Когда настанет тишина

Сестры любили Лейн. Христианская любовь, как известно, долготерпит, милосердствует и верит. Хотя, если говорить в низменном смысле, по-человечески, то любили меньше. Если уж совсем откровенно — то и вовсе не любили. Страшно, читая сказку, обнаружить себя драконом, но еще страшней, читая священные писания, обнаружить себя «бесноватой». Так и Лейн осознала свою нелюдимую сущность. Ей приходилось осознавать ее постоянно: с утра, таская воду под внушаемые слова «пойти против воли Божьей»; днем, на причастии, наводя себя на грех; и вечером, стирая хрупкие коленки в кровь у алтаря. Единственное, о чем мечтала Лейн, — чтобы голос в ее голове наконец умолк. Оставил ее в покое и позволил жить тихую монашескую жизнь. Но у НЕГО были на девушку совсем другие планы…

***

       Словно укутавшись в черный подрясник, она смиренно стояла, пытаясь расслышать молитвы и слова батюшки. К вискам словно приставили гудящие колонки, которые периодически противно скрипели, а к затылку прицепили груз. Но Лейн не подавала виду. В этом месте вообще желательно ничего не подавать, кроме надежд… Выученная молитва текла привычным тоном, разносилась эхом, давила и сжимала череп. Устав игнорировать боль, Лейн приняла ее и, сконцентрировавшись на спокойном голосе священника, смотрела в пол. Как говорили сестры, она «снова витала в облаках». Но по правде она нигде не витала. Лейн пыталась контролировать и держать в узде то, что контролю не подчинялось и звучало повсюду не хуже низкого батюшкиного голоса. «Оглянись.» Неосознанно повинуясь, Лейн уловила боковым зрением нечто. Они улыбаются… опять. Словно на празднике, разодетые в черное сестры-монахини улыбались. Так живо, во все 32, а кто-то и во все 40 зубов. Вытаращив глаза и глядя прямо. «Счастливыеее!» — протянул голос. «Опять сумасшедший цирк этот… замолчи.» — вступилась она сама. Лейн знала, что начинает неравный бой. Боялась и знала, что он не замолчит, и знала, что домучает ее до гроба. Но человеческая сущность проста: люди будут бороться за себя, не понимая, что бороться надо лишь с собой. И потому в голове бедной девочки заступил заветный гул: «Оглянись. Счастливые!», «Смотри, как улыбаются!», «Счастливые!», «От счастливой жизни в монастырь пошли!» И состояние Лейн было тяжело объяснить. Оно было схоже с падением, при котором летишь не солдатиком, а кружась и кувыркаясь. Теряя контроль, она попыталась вытащить из себя жалким шёпотом, противясь голосу: «Господи, спаси рабу Твою греш…» И дальше Лейн смотрела на происходящее через дымку, словно со стороны, отделяясь от своего тела, но не переставая слышать голос, повторяющий одно и то же. И комната залилась смехом. Таким звонким, громким и искренним, как у детей. Она видела, как остальные улыбаются жуткими гримасами, сама смеялась, не контролируя ни тело, ни разум, и гнулась, опускаясь на колени. На нее все резко обратили внимание: крестились, «Господи, помилуй» повторяли без конца. Потом пытались поднять, вроде бы святой водой обливали… «Счастливые…» Трудно вспомнить всё произошедшее. Еще труднее понять. Но то, что было невозможно, — так это объяснить.

***

И формально Лейн ушла по своей воле. Но по правде низменной и некрасивой — бедную Лейн выгнали. И с этого начался ее путь.