иᴄᴋᴩы иʍᴨᴇᴩий

Письмо первое. Без даты. Без подписи.

Я не знаю, дойдёт ли это письмо. Если дойдёт — значит, вы всё ещё считаете риск допустимым.

Я исполнил обещанное. Войска отведены. Париж холоден и насторожен, как зверь, переживший капкан.

Я часто думаю о том, что вы сказали тогда утром: о выборе. Иногда мне кажется, что я уже сделал его — просто слишком поздно.

Я не прошу ответа. Но если вы читаете это — значит, я не ошибся в вас.

Бумага была сожжена сразу после прочтения. Но слова — нет. Письмо второе. Петербург. Через несколько недель.

Вы правы: риск допустим.

Я вернулся в город, который встречает меня как победителя. И всё же я чувствую себя обманщиком. Они видят во мне спасителя Европы. Никто не видит человека, который по ночам задаёт себе вопрос: что, если бы я был просто Александром?

Ваше имя здесь не произносят без ненависти. Я произношу его только мысленно.

Это письмо будет уничтожено. Но я хотел, чтобы вы знали: я не жалею.

Письмо третье. Париж. Здесь говорят, что я сломлен. Возможно.

Но странное дело: в этой трещине во мне появилось пространство. И в нём — вы.

Я больше не строю империй. Я учусь быть человеком, которого вы увидели в том домике. Не знаю, достоин ли.

Если судьба позволит нам встретиться снова — я не стану требовать. Я просто буду ждать. Письмо четвёртое. Без места.

Ожидание — самая жестокая форма власти.

Вы всегда это знали.

Я читаю ваши строки и ловлю себя на том, что ищу в них не смысл — голос. Тот самый, который звучал ночью, когда мы говорили слишком честно.

Я не могу дать вам будущего. Но, возможно, могу дать правду: вы изменили меня больше, чем победа над вами.

И это — пугает. Письмо пятое. Последнее?

Я уезжаю. Политика требует жертв, и я снова становлюсь одной из них.

Если это конец — пусть он будет достойным.

Я не прошу вас помнить. Но если однажды, среди шума толпы или тишины кабинета, вы почувствуете внезапную пустоту — знайте: в этот момент я думаю о вас.

Прощайте. Или — до встречи, если история вдруг окажется милосердной. Ни одно из этих писем не сохранилось.

Но именно они сделали невозможное неизгладимым.