Сталинград на Дону

      Из-за задувающего в оконные щели ветра в квартире стало холоднее, чем обычно. Неприятно. Воронскому ничего не оставалось, как получше завернуться в плед поверх тёплой домашней одежды и согреваться ароматным чаем, предварительно забравшись в компьютерное кресло. Гнетующую атмосферу сопровождала и живая тишина, в которой слышалось только тиканье настенных часов.       Утро воскресного дня очень странная штука: вроде бы выходной, вроде бы нет этой рабочей рутины, вроде январь, вроде зима, вроде бы снежно и морозно на улице, но ничего делать не хочется… Знакомое чувство, не правда ли?       Слава проснулся. Всего лишь на полчаса позже — в одиннадцать. Хотя обычно встаёт гораздо раньше, независимо от дня недели, в отличии от некоторых, любящих сидеть допоздна и отсыпаться по выходным. Спокойно позавтракав в одиночестве, он присоединился к Валере, приобнимая того сзади.       — Выспался? — участливо спросил Воронской, откинувшись на спинку кресла.       — Угу, — беззвучно ответил Везельев, а после тихо заговорил: — Люблю спать у тебя дома. Мне хорошо здесь.       — Фактически, мы живём под одной крышей, — вздохнув, вынес вердикт Валерий. — Славно, что у меня не одна кровать, иначе бы пришлось спать на полу, а в лучшем случае на раскладушке.       — Думаю, мы бы и на одной неплохо спали, — начал рассуждать Вячеслав, — но ты прав, раздельно гораздо удобнее.       Семёнович иногда кивал, будто внимательно слушал изречения товарища, а сам украдкой набирал текст на клавиатуре.       Сегодня важный день, который касался дорого Валерия Семёновича напрямую, вот только поисковый запрос был престранным, однако понятным, и не только Вячеславу. Просто он, Антон, Ваня, Боря прекрасно знали, с кем приходится иметь дело. И сейчас лучше, конечно, стараться не мешать Воронскому, но у Белгорода нервы не стальные, как у других.       — Ты опять гуглишь вес статуи «Родина-мать зовёт!»? — с чувством некоторой обречённости и осторожности спросил Везельев.       — Не опять, а снова. Это во-первых. Во-вторых, я и так знаю, что в ней более восьми тысяч тонн, но всякий раз хочу в этом убедиться, — огрызнулся Валерий.       — Не один грузоподъёмник её не осилит, понимаешь?! И я не повезу данное творение к тебе домой, так и знай! — если этот случай не последний, то Слава рисковал взорваться, по крайней мере, его мозг точно.       — Ладно. Хорошо. Тогда сделаем по образу и подобию точно такую же! — не сдавался Воронской. — Будет лучше прежней! — он скрестил руки на груди и самодовольно улыбнулся.       — Столько лет уже прошло, а ты всё никак успокоиться не можешь! — помрачнел Везельев, глядя на Валеру с явным упрёком.       — Да, и я прекрасно об этом знаю. Как и о том, что я никогда, слышишь, никогда не буду общаться с человеком, чьё имя начинается на букву «Г»!

***

Если твоя судьба предрешена с самого появления на свет, готов ли ты нести эту миссию, это бремя сплошных обязанностей до конца?

      Жизнь не замерла… В постоянном лязге железа и давно окроплённой кровью землёй она сражалась с мерзостью, исчадием ада, возомнившем слишком многое о себе, но не знавшем ещё непокорности тех, кого возжелал сделать смиренными.       — Что у нас тут? — ехидно произнёс голос с немецким акцентом. — Ещё один маленький герой.       Воронской с силой постарался хоть чуть-чуть приподняться с земли, кажущейся сейчас такой мягкой и тёплой, будто перина.       — Не старайся, всё равно скоро подохнешь! Фюрер будет невообразимо счастлив! Вдруг эти отвратные слова поразила другая грозная речь.       — Оставь его в покое! Сражайся со мной, не с ним!       Молодой немец даже повернул голову на столь дерзкое заявление. Валерий тоже, правда, с большим трудом поднял глаза, чтобы поглядеть на носителя этого знакомого голоса. Гриша?..       — Неплохая попытка… Сталинград?.. Успокойся, в очереди на смерть ты числишься не первым.       Григорий не слушал. Он, разозлённый до такой степени, забыв о всякой опасности, которая могла подстерегать, ринулся было прямо на гадину, посмевшую поднять руку на Воронеж… Но та, изовчившись, тяжёлым ударом в живот, опустила Волжского прямиком на земь. Боль, пронзившая его, оставалась на втором месте, пускай Григорию хотелось взвыть от неё, будто раненному зверю. В мыслях был только Воронской.       — Не переживай за него, — как бы между делом заметил противник, — всё равно вы все рано или поздно сдохнете. Но, — он резко схватил Воронского за шею, — сейчас нас интересуешь ты и только ты!       Глаза иностранного выродка горели злобно, алчно, словно он мог ими устроить пожар, моргнув пару раз на объект.       — Милый Сталинград, твоё время обязательно придёт… Сразу после него… Потом, наконец-то нам подчиниться, весь Северный Кавказ, Волга, и, конечно же, Москва! Ха-ха-ха, Воронеж… Нет, наши ворота на Волгу, Кавказ и Москву, покорись! Сдайся уже! К чему противостоять, если знаешь, что сдохнешь?!       Воспоминание обрывается. Валерий теперь уже сидит на диване, смотрит в одну точку. Слава, присоседившись, также молчит, не позволяя им обоим сорваться.

***

У тебя есть товарищи, они всегда будут рядом с тобой, а что ещё надо?!

А на войне — неровен час, а может, мы, а может, нас…

      Кажется, стихло. Валерий не помнил, что произошло после сильного удара под дых, но ясно запомнил лишь лицо.       — Витя?..       — Не разговаривай, тебе вредно, — строго отчеканил Туров, накладывая повязку. Воронской послушался, а сам озирался по сторонам, пытаясь определить место расположения.       «Какой-то госпиталь? Саратов… А Гриша где? Он остался там? Без меня? Один?» — внутренний голос задавался самыми разными вопросами и порождал такие сцены, что впору впасть в ужас.       Виктор, наконец, закончил и осторожно начал разговаривать с пациентом.       — Ты был сильно ранен… Григорий успел доставить тебя ко мне, не смотря собственные увечья… К счастью, сейчас мы в какой-никакой безопасности, но это временно, к сожалению…       — Гриша… Он где?..       — Не здесь. На фронте. Не напрягайся, пожалуйста.       Воронской приподнялся на локтях и с вызовом посмотрел прямо в глаза своему временному спасителю.       — Я должен быть там. Я защищу себя, и Гришу, и Мишу, и тебя, и всех, кто мне дорог!       — Прекрасные слова, но всё же… Береги себя… И отдохни ещё немного, хотя бы денёк перекантуйся в госпитале…

Поганые мадьяры нашли могилу в твоей земле! После ожесточённых боёв, после празднования Великой Победы ты всё ещё являешься Будапешту в кошмарах! Ты единственный город Европы, в котором не удалось установить оккупационную власть, где ни один из жителей не перешёл на вражью сторону, не записался в полицию! Злые языки насмехались над тобой, заявляя об абсолютной невозможности восстановления, но были посрамлены!

      — Ты сегодня очень красиво выглядишь! — похвалил Валерий Семёнович. — Волнуешься?       — Смотрю, ты тоже при параде! — ответил Григорий Фёдорович. — Нет, я нисколько не волнуюсь… Ну, может, самую малость, от нетерпения. Уже хочется, чтоб нас наградили и пойти домой, заниматься своими делами.       — Понимаю. Я устал тут стоять…       Гриша поддерживающе похлопал Валеру по плечу.       — Не переживай, уверен, тебя вызовут одним из первых, а потом мы вместе пойдём домой!

Какая наивность! «Город-герой»? Какая глупость! Две одинаковые истории, две одинаковые судьбы… Но героем может быть только один из вас!

***

      — И почему-то это должен быть именно Волгоград! — Воронеж с силой сжал руками декоративную подушку.       Белгород сбился. Какой это уже его вздох по счёту?!       — Может, всё-таки попробуешь поговорить с ним?       — Смысл?       — Я думаю, ему обидно не меньше тебя… Ох, надо было в монастырь давно переехать…       — Да ладно, я ж только в январе и мае срываюсь.       — Спасибо, что не каждый день, утешает!       Они немного помолчали. Надо хорошенько всё обдумать, а лучше всего думается после сытного обеда! И кое-что придумалось…       — Прямо сейчас звони Грише и пригласи его на прогулку.       — Нет. Никуда я не пойду, тем более с ним.       — Ну-у, значит, придётся звонить мне, — пожал плечами Слава, набирая нужный номер телефона.       Через несколько гудков послышалось как всегда спокойное «Ало» от Волжского. Валера хаотично стал думать, что ж делать-то дальше. То ли ему конец, то ли Славику конец, то ли Гришке конец. Но спрятаться от реальности не вышло. Везельев закончил разговор и, сбросив трубку, с довольной улыбкой повернулся к Воронскому.       — Вот и всё. Одевайся!       — В минус двадцать?! Боже, да ты с ума сошёл! — Валера схватился за голову от осознания неизбежного.       — Ничего страшного, Гриша тоже успел поныть мне в трубку: «Куда в такой мороз?!», но, во-первых, я иду с вами, а во-вторых, мы будем кататься с горки на ледянке! Точнее, вы будете! — Слава беззлобно улыбнулся, сейчас он больше был похож на старшего, нежели Валерий.       — А ты?       — А я вас с этой горки толкать буду, чтоб улетели!       — Попробуй, — ухмыльнулся Воронской.       — Попробую, сейчас попробую дать тебе пинка для скорости, а то пока соберёшься, Гриша на улице в глыбу льда превратится!       — Ему надо быть менее пунктуальным.       — Как ты?       — Да, как… Так, стоп!       Слава стал изучать потолок со свисающей с него люстрой.       Валера выдохнул и пошёл одеваться по погоде.              Выйдя из подъезда во всеоружии, Везельеву и Воронскому стало не по себе. Воронеж уже не так мучила назначенная встреча с Волгоградом, как до боли скользкая дорога, которая явно не желала знать словосочетание «пескосоляная смесь». Белгород и сам успел пожалеть о гулянии, однако его радовал факт, что, возможно, все трое на бедной ледянке очутятся прямиком в травмпункте, обожающем своих пациентов, особенно в зимнюю пору.