Ящик Пандоры

      — Передай своей госпоже, что это срочно и я жду ее в гостиной. Потом спустись к прислуге и скажи им вот что: если я еще раз услышу, что кто-то относится к моей жене с меньшим уважением, чем ко мне — этот человек вылетит отсюда сразу. Возможно, по частям. Все понятно? — процедил Натарион.       Он не услышал ответа.       Натарион увидел, как плечи девушки, судя по бледно-зеленому платью — Целительницы способностей ниже среднего, мелко задрожали, как чуть колыхнулись драпировки полупрозрачной ткани на мелких грудках. Вырез залила густая краска, переходившая на шею, но лица ее Натарион разглядеть не смог. Бедняжка опускала голову все ниже и ниже.       — Я приказал позвать свою жену.       В ответ он услышал только писклявый до детского лепет. Служанка походила на какого-нибудь мелкого зверька, загнанного в угол охотником и не знавшего, куда бежать.       У него не было времени с этим разбираться — ему вот-вот выезжать и неизвестно, когда Натарион вернется. И вернется ли. А если вернется — будет ли, куда возвращаться.       Он, сдержав порыв шумно вздохнуть, просто обошел служанку, толкая дверь в личную купальню Серины.       — Аиша, — лениво позвала она. — Вода остыла.       Ее каштановые кудри, тяжелые и напитанные водой, змейками вились на мозаике плитки, переползая на плечи, спускаясь к груди и распускаясь невесомыми перьями под водой. Серина сидела, откинув голову и закрыв глаза. Руки покоились на бортике.       В позе сдержанного блаженства, с застывшим в расслаблении лицом она выглядела как безраздельная хозяйка этого места.       Впрочем, так оно и было.       С ее длинных ресниц на смуглую кожу стекали капли воды, грудь мерно вздымалась и опадала, будто Серина вот-вот уснет.       — Аи-иша, — протянула она, так и не открыв глаза.       Натарион, ступая как можно легче, опустился к воде, погружая руку.       И правда — холодная.       Вообще-то Серина не должна напоминать прислуге о подогреве воды. У нее как минимум должно быть две служанки: Целительница, которая будет ухаживать за ней, и Боевой маг, как раз за водой в том числе и следящая. Приказать выпороть эту Аишу, что ли? А может, всех сразу? Чтобы неповадно было. Хотя Серина на такое предложение скорее поведет бровью и заявит, что ее такое отношение не волнует.       Натарион, чуть поводив по водной глади, смотря, как вокруг его пальцев поверхность собирается в заломы-рябь, направил Поток. Осторожно, чтобы не перегреть. Давненько он не упражнялся в настолько малом количестве магии. Для его дела силы было нужно много, выпускать ее нужно было мгновенно и в большинстве случаев — на поражение.       Он скосил на Серину глаза:       — Теплее?       Любая женщина, завидев в своей купальне незваного мужчину, да еще и будучи абсолютно нагой, вскочила бы, с шумом всколыхнув воду, может, завизжала бы. Но только не Серина.       Серина просто лениво открыла глаза, даже не дернувшись.       — Да, спасибо. — Она смотрела на него из-под полуопущенных ресниц, пускавших тени на ее мягкое, разгоряченное купаниями лицо. И это лицо никак не вязалось с чужеродными пронзительно-стальными глазами. — По какому вопросу?       — Хотел кое-что спросить, — глядел на нее Натарион. Глядел неподвижно, будто Серина вот-вот посмеется и растворится в воздухе. Как в тот раз. Она, конечно, наверняка не смеялась, а если бы и смеялась, то в реве пламени он бы не услышал, но Натарион был уверен — Серина точно улыбалась, оставляя его с носом. — Как Прометеям удалось обойти проверки Мыслителей?       — Откуда мне знать?       Натарион фыркнул.       Он был уверен, что Серина знала. Все, что он узнал о Великом Прометее, указывало на нее: происхождение, отсутствие хоть какой-то крупицы магии, мотивы, гениальный ум — Серина подходила идеально. Но у него не было ни единого доказательства. Когда Натарион взорвал ее Терминал, труд всей ее жизни, она и ее люди просто растворились в воздухе, оставляя целую страну волшебников впустую гоняться за ними. Где же они еще могли так хорошо скрываться, если не под самым его носом?       Натарион поднялся, подойдя к ней, так и сидевшей совершенно неподвижно. Лишь глаза двигались, следя за каждым его шагом. Он присел на корточки:       — Признайся, Серина, — склонился он над ее лицом так низко, что чувствовал тепло ее дыхания на щеке. Горячее. — Я все равно не смогу тебя сдать — это уничтожит мою репутацию.       — Не понимаю, о чем вы, Магистр Натарион.       Он только выгнул бровь:       — И ты не знаешь, что я читал тогда в библиотеке? И написала все эти ужасно вульгарные для благовоспитанной леди вещи не ты?       — Конечно, нет, — прошептала Серина ему в губы.       Натарион хорошо помнил тот вечер в библиотеке. Даже слишком хорошо.       Как кончики ее пальцев мазнули по мышцам пресса — достаточно, чтобы Натарион почувствовал, но слишком мало, чтобы не захотеть большего. Как она сидела в кресле нога за ногу, бесстыдно выставив бедро, как ее губы обхватывали кончик сигары. Как в холодных стального цвета глазах на мгновение вспыхивала искра жизни, когда она делала затяжку.       Великий Токамуар!       Эта женщина подчинила себе его жизнь.       Вот уже год он как последний дурак гонялся за ней, силясь ухватиться хотя бы за призрак Великого Прометея, еще не подозревая, что этот повстанец, так всколыхнувший общество — его же жена. Затем, когда Натарион начал подбираться к ней, водила его за нос, затем…       Затем Натарион превратился в абсолютного глупца, попавшись на ее удочку и захотев ее.       Он провел большим пальцем по ее губам, в которые хотел впиться там, в библиотеке.       Повел ладонью вниз, по тонкой шее, собирая влагу с разгоряченной кожи, туда, где пульсировала жилка.       Натарион мог свернуть Серине шею.       Мог задушить ее.       Они были одни, она была человеком, а он — волшебником.       Но…       Если Натарион прав в своих догадках и Серина была Великим Прометеем — он даст ей так просто умереть? Женщине, чей ум был равен его, а возможно и превосходил. Женщине, охота за которой все это время будоражила разум, опьяняя азартом погони. Женщине, сумевшей посмеяться не только над ним, но и над самим Святым. Если она сумела построить махину Терминала в забытых Потоком нищих Скептариях, то что Серина сможет с его ресурсами? Натарион сохранит ей жизнь — Серина поможет ему убрать с дороги Святого. И, заняв его место, Натарион ослабит контроль над скептарианцами. Но только при условии, что она расскажет, как они обдурили Мыслителей.       Иначе их всех выследят по щелчку пальца.       Да. Натарион не столько хотел ее тело — желающих дать ему это можно было в очередь выстроить и построить для них отдельный город. Он хотел ее выдающиеся мозги.       И Серина об этом знала.       Он видел это в ее глазах: в легком прищуре и едва уловимом блеске. В тени улыбки в приподнятых уголках губ. В том, как Серина по-свойски накрыла его руку своей маленькой ладонью, потянув вниз, к своей груди.       Она резко встала.       Вода стекала по липшим к обнаженному телу волосам, приобретшим медные переливы. Капли чертили дорожки по грудям, темным ореолам сосков, по талии, спускаясь к налитым бедрам. Какие-то продолжали путь дальше по ее коже, спускаясь к коленям. А какие-то терялись между ног.       Серина, смотря на него сверху вниз, поставила ступню на его плечо.       И больше Натариону не требовались ее признания.       Взгляд такой силы мог быть только у человека, знавшего, что такое власть и умевшего ей пользоваться. Это был взгляд, привыкшего управлять людьми, привыкшего видеть больше остальных и заставлять этих остальных верить в то, что он видел. Это был взгляд правителя: добрый и мягкий, если человек под ее пятой того заслужил, или твердый и безжалостный, если он рискнул помешать ее планам.       К кому из них она причисляла Натариона?       Он усмехнулся, глядя на свою жену, державшую его на коленях.       В эту игру можно играть вдвоем.       Повернув голову, Натарион поцеловал ее ногу, глядя прямо Серине в глаза. Он почувствовал плечом, как поджались ее пальцы.       Он двигался вверх, оставляя поцелуи на каждом дюйме: на щиколотке, икрах, колене, бедре. Серина стояла неподвижно, не выдавая ни единой реакции, ни одного намека, что она чувствовала хоть что-то. Натарион впился пальцами в ее бедра, притягивая Серину ближе к себе.       Он поцеловал ее между ног — и получил долгожданный вздох, сорвавшийся с ее губ так резко и длившийся так мало, словно она вздохнула против своей же воли.       Натарион провел языком по складкам, пробуя ее на вкус, найдя чувствительную точку, подразнил кончиком языка. Снова рваный резко оборвавшийся выдох.       Ему этого было мало.       Он хотел слышать ее голос.       Удерживая Серину одной рукой за поясницу, Натарион переместил вторую с задранной на его плечо ноги к промежности. Растер влагу между пальцами. И ввел их в ее тело. Медленно. Почти осторожно.       Он двигал ими внутри нее, лаская ее языком. Когда она приняла все три фаланги — развел пальцы в стороны, растягивая ее лоно.       И тогда он услышал.       Тихий всхлип почти шепотом под боль от впившихся в его голову ногтей:       — Натарион!       Ее голос походил на шелест весенней листвы. Тихий, еще неокрепший перелив, но обещавший скорое тепло и буйство красок.       Он осторожно направил свой Поток в кончики пальцев. Не чтобы как-то повлиять на ее тело своей силой. Просто дать ей прикоснуться к ней, почувствовать, пока он впивался поцелуем между ее ног.       Серина содрогнулась в его руках, выгибая поясницу, дрожа и беззвучно задыхаясь, пока ее лоно сжималось вокруг его пальцев.       Серина не была волшебницей. Рожденная в семье магов, с братом-магом, но в ней самой не было ни единого намека на дар. Потому она не могла впустить его и открыться Натариону так, как мог позволить себе он.       Когда он только женился на ней, в самый день их свадьбы, Натарион думал, что делить постель с такой женщиной — совершенно обычным человеком — для волшебника должно быть непроходимо скучно.       Натарион ошибся.       Его Поток дотягивался до каждой клеточки ее тела, позволял ему почувствовать пульсацию каждого нерва в ее теле. Но у Серины такого влияния на него не было. И этот несправедливый перекос контроля будоражил что-то темное внутри него, щекотавшее в самой середине груди.       Натарион подхватил ее за талию, когда ноги перестали Серину держать. Поднялся с колен, выцеловывая дорожки по низу ее живота, ребрам, груди. Она послушно обмякла в его руках, принимая ласки, становившееся все жаднее, грубее. Натарион сжимал ее грудь, целовал до синяков ключицы и шею, зарываясь носом во влажные кудри.       И Серина тихо скулила в его руках.       Натарион взглянул на ее лицо.       Благая Токамаэ! Скептарианцы, которых видел Натарион, были иссохшими безжизненными оболочками разумных существ, но Серина…       Ее щеки пылали, губы, искусанные в десятках попыток сдержать стоны, покраснели, глаза, осоловелые, еще подернутые поволокой накрывшего удовольствия, смягчились.       Ему досталась просто невероятная женщина. И ведь Натарион даже не мог приписать это себе в заслугу: никто из них не хотел этого брака.       Хотя…       Его ведь устроил ее братец, Дариус. Все выглядело так, будто он хотел отомстить Натариону за давнее унижение, заставив жениться на своей бездарной сестре, но если Серина была Великим Прометеем… Она могла все подстроить, просто чтобы спрятаться за фамилией Натариона.       Натарион впился в ее губы.       Если бы это оказалось правдой, Натарион бы даже не удивился.       Серина вдруг схватила его за ворот накидки, притягивая к себе вплотную, отвечая таким же яростным поцелуем, полным болезненного желания. Это походило на борьбу больше, чем на соитие супругов. Словно их битва в политике нашла больное продолжение в постели.       Серина сама опустилась на холодную плитку, потянув Натариона за собой. Легла на спину, раздвигая под ним ноги.       Натарион наконец спустил давившие штаны.       И, нависнув над ней, вошел под ее тихий вскрик.       Было что-то порочное в том, что Серина стонала под ним обнаженная, пока он лежал на ней полностью одетый. Иллюзия, будто она принадлежала Натариону. Будто, позволяя себя взять, Серина не бросала ему кость, незаметно привязывая к себе на поводок.       Натарион прижимал ее колено к ее животу, двигаясь быстрее и глубже. Чем жестче становились его толчки — тем громче были ее стоны, перераставшие в крики.       Натарион, глядя, как холодная маска ее лица, будто закованного в камне, разбивается на мелкие осколки, когда ее брови хмурились, образуя мелкие складки, когда она запрокидывала голову, открывая рот в крике, который уже не могла сдержать.       Он даже не знал, насколько же сильно весь этот год хотел видеть свою ледяную жену такой. Живой. Теплой. Настоящей в тех чувствах, которые не под силу подделать ни одному человеку — в животном удовольствии.       Она царапала его спину, впиваясь ногтями, выкрикивала его имя. Цеплялась за его бедра, вбивавшиеся в ее тело.       Он прижал ее к себе, чувствуя, как под пальцами ходили позвонки, содрогнувшись, прежде чем с глухим стоном излиться в нее.       Натарион мягко поцеловал ее скулу, прислоняясь лбом к ее лбу.       Серина смотрела на него, пока они оба пытались вспомнить, как дышать без надрыва.       Он прошептал:       — Будь осторожна. Пока меня не будет — Святой сделает все, чтобы испортить мне жизнь.       Она только усмехнулась. Криво так, полная чувства собственного превосходства:       — Я справлюсь, Магистр Натарион. Возвращайтесь в добром здравии.       — Твоими молитвами. — Натарион встал, подавая ей руку.       — Мои молитвы вам помогут, только если Поток научился слушать бездарных скептарианцев.