Rabenvater!

Дверь в его комнату закрылась мягко. Без хлопка. Грифер сел на кровать. Спина прямая. Лицо пустое. "Мне нужно пространство; Ты мешаешь." Слова звучали слишком чётко. Он смотрел в стену, но видел не её. Он видел, как отец отворачивается. Как выбирает не его. В груди поднималось знакомое ощущение — жгучее, вязкое. Не истерика. Не слёзы. Пустота. А за ней — импульс. Сильный. Почти электрический. "Сделай что-то. Сделай так, чтобы он испугался. Сделай так, чтобы он вернулся." Руки сами потянулись к столу. Ящик открылся тихо. Лезвие лежало там давно. Маленькое. Незаметное. Почти символ. Он взял его. Холодный металл коснулся пальцев. Сердце билось быстро, но мысли были ясные. "Если будет кровь — он прибежит. Если будет боль — он не выгонит." Он сел обратно на кровать. Лезвие в руке казалось лёгким. Почти игрушечным. Но в голове уже рисовалась картина: шаги в коридоре, резко открытая дверь, испуганное лицо. "Вот тогда ты меня увидишь." Рука дрогнула. И в этот момент внутри что-то треснуло. Не страх. Не совесть. А маленькая, почти забытая мысль: "А если он не прибежит?" Воздух стал тяжелее, Грифер замер. Он представил тишину за дверью. Представил, что отец решит — “это снова манипуляция”. Представил, что никто не войдёт. Лезвие в руке вдруг стало не инструментом, а доказательством, что он зашёл слишком далеко. Дыхание сбилось. В груди сжалось что-то по-настоящему детское, уязвимое. — Я не хочу… Прошептал он. Он не знал, что именно не хочет. Боли? Одиночества? Или того, чтобы его любовь стала угрозой? Рука медленно опустилась. Лезвие всё ещё было в пальцах. Снаружи послышался кашель отца. Обычный. Живой. И вдруг Грифер понял: если он сейчас перейдёт эту грань, всё изменится навсегда. Не только для папы. Для него самого. Он сидел долго. Очень долго. Металл холодил ладонь. Это был момент, когда решается направление. Не крик. Не сцена. А тихий выбор в комнате, где никто не видит. Утро пришло слишком быстро. Серый свет медленно заполнял комнату, и Грифер лежал, не двигаясь. Он почти не спал. Иногда закрывал глаза, но стоило ему задремать — в голове всплывала картина: холодное лезвие в руке, пустая комната, и мысль, которая вчера показалась такой… разумной. Теперь она пугала. Он сел на кровати и посмотрел на стол. Ящик был закрыт. Но он знал, что внутри. Рука невольно сжалась. — Что со мной… Прошептал он. Вчера всё казалось логичным. Почти справедливым. "Если папа не смотрит — надо заставить." Но сейчас… мысль выглядела чужой. Как будто её придумал кто-то другой. Он представил своё лицо вчера вечером. Спокойное, холодное, рассчитывающее. И по спине пробежал холод. — Я… правда хотел это сделать?.. В груди стало тесно. Грифер резко встал и толкнул ящик обратно глубже, будто так можно было спрятать не только предмет, но и вчерашние мысли. Из коридора послышались шаги. Таниель. Мальчик замер. Дверь его комнаты была чуть приоткрыта. Через щель он увидел, как отец идёт по коридору — медленно, всё ещё немного больной, но уже одетый. Таниель остановился на секунду у его двери. Грифер затаил дыхание. "Он знает." Эта мысль вспыхнула мгновенно. "Он почувствовал." Мужчина стоял неподвижно пару секунд. Будто прислушивался. И в эти секунды внутри Грифера вспыхнула надежда — странная, болезненная. "Он зайдёт. Он спросит. Он увидит." Но Таниель только тяжело выдохнул… и пошёл дальше. К кухне, к чайнику, к обычному утру. Грифер не сразу понял, что произошло. Он всё ещё стоял у двери, словно ожидая, что шаги вернутся. Но они не вернулись. Послышался звук включённой плиты, хорох чашки. Обычная жизнь. И вот тогда в груди начало расти новое чувство. Не злость, тревога. "А если он всё понял… и просто не хочет видеть?" Эта мысль была хуже вчерашней. Вчера отец хотя бы спорил. Злился. Выгонял. Сегодня — будто ничего не было. Грифер медленно сел на край кровати. — Он думает, что я сумасшедший… Прошептал он. Сердце забилось быстрее. Если вчера он боялся потерять контроль, то сегодня он боялся потерять даже внимание. Он представил, что отец решил: "Пусть сам разбирается." Что он просто перестанет реагировать. И тогда… всё, что Грифер делал — угрозы, вопросы, наблюдение — окажется бесполезным. Паника тихо поднялась в груди. — Нет… Тихо сказал он. Он вскочил и вышел в коридор. Таниель стоял у плиты и наливал чай. Лицо было усталым, но спокойным. Слишком спокойным. — Пап? — Доброе утро. Ответил Таниель, не оборачиваясь. Обычно. Буднично. Как будто ничего не произошло. Грифер почувствовал, как внутри всё напряглось. — Ты… нормально себя чувствуешь? — Лучше. Коротко. — Ты сегодня дома? — Нет. После обеда поеду на работу. Тишина. Грифер смотрел на спину отца и вдруг понял: тот специально говорит спокойно. Не задаёт вопросов. Не смотрит внимательно. Будто держит дистанцию. И эта дистанция пугала сильнее любого скандала. — Пап… Голос стал тихим. — Ты на меня злишься? Таниель наконец обернулся, несколько секунд он просто смотрел на сына. Потом ответил: — Нет. И отвернулся обратно к чайнику. Вот и всё. Никаких разговоров.тНикаких обвинений. Никаких попыток понять. Грифер стоял в коридоре и чувствовал, как тревога медленно, липко растёт внутри. "Он отдаляется. Он просто… перестал реагировать." А для мальчика, который привык измерять любовь через реакцию, это было почти невыносимо. Он вдруг понял, что вчерашняя грань никуда не исчезла, она просто стала ближе. И самое страшное — теперь он не был уверен, что отец её остановит.