не просто кот

Дождь стучал по мостовой, как нетерпеливые пальцы пианиста. Уильям, закутавшись в темное пальто, торопился домой, когда краем глаза заметил рыжее пятно в промозглой аллее. Это был кот. Не просто кот, а воплощение осеннего пламени, промокшее до нитки, но с гордо поднятым хвостом и пронзительными глазами, казавшимися в полумраке абсолютно черными. «Эй, дружище, что ты тут делаешь в такую погоду?» — голос Уильяма, низкий и бархатистый, потонул в шуме ливня. Кот в ответ не зашипел, а потёрся мокрой мордой о его мокрый ботинок. Этот жест безоговорочного доверия растопил что-то внутри. Уильям, человек с добрыми карими глазами и сердцем, размером с его же широкие, накачанные плечи, не мог пройти мимо. Он бережно завернул рыжее создание в подкладку пальто и понес домой. Кот, названный в ту же ночь Эстаном (потому что он показался Уильяму «статным», хоть и маленьким), поселился как полноправный хозяин. Он с аппетитом уплетал купленный наспех корм, мурлыкал, как трактор, и наотрез отказался от мягкой лежанки, предпочитая каждую ночь устраиваться на мощной груди Уильяма, под его квадратной челюстью. Прошло несколько дней. Уильям, вернувшись после тренировки, решил принять душ. Он скинул кроссовки, наполненные энергией и легкой усталостью, и зашел в ванную, оставив дверь приоткрытой — Эстан обычно дремал на кровати. Снимая обтягивающую футболку, Уильям почувствовал на себе пристальный взгляд. Он обернулся. На пороге стоял не кот. На пороге стоял мужчина. Очень высокий, стройный, но с такой шириной в плечах и мощью в торсе, которая ясно говорила о нечеловеческой силе. Черные, как смоль, волосы, чуть вьющиеся, падали на лоб. И такие же черные, бездонные глаза смотрели на Уильяма с нескрываемым любопытством и саркастичной искоркой. Он был поразительно красив, в этой красоте была что-то дикое и неуловимое. Уильям замер, футболка застыла в его руках. Мозг отказывался верить. «Ого, — голос у незнакомца был низким, чуть хрипловатым и полным неподдельного интереса. — Я-то думал, под одеждой ты просто крепыш, а тут… Довольно сексуальный ты, надо сказать. Импозантный». Уильям попытался что-то сказать, но выдавил только хрип. «И, кстати, — продолжал мужчина, сделав шаг вперед. Ванная сразу стала тесной. — Хватит называть меня Эстан. Меня зовут Эст. Просто Эст. Ладно? А то меня это «Эстан» всегда бесило, честно говоря». Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько обаяния, что страх Уильяма начал странным образом трансформироваться во что-то иное. «Ты… Ты кот?» — наконец выдавил Уильям. «Бывалый, — парировал Эст, его черные глаза скользнули по торсу Уильяма, по каждому рельефу мышц, выдавленному годами тренировок. — Ну, в смысле, был. Иногда бываю. Спасибо, что подобрал, кстати. Дождь тот еще был. И корм… ну, сойдет для экстренных случаев». Шок медленно отступал, уступая место потоку вопросов. Но прежде чем Уильям успел их задать, Эст закрыл дистанцию. Он стоял так близко, что Уильям чувствовал исходящее от него тепло. «Ты добрый. Слишком добрый для своего же блага, — тихо сказал Эст, изучая его лицо. — Редко встретишь таких. Меня это заинтересовало. Сильно». И он поцеловал его. Нежно, вопросительно, лишь приоткрыв губы. Поцелуй пах дождем, свободой и чем-то бесконечно древним. Уильяма отозвался на него, прежде чем успел обдумать. Это было неправильно, безумно, невозможно. Но карие глаза закрылись, а большие, сильные руки обвили стройную талию Эста, притягивая его мощное тело к своему. Поцелуй углубился, стал жарче, требовательнее. Эст прижал Уильяма к прохладной кафельной стене, и контраст температур заставил того вздрогнуть. Язык Эста был настойчивым и опытным, он как будто исследовал и завоевывал одновременно. «Подожди… мы… — попытался протестовать Уильям, отрываясь на секунду. «Перестань думать, — прошептал Эст ему в губы, проводя рукой по его влажным от пота волосам. — Дай хоть раз почувствовать. Я ведь не сказал тебе спасибо как следует». И Уильям перестал думать. Он позволил Эсту вести его в спальню, на ту самую кровать, где еще недавно спал рыжий кот. Там, в полумраке комнаты, все было иначе, чем он мог представить. Эст, несмотря на свою стройность, был невероятно силен. Его руки, сильные и ловкие, сдерживали мощь Уильяма с пугающей легкостью. Он целовал его шею, ключицы, медленно опускаясь ниже, оставляя на загорелой коже влажный, горячий след. «Я хочу посмотреть, какой ты… полностью, — сказал Эст, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки саркастичного любопытства, но теперь приглушенные желанием.** Он не просто раздел Уильяма. Он делал это с почтительным любопытством, будто разбирал сложный, прекрасный механизм. А потом его черные глаза встретились с карими, и Эст медленно, не отрывая взгляда, опустился между его ног. Ощущения были на грани реальности. Горячая, влажная плоть, невероятно умелый язык, который, казалось, знал каждую уязвимую точку. Уильям вскрикнул, вцепившись пальцами в черные волосы Эста, не то пытаясь оттолкнуть, не то притянуть ближе. Это был минет, стерший грань между служением и доминированием. Эст полностью контролировал процесс, доводя Уильяма до края, чтобы затем оттянуть назад, заставляя его стонать и извиваться. «Эст… пожалуйста… — вырвалось у Уильяма, моляще и беспомощно.** «Пожалуйста, что? — поднял голову Эст, его губы блестели. В его взгляде плясали черные огоньки.** «Я не могу больше…» «Можешь, — просто сказал Эст и снова взял его в рот, на этот раз не отпуская, пока Уильям не кончил с глухим рыком, увидев перед глазами белые вспышки.** Но на этом не закончилось. Пока Уильям лежал, пытаясь отдышаться, Эст достал откуда-то маленький флакон («Не спрашивай, магия, — лишь усмехнулся он»). Его пальцы, смазанные прохладной жидкостью, нашли свое место, готовя Уильяма с терпеливой, почти хирургической точностью. Было больно, непривычно, но по мере того как Эст шептал ему на ухо — смешные, саркастичные вещи, сдобренные нежными словами — боль сменилась нарастающим, нестерпимым давлением и потребностью. Когда Эст вошел в него, Уильям закричал. Это было вторжение, полное и безоговорочное, заполняющее все пустоты. Но вместе с болью пришло невероятное чувство близости. Эст двигался сначала медленно, давая ему привыкнуть к его размеру, а затем все быстрее, находя тот самый ритм, который сводил Уильяма с ума. Он трахал его с животной страстью, но в его черных глазах, прикованных к лицу Уильяма, светилось что-то большее — восхищение, преданность, та самая любопытная привязанность, с которой рыжий кот смотрел на него в дождь. Мощное тело Уильяма было податливым в его руках. Они переплелись, как два корня, соль пота, дыхание, стон за стоном. Эст целовал его, когда они оба достигли пика, заглушая крик Уильяма своим ртом. Потом они лежали в тишине, слушая, как за окном стихает дождь. Эст, тяжелый и реальный, лежал на нем, лицом уткнувшись в его шею. «Прости, если напугал, — наконец сказал он, и в его голосе не было ни капли сарказма, только усталость и какая-то детская незащищенность. — Я просто… задержался. Захотелось побыть с тобой подольше. В такой форме». Уильям, все еще не в силах говорить, просто обнял его, проводя ладонью по широкой, мускулистой спине. Он чувствовал под пальцами шрамы, которых у кота быть не могло. «Ты останешься?» — только и смог спросить он. Эст приподнялся, опершись на локоть. Его черные глаза в лунном свете казались глубокими, как космос. «Если позволишь. Может, я и колдун, или оборотень, или что там вы, люди, придумываете… Но твоя лежанка — она все равно самая удобная. И место рядом с тобой — самое теплое». Он снова поцеловал Уильяма, на этот раз мягко, почти робко. И Уильям, человек с сердцем, слишком большим для этого мира, понял, что подобрал он в тот дождливый вечер не просто кота. Он нашел нечто гораздо большее. Нечто дикое, смешное, саркастичное, преданное и совершенно непредсказуемое. Нечто по имени Эст. Наутро Уильяма разбудил не привычный мурлыкающий комочек на груди, а тяжесть и тепло человеческого тела. Его сознание медленно возвращалось, и вместе с ним приходило воспоминание о вчерашнем: шок, поцелуй, горячие прикосновения, всепоглощающая страсть. Он приоткрыл глаза. Эст спал, прижавшись к нему всем телом: одна нога закинута на его бедра, рука лежала на животе, лицо уткнулось в плечо. В свете утра, пробивавшегося сквозь шторы, он выглядел менее загадочным и более… человечным. Длинные черные ресницы отбрасывали тени на скулы, рот был расслаблен. Уильяму снова пришлось признать, что он невероятно красив. И теперь он знал, что под этой стройной внешностью скрывается сила, способная удерживать его собственное накачанное тело. Он осторожно попытался отодвинуться, но железная хватка Эста мгновенно сработала — рука обхватила его запястье, черные глаза щелкнули открытыми. В них не было ни сонливости, ни растерянности, только мгновенная, хищная осознанность, которая через секунду смягчилась, уступив место знакомой насмешливой искорке. «Куда собрался, хозяин? — голос Эста был хриплым от сна. — Завтрак не убежит». «В… в душ. И на работу», — пробормотал Уильям, чувствуя себя неловко в этой новой реальности. «Работа, — фыркнул Эст, но отпустил запястье и потянулся с кошачьей грацией, заставляя все мускулы его торса и плеч плавно играть под кожей. — Скучно. А можно я останусь? Похозяйничаю немного». Он оглядел комнату своим черным, оценивающим взглядом. «Твой интерьер оооочень требует кошачьего — прости, моего — внимания». «Ты ничего не сломаешь?» — спросил Уильям, уже представляя, во что может превратиться его квартира под «вниманием» этого колдуна-оборотня. «Обещаю не сломать ничего, что нельзя будет починить поцелуем», — заявил Эст с таким серьезным видом, что Уильям невольно рассмеялся. Этот смех разрядил остатки напряжения. Уходя на работу, Уильям оставил Эсту ключи, деньги на еду и строгие инструкции не открывать дверь незнакомцам и не превращаться в кота на глазах у соседей. Эст слушал, кивая с преувеличенной важностью, но в его глазах читалось веселое непослушание. Весь день Уильям ловил себя на том, что думает о нем. Не о коте, а о человеке с черными, как ночь, глазами. О его сарказме, о неожиданной нежности, которая прорывалась сквозь браваду, о его силе. Возвращался он домой с тревожным ожиданием — застанет ли он квартиру целой? А может, Эст просто исчез, как и появился? Но дверь открылась на обычный ключ. В квартире пахло чем-то невероятно вкусным. А на кухне, у плиты, стоял Эст, в одних его, Уильяма, спортивных штанах, низко сидевших на бедрах. Его мощный торс был обнажен, на спине и плечах виднелись заживающие царапины — от вчерашнего? От другой жизни? «А я тут подумал, что сыт одним кормом, — обернулся Эст, помахивая половником. — Готовлю пасту. Надеюсь, ты не против, что я порылся в твоих запасах? И в твоем гардеробе? Штаны, кстати, тесноваты в бедрах, извини». Уильям замер на пороге. Картина была настолько сюрреалистичной и в то же время обманчиво-домашней, что у него перехватило дыхание. Ужин прошел удивительно легко. Эст оказался не только саркастичным, но и остроумным рассказчиком. Он пускался в полуфантастические истории о своих «путешествиях», намекал на свой возраст (что заставляло Уильяма закатывать глаза), и с искренним, детским любопытством расспрашивал о человеческой жизни — о работе, о друзьях, о мечтах. Он слушал внимательно, не перебивая, и его черные глаза в такие моменты становились серьезными и глубокими. Так начались их странные, новые будни. Эст редко превращался обратно в кота — в основном, когда хотел вздремнуть на особенно солнечном подоконнике или когда Уильяму нужно было срочно объяснить соседям, кого он «приютил». Но большую часть времени он был человеком. Человеком, который воровал у Уильяма одежду, критиковал его музыкальный вкус, заваливал его смешными мемами на телефон (к освоению гаджетов он отнесся с маниакальным любопытством) и с необъяснимой преданностью ждал его каждый вечер. И с каждым днем физическое влечение между ними только накалялось. Теперь, когда шок прошел, их близкость стала осознаннее, но не менее страстной. Эст был неутомимым, изобретательным и внимательным любовником. Он с одинаковым удовольствием доминировал, прижимая мощное тело Уильяма к матрасу своими железными объятиями, и подчинялся, когда Уильям, набравшись смелости, сам брал инициативу в свои сильные руки. Однажды вечером, после особенно изматывающей тренировки, Уильям вернулся домой с ноющей спиной. Эст, унюхав его усталость, без лишних слов устроил ему настоящий сеанс массажа. Его сильные, знающие руки разминали напряженные мышцы плеч, спины, бедер с такой профессиональной точностью, что Уильям стонал уже не от боли, а от наслаждения. «Где ты… этому научился?» — проговорил он в полудреме, лицом в подушку. «О, мне за свою долгую жизнь приходилось осваивать множество профессий, — голос Эста звучал прямо над его ухом, теплый и насмешливый. — Был я и лекарем при дворе одного очень скупого короля. Правда, чаще меня просили не лечить, а незаметно травить». Его пальцы вцепились в особенно тугой узел у лопатки, и Уильям вздрогнул. «Расслабься. Сегодня я только лечу». Массаж медленно перешел во что-то большее. Поцелуи вдоль позвоночника, губы, ласкающие шею, острые зубы, нежно покусывающие мочку уха. Уильям перевернулся, и их взгляды встретились. В черных глазах Эста пылало знакомое пламя, но сегодня в нем была еще и нежность, которую он так редко позволял себе показывать открыто. «Ты такой сильный, Уилл, — прошептал Эст, целуя его в уголок рта. — Такой надежный. Позволяешь ли ты иногда… просто быть? Без этой силы?» И Уильям, который всегда был опорой для других, который привык все нести на своих широких плечах, почувствовал, как внутри что-то сдает. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Эст понимающе улыбнулся. В этот раз все было иначе. Медленнее, глубже, пронзительнее. Эст трахал его не с животной яростью, а с такой сосредоточенной, почти благоговейной страстью, будто хотел добраться до самой его сути. Каждый толчок, каждое движение были посвящены тому, чтобы Уильям забыл о всем на свете, кроме них двоих в этом безопасном, теплом пространстве. Он шептал ему на ухо слова не на сарказме, а на каком-то древнем, певучем наречии, которое звучало как заклинание или как самая нежная колыбельная. А после, когда они лежали, сплетясь конечностями, и слушали, как за окном воет поздний ветер, Эст внезапно произнес, глядя в потолок: «Я мог уйти. В ту ночь, когда дождь кончился. Или на следующее утро. Но я не ушел. Знаешь почему?» Уильям молча покачал головой, боясь спугнуть момент. «Потому что ты не пытался меня приручить. Ты просто… дал мне кров. Еду. Свое тепло. Ты назвал меня глупым именем, — он хмыкнул. — Но ты не требовал ничего взамен. Даже когда я стал… этим, — он жестом показал на себя. — Ты испугался, да. Но не оттолкнул. В вашем мире это редкость. Это… драгоценно». Он повернулся на бок, чтобы смотреть Уильяму прямо в глаза. Все насмешки с его лица исчезли. «Я предан не по обязанности, как собака. И не по прихоти, как кот. Я предан по выбору. *Свой* выбор. И он пал на тебя, Уильям. Со всеми твоими карими глазами, твоей глупой добротой и твоим телом, которое сводит меня с ума». Уильям чувствовал, как у него комок встает в горле. Он потянулся и притянул Эста к себе, в объятия, ощущая, как тот, этот сильный, древний, саркастичный дух, мгновенно обмякает и прижимается к нему с тихим, довольным звуком, очень похожим на то самое мурлыканье. Он посмотрел в окно, на первые звезды, проступающие в вечернем небе. Он подобрал в дождь не просто кота. Он нашел буйство, свет, смех и преданность. Он нашел свою странную, невероятную, магическую реальность. И имя ей было Эст. А на подоконнике, в луче уличного фонаря, мирно посапывал, свернувшись калачиком, рыжий кот. На всякий случай.