этого тебе просто нужно вычеркнуть Му Цина из своей жизни, или дать мне вырвать цветы, или просто сказать ему…       — Нет, — Фэн Синь прерывисто вздыхает, закрывая глаза. — Поклянись, генерал. Поклянись, что не расскажешь Му Цину, чем я болен.       Потому что генерал Пэй, несмотря на всех своих любовниц и странный набор моральных принципов, никогда не нарушит клятву — а Пэй Мин выглядит так, будто вот-вот откажется, в его глазах горит опасный огонек бунта, но потом он, кажется, передумывает.       — Не скажу, — глухо говорит Пей Мин.       Это было так просто?       Фэн Синь пинком отбрасывает остатки двери в сторону.

⋆-⋆-⋆

      — Ты болен, — говорит Му Цин, сверля его взглядом.       — Да, — соглашается Фэн Синь, слишком уставший, чтобы отрицать.       — И… и ты даже не пытаешься лечиться, — голос Му Цина слегка дрожит от страха. — Тебе все равно.       Фэн Синь улыбается, мягко и печально.

⋆-⋆-⋆

      Му Цин возвращается на следующее утро, все еще мокрый и несущий жемчуг из самых глубоких морских пещер, его духовная энергия истощена, будто он только что сражался с Бедствием.       — Ешь, — настаивает Му Цин, кладя жемчужины, все еще соленые после пребывания в море, в рот Фэн Синя. — Ешь, и может быть…       На следующее утро он приносит суп, приготовленный из самого богатого урожая, с запиской, написанной изящным почерком Юйши Хуан, где написаны пожелания всего наилучшего.       И снова Му Цин заставляет его есть, поя наваристым бульоном с ложечки.       А на следующее утро Му Цин приходит с целебной мазью. Его лицо искажено отчаянием, он намазывает ею горло Фэн Синя, с новой убежденностью шипя:       — Ты должен вылечиться, Фэн Синь, должен…       Если бы это была любая другая болезнь, Фэн Синь, без сомнения, мгновенно встал бы на ноги, но поскольку это божье творение, его состояние продолжает ухудшаться.       — Не утруждайся так, — шепчет Фэн Синь, но Му Цин отказывается слушать, пытаясь снова и снова. Его покои уже пропахли травами, странными ароматическими маслами, но все лучше, чем приторный запах цветов. — Му Цин…       Му Цин не смотрит на него. Он активно растирает сухие листья в порошок, и звук камня о камень неприятно отдается у него в ушах.       — Правда, не стоит, — снова пытается Фэн Синь, и на этот раз Му Цин поворачивается и смотрит на него со странно влажными глазами.       — Не указывай мне, что делать, — необычно резкий ответ.       Му Цин бросает еще один лист в посудку, и по комнате разносится громкий треск, вызванный силой, а Фэн Синь делает вид, что не замечает, как Му Цин вытирает глаза рукавом.

⋆-⋆-⋆

      (— Сюаньчжэнь, — говорит Пэй Мин, преисполнившись безрассудной решимости, — ты слышал о Кровавом северном саде?       — У меня нет времени на твои игры, — шипит Му Цин, держа в руках множество различных лекарственных мазей, которые он уже опробовал и которые, блядь, не помогли. — Уйди с дороги.)

⋆-⋆-⋆

      — На, — резко произносит Му Цин, ставя котелок ему на колени. — Ешь.       Фэн Синь не протестует — он понимает, что сделает все, что угодно, лишь бы удержать Му Цина рядом с собой еще немного, чтобы привлечь его внимание — и осторожно поднимает крышку, оказываясь лицом к лицу с пучком лепестков.       Его первым побуждением был кашель.       — Я нашел их на самых высоких источниках Севера, — говорит Му Цин, внимательно наблюдая за выражением его лица. — Один человек сказал мне, что они могут помочь, так что просто ешь. Пожалуйста.       Он скоро расплачется от иронии судьбы.       — Спасибо, — бормочет он, поднося к губам лепесток цвета слоновой кости, подавляя невольное чувство отвращения от ощущения на языке.       Фэн Синь прикрывает рот рукой, заставляя себя сглотнуть, и чувствует необъяснимое оцепенение.       — Очень мило с твоей стороны, — тихо говорит он, потому что цветы эти ему не помогут, но Му Цин ведь верит в это. — Это правда… очень приятно. Спасибо.       Му Цин выглядит… рассерженным. Беспомощный гнев смешивается со странным разочарованием на его лице, когда он ударяет обоими кулаками по кровати и кричит:       — Почему?       Я люблю тебя.       — Ты сдался! — Му Цин, кажется, вот–вот расплачется, его глаза заволокло горем. — Ты сдался, и… ты должен вылечиться, Фэн Синь, почему ты… что случилось с тем Фэн Синем, которого я знаю? Ты никогда не сдавался, что изменилось теперь? Пожалуйста, просто скажи!       Я люблю тебя.       — Не злись, — Фэн Синь накрывает ладонью дрожащие пальцы Му Цина. — Все хорошо.       — Врешь!       Му Цин пристально смотрит на него, в его глазах горит решимость, тот огонь, в который он влюбился.       — Скажи, чем тебя можно вылечить, и я достану это. Мне все равно, насколько это сложно, просто, пожалуйста, скажи, я найду, пожалуйста… просто скажи.       — Лекарства нет, — лжет Фэн Синь.       — Врешь, — огрызается Му Цин, и черт возьми… либо Му Цин читает его как открытую книгу, либо Фэн Синь ужасный лжец.       — Лекарство — это… оно не совсем… оно сложное, — он закрывает глаза, отворачивается и глубоко дышит через нос. — Не переживай.       Он все еще чувствует тепло Му Цина рядом с собой и задается вопросом, не лучше ли ему умереть прямо сейчас, потому что что может быть лучше этого? Сидеть рядом с Му Цином, в уюте его собственного дворца — может ли быть более подходящий момент для смерти?       — Нет, — голос Му Цина тверд. — Я не допущу.

⋆-⋆-⋆

      (— Сюаньчжэнь, — снова говорит Пэй Мин, на этот раз чуть настойчивее, — ты слышал о Кровавом северном саде?       — Генерал, — Му Цин борется изо всех сил, его жизнь понемногу рушится, единственный человек, которого он любил, чахнет, а он ничего не может сделать. — Мне все равно, мне плевать на твой сад, он умирает…)

⋆-⋆-⋆

      Каждый раз, когда Му Цин входит в его покои, Фэн Синь накрывает таз какой-то тряпкой, чтобы тот не увидел лепестки.       В один день он не уследил за этим.       — Фэн Синь, — доносится из угла голос Му Цина, и Фэн Синь начинает паниковать — он закидывает пригоршни цветов в таз, от резких движений у него болит горло, и его снова начинает рвать…       Цветы скрыты, но кровь — нет.       Его рвет, горячая густая кровь попадает на одеяла, и он отчаянно пытается остановить ее, но, несмотря на все его усилия, кровь все равно просачивается сквозь пальцы, пачкая одеяло и…       Что-то с грохотом падает на пол.       Фэн Синь поднимает голову, все еще зажимая рот обеими руками, а Му Цин смотрит на него, уронив миску супа на пол, его глаза медленно расширяются от ужаса — Фэн Синь пытается закрыться, но его руки в крови, и, возможно, это не лучший способ облегчить чьи-то переживания.       — Не подходи, — хрипит он, — ты испачкаешь… одежду, — потом он уже не может говорить. Все больше и больше крови стекает с его пальцев, когда он изо всех сил пытается остановить ее.       Не успевает он и глазом моргнуть, как Му Цин оказывается рядом с ним и вытирает кровь со странной настойчивостью в движениях, с побелевшим от страха лицом.       — Ты не обязан, — Фэн Синь приподнимается, дрожа от напряжения, которое требуется, чтобы просто сесть. — Я могу…       Му Цин ударяет его по рукам.       — Но… я могу сам, тебе, правда, не обязательно, — Фэн Синь в этот момент думает о Му Цине, о пальцах, натертых от стирки в ледяной воде, и спускает ноги с кровати. — Я…       — Заткнись.       Фэн Синь захлопывает рот.       Не говоря больше ни слова, Му Цин хватает окровавленные одеяла и выбегает из покоев, его пальцы мелко дрожат.       Позже он возвращается и накрывает его каким-то незнакомым ему стеганым одеялом, изрядно потрепанным временем и обтрепавшимся по краям — Фэн Синь думает, что оно, возможно, осталось со смертной жизни Му Цина. Его мать была швеей и…       Фэн Синь пытается вернуть его обратно.       — Я замараю его, — протестует он, отодвигаясь от красивой ткани. — Я не хочу его портить…       — Фэн Синь.       — Но… — он прерывается кашлем, сгибаясь пополам над тазом и сплевывая в него кровь. — Я серьезно, — Фэн Синь отодвигает его. — Я не могу взять его. Оставь у себя, оно явно важно для тебя — ты видел, что только что произошло? Я испачкаю его кровью и…       — Мне все равно, — Му Цин осторожно накрывает его одеялом с максимальной решимостью.       Он качает головой, настаивая на том, чтобы вернуть его Му Цину.       — Я не могу, оно дорого тебе.       Му Цин сверлит его взглядом и говорит:       — Ты тоже дорог мне.       Его глупое сердце учащенно бьется.       Дорог, в смысле…?       — Хорошо, — шепчет Фэн Синь, и в глубине души он знает, что причина, по которой он так быстро согласился, в том, что Му Цин только что признал, что он дорог ему. — Хорошо.

⋆-⋆-⋆

      — Моя мама умерла в похожей комнате.       Фэн Синь думает, что он спит. В комнате темно, единственным источником света является мягкое серебро луны, падающее в изножье его кровати. Стоит настолько глубокая тишина, что кажется, будто мир на мгновение перестал существовать.       — Я вернулся, но чуть было не опоздал.       В комнате повисло молчание, нарушаемое только затрудненным дыханием Фэн Синя.       — Она не сердилась, — что-то влажное касается тыльной стороны его ладони. — Она не сердилась, она просто… улыбнулась и поздоровалась. Она не сердилась, а должна была, потому что я ее оставил, но она просто… она поздоровалась, а потом… она…       Ему это снится?       — Она кашляла кровью, как и ты.       Прохладные пальцы убирают волосы с его лица, нежно касаясь горячего лба.       — Пожалуйста, — дрожащие руки держат его. — Пожалуйста, я не могу потерять и тебя тоже.

⋆-⋆-⋆

      Он не может дышать.       Это происходит очень внезапно — вот он сидел в своей постели и читал отчет, а в следующий момент он уже склонился над тазом, задыхаясь кровью, цветами, смесью того и другого — он даже не почувствовал, когда это началось, все было хорошо, пока…       Он знает, что скоро умрет.       Это знание засело глубоко в его душе, и он слишком устал, чтобы бороться с ним.       Но…       Фэн Синь не может умереть, не поблагодарив Му Цина за то, что он изо всех сил старался спасти его — он знает, что Му Цин сражался с Черноводом, чтобы добыть для него те жемчужины, спустился в царство смертных, чтобы попросить у Юйши Хуан урожай, сам приготовил ту мазь для кожи, натерев ладони.       Он встает, оборачиваясь в верхнюю одежду, пальцы дрожат, не успешно борясь с застежками.       Чтобы сделать хотя бы один шаг, требуется огромное количество усилий, но он справляется. Фэн Синь никогда не сдавался, даже когда земля шаталась под его ногами, даже когда перед глазами плясали черные точки — шаг, говорит он себе, еще один шаг.       Его не видели уже несколько недель. Он шагает по Небесным Чертогам, не беспокоясь о взглядах и шепоте.       (Он умрет раньше, чем сплетни расползутся.)       Му Цин стоит у источника, явно погруженный в свои мысли. Он такой красивый, что Фэн Синь на мгновение останавливается, чтобы полюбоваться элегантным изгибом его шеи, сосредоточенным выражением лица, солнечными лучами, окрашивающими его волосы в потрясающий серебристый цвет…       — Му Цин, — зовет он, нежно улыбаясь.       Его сердце сжимается, когда Му Цин поворачивается, загораясь от чистого волнения, когда замечает Фэн Синя.       — Фэн Синь, — говорит Му Цин, и в его голосе звучит неуверенная надежда.       — Я хотел поблагодарить тебя, — ему не понравилось, как вытянулось лицо Му Цина, будто он понял, что Фэн Синю не стало даже на капельку лучше. — Ты так много для меня сделал, и я просто хотел поблагодарить тебя.       — Ты говоришь так, будто… собираешься умирать, — шепчет Му Цин. — Скажи, что это не так.       Но Фэн Синь не умеет лгать.       — Спасибо.       — Скажи, что ты не умрешь, — повторяет Му Цин, и в его глазах появляется что-то похожее на страх. — Скажи сейчас же.       — Спасибо, Му Цин.       И он поворачивается, чтобы вернуться во дворец, но Му Цин хватает его за запястье и тянет назад и…       — Скажи, что ты не умрешь! — кричит Му Цин. — Пожалуйста, Фэн Синь…       — Я не буду тебе врать, — шепчет Фэн Синь, обнимая Му Цина за плечи дрожащими руками, — ты заслуживаешь лучшего. Надеюсь, мы… мы встретимся снова в другой жизни, и я буду… я буду скучать по тебе.       Он снова пытается уйти, чувствуя, как неприятно сжимается грудь от цветов, собирающихся у горла, но Му Цин возвращает его обратно.       — Пожалуйста, есть ведь лекарство, — лепечет Му Цин, отчаянно умоляя его остаться. — Ты солгал мне, сказав, что лекарства нет, но оно есть, ты должен сказать, мне все равно, если его невозможно достать, потому что я достану…       С нарастающим ужасом он понимает, что больше не может сдерживать цветы.       Он отталкивает Му Цина как раз в тот момент, когда цветы падают каскадом с его губ, горячая кровь стекает с подбородка, и, черт, — слабо думает он, — он не хотел умирать на глазах у Му Цина.       Цветы душат, давят, обвиваются вокруг ребер, забивают горло — он давится, хватается за край источника и сгибается пополам, багровые лепестки сменяют бледно–белые лотосы — он не может толком вдохнуть, дыхание становится слишком учащенным, будто от него есть какая-то польза. Он одергивает свою мантию, чтобы хоть немного ослабить давление, но безрезультатно.       Он поднимает голову.       Му Цин пристально смотрит на него, и он понимает.       — Ох, — шепчет Му Цин. — Ханахаки.       Фэн Синь готовится к его отвращению, но может только захрипеть, потому что Му Цин хватает за плечи и начинает трясти…       — Кто это? — по лицу Му Цина текут слезы. — Скажи, кто этот урод, который не смог полюбить тебя?! Ты ведь такой добрый, красивый и невероятно сильный, как этот человек мог не полюбить тебя?       Пораженный Фэн Синь не может вымолвить ни слова.       Как этот человек мог не полюбить тебя?       — Му Цин, — выдыхает он.       — Скажи, кто это! — Му Цин почти бессвязно рыдает, судорожно вытирая кровь с его подбородка собственным рукавом. — Фэн Синь, скажи, кто это, и я… я найду… он должен полюбить тебя, никто в этом мире не может не любить тебя…       Фэн Синь кашляет, из уголков его губ сочится еще больше крови, но он из последних сил приподнимается, беря руки Му Цина в свои…       — Му Цин, — смущение, которое он должен был почувствовать от этих слов, не приходит, поскольку, если Му Цин на самом деле не любит его, ему лучше умереть прямо сейчас. — Когда ты сказал это, ты… ты…       Он не может говорить дальше, падает вместе с приступом рвоты, окровавленные лепестки падают на пол с отвратительным звуком.       — Скажи! — руки Му Цина, обнимающие его, успокаивают. Они такие теплые. — Скажи, кто это, пожалуйста…       Глупенький, — думает Фэн Синь. В кого я мог влюбиться, если ты рядом?       — Ты, — шепчет Фэн Синь, беспомощно улыбаясь заплаканному лицу Му Цина, — я люблю тебя.       Мир замирает под тяжестью его слов.       И тут Му Цин кричит, прячет лицо у него на плече и безудержно рыдает — довольно резкая реакция, тупо думает Фэн Синь. Он ожидал отвращения, резкого отстранения, но не слез. Неужели мысль о том, что я люблю его, настолько отвратительна? У него замирает сердце.       — Эй, — зовет Фэн Синь, немного встревоженный, — все хорошо…       — Почему ты не сказал мне? — Му Цин рыдает, его слова срываются от безмерного горя. — Почему ты, черт возьми, не сказал мне?       Фэн Синь открывает рот, чтобы ответить, но внезапно захлебывается лепестками и кровью…       — Я люблю тебя!       Фэн Синь больше не может держаться на ногах, его колени подгибаются — он падает, опираясь обеими ладонями на пол и тяжело дыша, цветы целыми букетами сыплются с его губ, их цвет быстро меняется до тускло-красного, когда они падают в лужу крови. Тело словно онемело, его пальцы бесконтрольно дергаются, пульс гулко отдается в ушах…       Му Цин крепко обнимает его, продолжая всхлипывать.       — Я люблю тебя, я так люблю тебя, я так сильно тебя люблю, поэтому не умирай, я так сильно тебя люблю…       Руки Фэн Синя подкашиваются, и он скрючивается от невыносимой боли в груди, хватая ртом воздух. Его зрение затуманивается, и он смутно замечает, как Му Цин бьет его в живот, пытаясь выбить цветы, но это не помогает. Он пытается заговорить, но его голос едва слышно.       — Я люблю тебя, пожалуйста…       Он сгибается пополам, цветы вырываются у него из горла, грудь напрягается от усилий, которые требуются, чтобы достать их — сейчас кашель другой. Он скорее пытается разорвать легкие, при каждом вдохе он сотрясается. Фэн Синь отворачивается от Му Цина, пытаясь унять головокружение.       — Пожалуйста, пожалуйста, я люблю тебя, Фэн Синь…       На какое-то время все становится немного размытым, шум вокруг него становится нечетким. Он держит глаза открытыми, пытаясь дышать размеренно, его тело отключается, чтобы сохранить те немногие запасы духовной энергии и воздуха, которые у него еще остались.       — Пожалуйста, я так сильно, черт возьми, люблю тебя…       Его тошнит от привкуса железа, слишком хорошо знакомого ему, а цветы не прекращаются. Это окровавленная красота.       Спасибо, — хочет сказать он, но когда открывает рот, с губ стекает новая волна крови. Звук, который он издает, отвратителен даже ему самому, из горла вырывается такой хрип, будто ему отрезали язык.       Больно.       Он пытается заговорить, но… снова сгибается от жгучей боли, когда шипы впиваются в плоть, цветок застревает в дыхательных путях, но все равно он пытается снова вздохнуть.       И затем…       Что-то двигается у него в груди.       Му Цин отчаянно направляет духовную энергию в его спину, пытаясь унять боль чистым золотом, а Фэн Синь чувствует, будто… будто что–то в его груди трескается, и…       … боль усиливается в десять раз.       — Черт возьми, — он сплевывает лепесток. Раздается мучительный стон, и требуется некоторое время, прежде чем он понимает, что это его собственный голос. — Черт, — всхлипывает он, икая и давясь следующим цветком, застрявшим у него в горле.       Он изо всех сил сжимает руку Му Цина, другой — зажимает рот, а по подбородку стекает кровь, горячая и скользкая на ладони.       — Я не могу, не могу…       Агония, чистая агония.       — Останови, останови это, — он хватает ртом воздух, слезы текут по его лицу, когда он начал задыхаться всерьез. — Пожалуйста, останови это, я не могу, не могу, прекрати это…       Цветы становятся все больше и больше, темные лепестки сыплются у него изо рта — он плачет, а Му Цин успокаивающе обнимает его за плечи, благословенно прохладными пальцами массируя его воспаленное горло.       — Фэн Синь, — Му Цин запечатлевает дрожащий поцелуй на его виске, не обращая внимания на то, что кровь попадает на его темную мантию, — я люблю тебя.       Последний цветок срывается с его губ, но облегчения не наступает; что-то застряло у него в горле, но он не может это вытащить — он сжимает окровавленными руками мантию Му Цина, отчаянно рыдая…       — Больно, — ему кажется, что он проглотил раскаленное железо. Он поворачивается к Му Цину и умоляет:       — Пожалуйста, пожалуйста, я не могу…       Му Цин кладет дрожащую руку на его горло, ци пульсирует в его меридианах, и… и… приходит облегчение.       Боль постепенно уходит, перед его глазами пляшут черные точки, и он кашляет в последний раз, избавляясь от комка в горле. Словно во сне, он видит, как маленький безобидный предмет с тихим стуком падает на землю.       Это семечко.       Это чертово семечко, размером едва ли с ноготь, причиняло ему невообразимые страдания последние пару месяцев. Это семечко, крапчато-орехового цвета, с торчащим сбоку ростком — смертоносный цветок, как однажды назвал его Пэй Мин. Это обычное семечко.       — Семя, — хрипит Фэн Синь.       И в этом весь смысл, думает он. Причиной его проблемы были цветы в легких, но они ведь не могли появиться из ниоткуда, учитывая постоянное ухудшение его состояния — так что, должно быть, все началось с семени. Оно укатывается к ногам Му Цина, залетает на одежду и замедляется до полной остановки.       (Му Цин берет его в руки и сжимает, пока оно не крошится в порошок.)       Он не умер.       — Му Цин, — шепчет он, удивляясь, что все еще дышит. — Му Цин, ты…       — Молчи, — шипит Му Цин, обхватив голову руками. — Ты такой глупый, и… и когда тебе станет лучше, я убью тебя, клянусь, ненавижу… я люблю тебя, я так сильно люблю тебя, Фэн Синь. Как ты мог сомневаться в том, что я люблю тебя…       Фэн Синь пытается сесть, пока Му Цин отстегивает от пояса бурдюк с водой и протягивает ему — он пытается сделать глоток, но снова ощущает вкус цветов и инстинктивно давится, вода стекает по его подбородку и приобретает темно-винный оттенок, смешиваясь с кровью.       — Тебе нужно выпить, — Му Цин вытирает слезы с его лица. — У тебя, должно быть, болит горло, тебе нужно что-нибудь выпить.       — Не могу, — качает он головой, слабо кашляя — горло снова начинает гореть. — Я правда не могу.       Му Цин осторожно укладывает его к себе спиной на грудь, одной рукой приподнимает его подбородок, а другой подносит ко рту мешочек с водой.       — Пей, — повторяет Му Цин, и вода угрожает пролиться сквозь его губы. — Ты должен выпить, Фэн Синь, должен.       Он отворачивается в сторону.       — Не могу, — снова шепчет Фэн Синь, изо всех сил стараясь дышать как можно ровнее, чтобы не потревожить саднящее горло.       Он смутно слышит цоканье. Му Цин крепче прижимает его к плечу и сам делает глоток.       Тень падает на его лицо, и губы Му Цина соприкасаются с его собственными, рука поднимается, чтобы обхватить его затылок, другая нежно гладит шею — в глазах Му Цина все еще читаются остатки страха, но они почти пропали, заменяясь мольбой.       (Это его первый поцелуй с Му Цином, и на вкус он, наверное, как железо и тошнотворно-сладкий аромат цветов. Даже первый поцелуй у них не как у нормальных людей.)       Его губы инстинктивно приоткрываются, и, воспользовавшись возможностью, Му Цин прижимает его чуть крепче, проводя пальцами по его голове и ероша волосы.       Вода холодит горло, и он глотает, морщась от жжения, но мгновенное облегчение, которое приносит вода, побуждает его продолжать пить, каждый раз маленькими глотками. Му Цин прерывает поцелуй, как только вода заканчивается — Фэн Синь скулит от потери — но быстро возвращается с новыми, целуя его нежно и сладко.       (И, возможно, это не то, о чем он мечтал. Первые поцелуи пропитаны кровью, но, тем не менее, они состоялись).       Когда боль в груди начала утихать, он понял, что Му Цин передает ему духовную энергию. Ци наполняет его меридианы и смягчает ущерб, принесенный цветами. Он резко вдыхает, растворяясь в поцелуе, ошеломленно смотрит в глаза Му Цина и ох, как же он скучал по этому полуночному оттенку.       Му Цин снова отстраняется, и Фэн Синь позволяет глазам закрыться, его веки внезапно становятся невероятно тяжелыми, дыхание выравнивается, боль в горле переходит в ноющую, и он приглушенно шепчет «спасибо».       — Посмотрим, как ты будешь меня благодарить, когда я тебе врежу, — огрызается Му Цин, его голос по-прежнему тихий, но резкий, и в нем слышится что-то похожее на страх. — Как ты мог не сказать мне, как ты мог сомневаться, что я…       — Му Цин, — бормочет он, глаза его тяжелеют от усталости. — Пожалуйста.       Руки на его спине напрягаются.       — Я люблю тебя, — шепчет Му Цин. — Я люблю тебя, не забывай, пожалуйста. Люблю тебя.       И он засыпает, положив голову на плечо Му Цина, дыша медленно, ровно и четко.

⋆-⋆-⋆

      Сначала Му Цин думал, что цветы красивые.       Они летели с юго-востока, пересекли границу и, порхая, оказались на его землях. Красивый розовый цвет, смешанный с темно-красными лепестками. Он вспоминает, как думал, где же видел их раньше.       (Опускаясь на колени над бьющимся в конвульсиях телом Фэн Синя, он думает: так вот откуда я их знаю.)       И тогда все казалось нормальным. Может быть, просто может быть, было немного странно, что Фэн Синь так быстро ушел, прикрыв рот рукой, будто его мутило или что-то еще, но он не думал ни о чем серьезном.       Он помнит, как тихо подумал про себя, что Фэн Синь выглядел великолепно, стоя среди цветов с легким выражением недоумения на лице, а солнечный свет обрамлял его красоту — великолепно, подумал он. Великолепный, с лепестками, рассыпавшимися по волосам, лепестки красиво контрастировали с его загорелой кожей…       (Цветы, зажатые между окровавленными пальцами Фэн Синя, никогда еще не выглядели так неправильно.)       А потом…       — Фэн Синь болен, — сказал Пэй Мин, глядя на него со всей серьезностью.       — Еще что скажешь, — но он все равно пошел в его дворец, просто проверить и увидел, как Фэн Синь кашляет в ладонь, привалившись к стене дворца и тяжело дыша.       Беспокойство закралось ему в грудь, окутало плечи и пригвоздило к месту, потому что тело Бога войны совершенно. Бог войны, особенно такой могущественный, как Фэн Синь, никогда по-настоящему не должен болеть — он, возможно, даже шутил по этому поводу, когда Фэн Синь впервые начал кашлять, еще зимой, но это были всего лишь шутки.       — Ты болен, — огрызнулся он, не в силах сдержать обвиняющие нотки в голосе, и Фэн Синь…       — Да, — ответил тот, и это заставило Му Цина задуматься.       Тихий звук поражения, смирения в его голосе — кто это, подумал Му Цин, это не тот Фэн Синь.       Потому что, конечно же, это не Фэн Синь. Усталость, мешки под глазами и странное выражение на лице — это не мог быть Фэн Синь. Фэн Синь никогда не сдается, даже не делает вид, тогда кто же это?       И так Му Цин идет к морю.       Он помнит, как однажды слышал, что жемчужины из глубочайших морских глубин пропитаны чистейшим лунным светом и могут исцелить даже от самых страшных ядов. Вода ледяная, волны швыряют его в разные стороны, пока он погружается в пещеры и изо всех сил пытается найти хотя бы одну.       (Бог войны может невероятно долго не дышать.)       Его грудь горит, легкие требуют воздуха, но он продолжает поиски, и вот оно — он шарит пальцами по морскому дну и на что-то натыкается.       Вынырнув на поверхность, он разглядывает жемчужину, черную, как полночь.       Одна лучше, чем ничего.       Когда он собирается уходить, Хэ Сюань внезапно появляется из волн со словами:       — Я не думал, что ты окажешься вором, Сюаньчжэнь, — а Му Цин… что ему остается делать, кроме как сражаться?       Черновод сжалился над ним и подарил еще одну жемчужину.       (Будь это любая другая ситуация, Му Цин сразу бы отказался, почувствовав, как к горлу подступает отвратительное чувство унижения, но сейчас он наступает на горло своей гордости ради Фэн Синя, принимает жемчужину и возвращается во дворец.)       Но жемчужины не помогли.       — Повелительница дождя, — почти умоляет он, — что вы бы сделали, если бы кому-то, кто вам очень дорог, не становилось лучше, как бы вы ни старались…       Он прибегает к приготовлению мази, молясь, чтобы именно она, черт возьми, излечила Фэн Синя от этого проклятого кашля. Тогда Фэн Синь просто наблюдает за ним, в его глазах читается странная грусть.       — Ты слышал о Кровавом северном саде?       Пэй Мин буквально умоляет его, но Фэн Синь потихоньку умирает, и поэтому у Му Цина нет времени слушать его бредни.       Он смутно припоминает легенду, историю, связанную с печально известным садом на Северном пике — что-то, связанное с любовью, что-то, от чего у него скрутило живот, когда он впервые услышал ее — но Фэн Синь начинает задыхаться, и все мысли о Пэй Мине улетучиваются прочь.       (Он все равно приходит на Север, заглядывает в сад и срывает лепестки с деревьев. Некоторые цветы цвета слоновой кости, а некоторые малиновые. Когда он дотрагивается до малиновых, они кажутся странно липкими, поэтому он их не берет.)       Фэн Синь кашляет кровью, и все, что видит Му Цин — это свою мать, сидящую в изножье кровати и нежно улыбающуюся ему.       — Может, мне забрать его с собой? — шепчет она, а Му Цин не может пошевелиться.       — Нет, — шепчет он, — пожалуйста, нет, не надо, пожалуйста, нет…       Кровь проливается на одеяло, Фэн Синь протягивает руку и говорит: не подходи, ты испачкаешь одежду, и Му Цину очень хочется задушить его за то, что он считал его настолько высокомерным. Воздух пронизывающе холодный, когда стало так холодно, и Му Цин срывает с него одеяло и отправляется на поиски другого, чтобы укрыть дрожащее тело Фэн Синя.       Единственное, что он находит — это одеяло его матери.       (Одеяло набрасывается на плечи Фэн Синя, работа его матери покрывает пальцы Фэн Синя, и Му Цин никогда не наберется смелости, чтобы сказать…       — Ты тоже дорог мне.       Он много чего хочет сказать, но у него не хватает времени, чтобы высказать все.)       И в настоящем — Му Цин прекрасно знает, что такое страх.       Страх — это когда Фэн Синь давится цветами, его глаза расширены от боли, с губ капает кровь. Страх — это когда Фэн Синь бьется в его объятиях, окровавленные лепестки летят на пол градом. Страх — это когда Фэн Синь улыбается ему, а по его подбородку стекает кровь и говорит: я люблю тебя, — с настолько спокойным лицом, будто не верит, что Му Цин ответит ему взаимностью.       — Я так тебя люблю, — говорит Фэн Синь. — Невероятно сильно, — и его улыбка такая же, как у Му Цина, с которым он вырос, невероятно добрая и от которой по-прежнему захватывает дух. — Я тебя люблю, — и Фэн Синь выглядит так, словно готов встретить свой конец.       Му Цин плачет, потому что не знает, есть ли у него время, шепча несформировавшиеся молитвы Богу в своих объятиях:       — Пожалуйста, не умирай, пожалуйста, пожалуйста, я ведь люблю тебя…       Глаза Фэн Синя — сверкающее золото, самое яркое на всех Небесах. Золото, которое могло бы соперничать даже с солнцем — они открыты, ослепительны в своей красоте, они смотрят на него с бесконечной любовью, и Му Цин знает… он не может — он не позволит этому Богу умереть.       Он кладет дрожащие руки на спину Фэн Синя.       Я тоже люблю тебя, — думает он, духовная энергия обвивается вокруг его пальцев, просачиваясь в грудную клетку Фэн Синя. — Не смей умирать, пока я не скажу тебе это. Не смей умирать, пока я не подарю тебе весь мир, не смей умирать, не смей…       Он думает, что сделал только хуже, когда Фэн Синь снова начинает извиваться и свежая кровь проливается на пол.       Фэн Синь ругается, по его лицу текут слезы. Му Цин отчаянно хочет унять его боль, но не может. Все, что ему остается — это сидеть рядом, пока Фэн Синь рыдает, а пол вокруг них покрывают лепестки.       (Отвратительно видеть нежные лепестки, с которых капает малиновый цвет.)       А Фэн Синь продолжает плакать, лепестки постепенно темнеют.       — Прекрати, — умоляет он. Му Цин чувствует, что его сердце разрывается, он не может на это смотреть…       Му Цин обхватывает пальцами его шею, вытаскивая последний лепесток, и Фэн Синь издает сдавленный звук, прежде чем закашляться в последний раз.       На пол падает семечко.       Оно катится и останавливается у края мантии Му Цина.       Ярость, закипающая у него в душе, такая… еще никогда его не охватывала всепоглощающая злость. Это семя, это гребаное семечко принесло Фэн Синю океан страданий, и Му Цин хочет вернуть эту боль в тысячекратном размере семечку, которое даже ничего не почувствует.       Он поднимает его и сжимает в руке, все сильнее и сильнее, пока его пальцы не начинают болеть от напряжения…       (Он бы сломал пальцы, чтобы растереть семечко в пыль, если бы Фэн Синь так сильно не нуждался в нем).       — Му Цин, — хрипит он. Му Цину до жути больно слышать его.       Му Цин не совсем помнит, что он говорит, просто не сводит глаз с лица Фэн Синя, запоминая его черты до тех пор, пока не запечатлевает их на тыльной стороне век.       — Как ты мог сомневаться в том, что я люблю тебя, — слышит он собственные рыдания, а Фэн Синь смотрит на него с чем-то вроде шока на лице…       (Он окружает Фэн Синя своей любовью и будет целовать до тех пор, пока тот не забудет все остальное, будет обнимать, пока мир рушится — если это понадобится, чтобы неверие исчезло с его лица.)       Фэн Синь снова кашляет, и Му Цин, нащупав бурдюк с водой, подносит его к губам. Фэн Синь едва делает глоток, прежде чем выплюнуть окровавленную жидкость.       — Тебе нужно выпить, — шепчет он, потому что ему невыносимо слышать голос Фэн Синя, хриплый и напряженный от боли. — Тебе нужно что-то выпить.       — Не могу, — всхлипывает Фэн Синь, и звук его голоса причиняет боль. — Я правда не могу.       Он обхватывает голову Фэн Синя ладонями, приподнимая его подбородок и с большой осторожностью прикасаясь к его шее. Он горит, и Му Цин пытается снова.       — Выпей, ты должен выпить, Фэн Синь, ты должен…       И снова воду отвергают, а у Фэн Синя такой вид, будто его тошнит.       — Я не могу, — шепчет Фэн Синь.       Му Цин не знает, что делать.       Он притягивает Фэн Синя чуть ближе, мысленно перебирая всевозможные варианты, как он может заставить его попить… он сам делает глоток воды, наклоняется и нежно прижимается к губам Фэн Синя…       (Му Цин никогда не думал о первом поцелуе.       … что на самом деле ложь.       Он никогда не задумывался о времени и месте, но всегда знал — это будет Фэн Синь, и так и случилось — но подумать только, что его первый поцелуй будет таким: Фэн Синь безвольно привалится к его боку, окруженный окровавленными лепестками, а на губах будет привкус железа…)       Фэн Синь издает сдавленный звук, его губы приоткрываются. Первоочередная задача Му Цина — это сделать так, чтобы Фэн Синь выпил воду, поэтому он использует свое преимущество и не отступает, пока не чувствует, что Фэн Синь неохотно сглатывает. Фэн Синь шипит, вздрагивая от боли, но потом облизывает губы, желая большего.       Му Цин осторожно продолжает вливать духовную энергию в грудь Фэн Синя, морщась, когда чувствует глубокие раны, оставленные цветами.       Почему он был так слеп?       Симптомы были предельно ясны — кровь, затрудненное дыхание, то, как Фэн Синь пытался это скрыть — он закрывал таз тряпкой каждый раз, когда Му Цин пытался его очистить, должно быть, он был постоянно наполнен цветами, а Му Цин, черт возьми, ничего не понял.       Он заметил кровь и на мгновение увидел свою мать, сидящую рядом, и его разум помутился от страха. Двое самых важных людей в его жизни, и Му Цин просто не мог…       Глаза Фэн Синя закрыты, но его пульс бьется под пальцами Му Цина, не совсем ровно, но точно ощущается.       — Спасибо, — слышит он.       Теперь он точно знает, что произошло. Несмотря на репутацию Му Цина, умеющего скрывать свои чувства, Фэн Синь тоже неплохо справился с этим.       А все из-за того, что Фэн Синь — его представления о любви, о чистоте и незапятнанности никакими другими мотивами, а этой… болезнью. Фэн Синь увидел цветы и, должно быть, подумал, что просить Му Цина ответить ему взаимностью было бы слишком, полностью игнорируя тот факт, что Му Цин любит его веками, и…       Он разозлился.       — Посмотрим, как ты будешь меня благодарить, когда я тебе врежу, — и Му Цин злится, потому что Фэн Синь мог умереть, мог… — Как ты мог не сказать мне… как ты мог сомневаться в том, что я…       — Му Цин, пожалуйста, — бормочет Фэн Синь, и жалобные нотки в его голосе заставляют Му Цина запнуться.       — Я люблю тебя, — он говорит это не в первый раз и, конечно, не в последний. — Я очень люблю тебя, так что не забывай об этом.       Дыхание Фэн Синя выравнивается, и его лоб мягко касается воротника Му Цина — он засыпает, лицо смягчается, морщины исчезают с его черт, а Му Цин сидит так, пока у него не затекают ноги, просто глядя на умиротворенное выражение лица Фэн Синя.       (Он глупый. Му Цин такой глупый, и нет никакого объяснения тому, почему его глаза начинают гореть при виде этого глупого лица, нет объяснения тому, почему он вытирает кровь с подбородка Фэн Синя, нет объяснения тому, почему он целует его. Конечно, нет никакого объяснения тому, почему Му Цин начинает плакать, его плечи сотрясаются от беззвучных слез, он сжимает тело Фэн Синя в дрожащих руках…       Фэн Синь жив.       Почему он плачет, если Фэн Синь все еще дышит?)       Его сердце екает от внезапной радости, и он целует Фэн Синя в лоб.       — Ты жив, — бормочет он. — Ты справился…       Ему трудно подняться на ноги, колени подкашиваются от долгого бездействия, а крепкое тело Фэн Синя трудно удержать, но он справляется. Боги расступаются перед ним, беззастенчиво глядя на кровь, бессознательного Фэн Синя и Му Цина…       — Где он?! — Пэй Мин с дикими от паники глазами протискивается сквозь толпу. — Его там нет, где…       Пэй Мин смотрит на него.       — Цветы, — Пэй Мин, спотыкаясь, делает пару шагов, лихорадочно оглядывая усыпавшие пол лепестки. — Он… подожди, Сюаньчжэнь, не говори мне…       Если подумать, именно Пэй Мин сказал ему, что Фэн Синь болен.       — Он… — Пэй Мин с ужасом смотрит на кровь, слегка попавшую на лицо Му Цина, и липкие лепестки на подоле его мантии. — Он жив?       — Ты знал, — Му Цину кажется, что он находится вне собственного тела и наблюдает за развитием событий сверху, и тихая ярость начинает закипать в его груди. — Ты знал, что он умирает.       Пэй Мин подался вперед, кладя руку на грудь Фэн Синя.       — Цветов больше нет, — шепчет он почти удивленно. — Ты сказал ему, что ты…?       Его кровь кипит от ярости.       — Ты знал.       — Знал, — соглашается Пэй Мин, прижимая ладони ко лбу Фэн Синя, исцеляя духовной энергией раны, которые Му Цин не заметил из-за паники. — Но он просил не говорить тебе.       — Но… он мог умереть, — шепчет Му Цин, крепче сжимая обмякшее тело Фэн Синя. — Он мог умереть, а ты не сказал мне?       — Я намекал, — бормочет Пэй Мин, встречаясь с ним взглядом. — Он запретил мне говорить, но я… я же говорил, что он болен. И я подумал, что ты поймешь, потому что лепестки… помнишь, лепестки с Севера? И кровавый кашель?       Кусочки цветов иногда попадались в крови, как он мог не заметить…       — Ты не виноват, — тихо говорит Пэй Мин, отступая на шаг. — Он просто… он не подумал… — он делает еще шаг назад, слегка наклоняя голову. — Тогда я оставлю его тебе, Сюаньчжэнь.       — Дай-ка я тебе врежу, — бормочет Му Цин. — Ты виноват, это ведь ты придумал болезнь.       Пэй Мин просто облегченно вздыхает.       — Конечно.       Му Цин прикусывает губу, и из-за странной доброты, проявленной к нему Пэй Мином, вот-вот потекут слезы.       — Спасибо, — шепчет он, всего раз, и уходит прямиком во дворец Фэн Синя, прежде чем передумать — ему надоело место, где на ступенях разбросаны лепестки.       — Не ругай его, — кричит ему вслед Пэй Мин. — Он собирался умереть, чтобы пощадить твои чувства, а такую преданность редко встретишь.       (Теперь он вспоминает легенду — Пэй Мин вырвал цветы из своих легких, запустив руку прямо в грудь и бросив искореженные ветви к ногам Ши Уду, а Повелитель воды только отвернулся. Семена попали в землю и расцвели самым прекрасным садом на всей земле, и он уверен, что Пэй Мин плакал, потому проливной дождь лил на севере восемь дней и ночей…       Неудивительно, что Пэй Мин так переживал, не желая видеть, как разыгрывается та же трагедия, а Му Цин смягчается, совсем чуть-чуть.)       — Конечно, — говорит Му Цин, и это тихое обещание.

⋆-⋆-⋆

      Му Цин остается с ним, стараясь сокращать длительность выходов на улицу. Он возвращается к постели Фэн Синя, как только заканчивается патрулирование, проталкиваясь мимо младших чиновников и богов, и пока никто не осмеливается встать на пути Сюаньчжэня.       Расстраивает, что ему приходится ждать так долго, но Фэн Синь идиот, и он едва успел спасти его.       Поэтому он терпеливо ждет — очень, очень терпеливо — читает, заполняет бумаги на прикроватном столике и смотрит на спящее лицо Фэн Синя, когда заканчивает. Солнечный свет падает на подушку, заставляя его волосы сиять, а Му Цин не может удержаться от того, чтобы не растаять.       Судя по тому, что он слышал, лепестки постепенно исчезают с юго-востока.       … не то чтобы он знал точно, потому что последнюю неделю он провел рядом с Фэн Синем.       (Но это хорошо. На территории Му Цина столько цветов, что хватит на всю жизнь.)

⋆-⋆-⋆

      Фэн Синь приходит в себя через пятнадцать дней.       Му Цин приносит ему суп, ставит его на прикроватный столик, и Фэн Синь ворочается под одеялом.       — Эй, — зовет Му Цин, сердце начинает биться где-то в горле. — Фэн Синь, ты… ты не спишь?       Тихий стон.       — Му Цин, — и глаза Фэн Синя распахиваются, медленно моргая в янтарных лучах заходящего солнца. — Му Цин, где…?       Он выглядит таким красивым, его глаза по-прежнему сверкают золотом, несмотря на все произошедшее, челка мягко спадает на лоб, его приоткрытые губы такие полные и соблазнительные — нужно быть великим Богом, чтобы сесть и спросить Фэн Синя, как он себя чувствует, вместо того, чтобы целовать его, как изголодавшийся путник… (Му Цин никогда не претендовал на то, чтобы быть великим.)       Поэтому он, естественно, бросается вперед, их губы соприкасаются, руки сжимают воротник Фэн Синя и тянут на себя.       — Му Ци… м-м-м! — Фэн Синь слегка дергается, руки автоматически поднимаются, чтобы взять Му Цина за плечи, широко раскрыв глаза от шока.       Солнечные лучи проникают в окно, и хотя Му Цин не из тех, кто сочиняет стихи обо всем подряд, но свет окутывает Фэн Синя туманным теплым сиянием, будто божественной ауры недостаточно, чтобы передать сияние неземной красоты Фэн Синя — сами звезды, должно быть, завидуют созвездиям едва заметных веснушек на его скулах, которые вернутся уже летом…       … приглушенная нежность в этом прикосновении, легкая тяжесть на плечах Му Цина, будто Фэн Синь боится трогать его. Какие теплые руки, думает Му Цин, какая нежная теплота, бесконечная доброта Фэн Синя проявляется в том, как он гладит Му Цина по спине…       (Как он мог подумать, что Му Цин не любит его?)       Фэн Синь отстраняется, покраснев и слегка запыхавшись, и спрашивает:       — Му Цин?       Ах да.       — Я люблю тебя, — серьезно говорит Му Цин.       И, возможно, если бы сейчас была совершенно другая ситуация, Му Цин смутился бы от своих слов. Если бы они были где-нибудь в другом месте, в любое другое время, Му Цин бы покраснел от ярости и с трудом выговаривал слова, но… последние две недели Му Цин провел, глядя на бесчувственное лицо Фэн Синя.       Он отрабатывал слова, полуоформленные мысли, которые всегда были у него на задворках сознания, и связывал их в предложения, снова и снова шепча их про себя.       Но сначала…       — Почему ты мне не сказал?       (Потому что ему нужно знать, нужно услышать это из уст самого Фэн Синя, нужно самому убедиться, действительно ли Фэн Синь такой тупой.)       Фэн Синь всегда поражает его своей непрошибаемостью.       — Я не хотел заставлять тебя любить меня в ответ.       На мгновение он ничего не чувствует.       В следующее мгновение он не может сдержать гнев, бушующая ярость и страх смешиваются вместе, образуя запутанный клубок эмоций в груди, пульсируя в такт сердцебиению, которое внезапно начинает грохотать у него в ушах…       — Не сомневайся во мне, — шипит Му Цин, молясь, чтобы слезы не выступили в уголках его глаз. — Не смей, черт возьми, сомневаться во мне, Фэн Синь, я любил тебя всем сердцем, и даже больше… я люблю тебя годами, десятилетиями, чертовыми столетиями и ты во мне сомневался…       Фэн Синь, прислонившийся к изголовью кровати, выглядит так, словно его ударили.       — Я люблю тебя, — повторяет Му Цин и утыкается лицом в плечо Фэн Синя. — Я люблю тебя так долго, что не знаю, каково это — не любить тебя.       У Фэн Синя перехватывает дыхание, на его лице отражается потрясение, которого Му Цин никогда раньше не видел.       — Правда?       Что за глупый вопрос.       — Я буду любить тебя всю оставшуюся жизнь, если ты согласишься стать моим, — тихо говорит Му Цин, вытирая глаза. — Я никогда тебя не оставлю, только если ты сам меня не выгонишь. Я отдам все, что ты попросишь, потому что я люблю тебя так долго, что мне кажется, так было всегда.       Фэн Синь заметно сглатывает.       — Так ты… — говорит он глухо, словно не зная, что сказать в ответ. — Ну… я…       Му Цин продолжает говорить, не в силах остановиться:       — Прошлой зимой я хотел, чтобы ты жил со мной, потому что на юго-востоке очень холодно, и я хотел, чтобы ты переехал ко мне, где теплее, но ты не… ты не понимал и… ты… не знаю, каково это… видеть, как ты кашляешь кровью…       К своему ужасу, он начинает плакать.       — И моя мама тоже так умерла, — Му Цин пытается говорить нормально, но его голос срывается. — Я потерял ее, мог потерять и тебя, и это одеяло покрывало ее, когда она умерла, и я так боялся, что ты уйдешь за ней…       — Му Цин, ты…       — Я люблю тебя, — икнул Му Цин, прижимая пальцы к подбородку Фэн Синя и позволяя слезам капать на кровать. — Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, и я буду повторять это, пока ты, черт возьми, не поймешь.       Наступила тишина.       Он думает, что теперь, когда он знает, насколько хрупким может быть Бог, ему стало намного легче обрести смелость. Фэн Синь пережил бесчисленные битвы, войны и падения королевств, и все же он чуть не погиб из-за чего-то такого простого, как цветущее семя. Хрупкий. А Му Цин никогда не думал, что слово «хрупкий» может подойти для описания Фэн Синя, но на мгновение, всего на одно мгновение, когда он практически умирал в его объятиях… я хочу защитить его, подумал он и поразил даже самого себя тем, насколько серьезно он это подумал.       Что просто смешно. Фэн Синь может сам себя защитить, но Му Цину все равно иногда хочется прижать его к себе, пока он не почувствует ровное биение его сердца кончиками пальцев. Иногда хочется убедиться, что Фэн Синь жив, положить голову ему на плечо, даже если это кажется немного странным.       — Му Цин, — голос Фэн Синя прерывается, а дрожащие руки прижимаются к его собственным. — Му Цин, прости, я просто не… я не хотел, чтобы тебе приходилось оставаться, если ты этого не хочешь.       — Почему ты постоянно думаешь обо мне самое худшее? — Му Цин крепче сжимает челюсть Фэн Синя, глядя ему в глаза. — Я остаюсь, потому что хочу, я остаюсь, потому что люблю тебя и твое глупое лицо, я остаюсь, потому что люблю тебя, всего тебя.       Фэн Синь резко выдыхает, на глаза наворачиваются слезы, и Му Цин наклоняется, чтобы смахнуть их поцелуями.       — Му Цин, — шепчет Фэн Синь, — ты любишь меня.       — Люблю, — потому что правда любит.       — Ты любишь меня, — повторяет Фэн Синь, и на его губах появляется неуверенная улыбка. — Это… ты смущаешься.       Му Цин не может сдержать смех, и волна абсолютной радости, подступающая к горлу, удивляет его своей силой.       — Фэн Синь, — он наполовину смеется, наполовину всхлипывает. — Я люблю тебя, — и Фэн Синь тоже улыбается, такой… красивый.       — Ты здесь, — свет счастья Фэн Синя освещает всю комнату, и солнце меркнет по сравнению с улыбкой, которой Фэн Синь почти ослепляет.       — Я здесь, — соглашается Му Цин, и его голос становится невероятно мягким. — И я буду здесь, когда ты проснешься в следующий раз.       — Ты действительно останешься?       Мысль о том, чтобы уйти, оставить Фэн Синя одного, чертовски нелепа, и все же Фэн Синь по-прежнему произносит, спрашивает так, будто правда верит, что Му Цин может однажды бросить его.       — Навсегда, — и он вкладывает в эти слова больше смысла, чем во что-либо еще, и это немного опьяняет. Я пойду за тобой на край света, если это значит быть рядом.       Фэн Синь сжимает руки Му Цина, все еще беспомощно улыбаясь.       — Ты останешься, — его голос дрожит, будто он никогда раньше не испытывал ничего подобного. — Ты правда останешься, — повторяет он, и его хватка усиливается, он немного колеблется, прежде чем спросить:       — Му Цин, это ведь не только из-за цветов, верно?       Му Цин излил свое сердце этому богу, но тот все еще сомневается… он все еще сомневается в преданности Му Цина.       Может быть, его преданность и не так очевидна по сравнению с Фэн Синем, но она все еще есть. Му Цин оставался на стороне этого Бога все восемь столетий, сражаясь по его правую руку — всегда по правую, потому что Фэн Синь был бы защищен не полностью без него — независимо от того, кто был против них, Му Цин оставался бы рядом с ним еще восемь столетий, если бы Фэн Синь просто позволил ему.       (Это немного странно — быть тем, кто помогает сам. Му Цин задается вопросом, когда же он перестал пытаться. Вероятно, когда уходил в первый раз, когда ему в лицо бросили рис, он поклялся себе, что никогда больше не позволит им сблизиться, чтобы во второй раз боль не была такой сильной, но все же.)       Он может сказать многое. Может кричать, почему ты все еще сомневаешься во мне, может плакать, я думал, ты знал, я думал, ты знал, что я никогда не уйду…       В конце концов, он просто переплетает их пальцы, поднимая их соединенные ладони к угасающим лучам заката, надеясь, что этот жест передаст его мысли. Ему нужно что-то сказать, и он быстро сжимает руку Фэн Синя.       — Я люблю тебя, — тихо произносит Му Цин. — Я не уйду.       На лице Фэн Синя отражается сомнение, но… последние темные тучи исчезают с его красивых черт, сменяясь чистой радостью.       (Прекрасно.)       Фэн Синь смеется, громко и жизнерадостно, звук, которого Му Цину не хватало последние пару сезонов, в уголках его золотистых глаз появляются морщинки, и внезапно, слишком внезапно, его охватывает желание забрать этот звук себе. Он запечатлевает поцелуй на кончиках пальцев Фэн Синя, молча восхищаясь. Возможно ли быть таким счастливым?       — Ты мой, — шепчет Му Цин между нежными поцелуями, — ты, Фэн Синь, и никто другой.       — Твой единственный, — Фэн Синь, кажется, не может перестать улыбаться. — Знаешь, я тоже тебя люблю.       Эта улыбка заразительна, думает Му Цин, и сам начинает улыбаться.       — Знаю, — он не может скрыть нотки нежности в своем голосе.       Он никогда не захочет уходить.       Он понимает, что ему и не нужно уходить.       Несколько сезонов назад он сидел в тепле камина Фэн Синя, янтарные глаза медленно моргали, глядя на него, голос, похожий на дым, спрашивал: ты зашел по какой-то причине? — и только сейчас у него хватает смелости наконец сказать то, что он хотел спросить еще тогда:       — Переезжай жить ко мне на юго-запад, где зимы не такие холодные.       Фэн Синь выглядит удивленным, склоняет голову набок, очевидно, начиная вспоминать последнюю зиму, которую они провели вместе…       … и улыбается.       — Хорошо.