Научиться жить

Джинни просыпается на полу Тайной Комнаты, не зная, как она туда попала, и могильный холод влажного камня просачивается в её тело, пробирая до костей. Реддл опускается перед ней, ухватывает длинными тонкими пальцами за подбородок, поворачивает туда-сюда, смотрит пристально и жадно — нет, не умерла — но ждать осталось недолго. Гарри Поттер не приходит. А Джинни — Джинни лёгкая, истончившаяся, обесцвеченная, уже почти выпорхнувшая из тела. Вот-вот оторвётся и взлетит — выше тёмного сводчатого потолка, выше подземелья, выше деревьев — Джинни любит летать, она с детства брала мётлы братьев, — выше, ещё выше, прямо в небо, к облакам, к солнцу — и ей не будет так холодно, и страшно, и её не будет заливать липкой кровью чернил. Нужно просто перестать цепляться за жизнь, впустить его в себя, отдать ему силы — и всё будет хорошо. Реддлу только этого и нужно, напоминает та упрямая часть её, что не желает сдаваться, но Джинни не верит. Том любит её, Том желает ей добра, Том приволок её в Тайную Комнату, пока она кричала и брыкалась, Том подчинил её, Том может делать с ней всё что угодно. Джинни просыпается в незнакомом месте и не знает, как она туда попала. Или нет — на этот раз знает. Джинни в больничном крыле, её спасли Гарри и Рон, дневник уничтожен. Дамблдор знает и не собирается её исключать, никто из магглорождённых не погиб, и соседняя кровать, где лежала окаменевшая Гермиона, уже пуста. А в предрассветной дымке можно различить миссис Уизли на стульчике у кровати — на секунду она кажется Джинни тоже окаменевшей или, по крайней мере, заснувшей — но нет, и, увидев, что дочь пришла в себя, она встревоженно наклоняется к ней. — Джинни? Ты в порядке? Джинни, в общем-то, в порядке, но почему-то по её щекам снова начинают сбегать слёзы. Джинни и так почти год провела рядом с Реддлом, чтобы он продолжал мучить её во снах. Мама вздыхает, придвигается ближе и прижимает её к себе. *** Позже Джинни будет долго ломать голову, пытаясь понять, как её угораздило повестись на вкрадчивые слова Тома, отравляющую участливость его чернил, убаюкивающую текучую ложь. Разве Перси не пытался выяснить, что с ней, настойчиво пытаясь поговорить? Разве её отец не предупреждал её не доверять вещам, умеющим мыслить? Разве она полная идиотка? Что позволило Реддлу так легко подцепить её на крючок? И в глубине души Джинни знает ответ: её одиночество.       Меня зовут Джинни Уизли В их доме в Норе всегда было тепло, уютно и шумно, раздавался смех и готовилась еда. Джинни младшая из семи детей, единственная дочь, и на каждое "ты ещё слишком маленькая, мы тебя не возьмём" приходится "потому что девочкам надо уступать, Рон, не дуйся". Джинни никогда не берут играть с братьями в квиддич ("свалишься, сломаешь себе что-нибудь, и мать нас убьёт"), но зато именно ей покупают новые (пусть и поношенные) платья, пока братья донашивают одежду друг за другом. Просто даже самые любящие родители объективно не могут разорвать себя на семь частей. В дневнике Джинни обретает то, чего ей не хватало — друга.       Привет, Джинни Уизли! Меня зовут Том Реддл. Откуда у тебя мой дневник? С того самого момента, как Билл поступает в Хогвартс, Джинни больше всего на свете мечтает туда попасть. Джинни мечтает о магии, друзьях, полётах — всему тому, что озаряет её братьев какой-то внутренней радостью после первого же курса, и с нетерпением ждёт своей очереди. Однако её первый год становится кошмаром. Джинни помнит, что до Хогвартса её лучшим другом был Рон. Двое младших, они всегда держались вместе, защищаясь от насмешек близнецов. Вернувшись, Рон подробно рассказывает ей о Гарри, о Гермионе, о том, как они спасли школу, и её детское наивное восхищение Мальчиком-Который-Выжил перерастает в обожание. И пусть это означает, что она лишается лучшего друга, когда тот находит ей замену в лице того самого Гарри Поттера и умнейшей ведьмы своего поколения, Джинни за него рада. Джинни верит: в школе её тоже ждёт счастливое будущее. Если бы.       У меня всё хорошо, только... Мне грустно, Том. В моей комнате, помимо меня, ещё четыре девочки, и все они общаются только друг с другом, а я всё время одна. Когда я засыпаю, я слышу, как они обсуждают меня и смеются. Ну что мне сделать, если у меня нет денег на новые вещи? Открывая первый раз дневник, найденный в учебнике Трансфигурации, Джинни понятия не имеет, что именно он станет её единственным компаньоном. Что именно ему она будет поверять все тайны и секреты — что другие девочки дразнят её из-за поношенной одежды, что у неё совсем нет друзей, что она никогда-никогда не добьётся того, чтобы на неё обратил внимание Великий Гарри Поттер. А Том... Том лучше любого из её одноклассников, интереснее и умнее. Том ласковый, терпеливый и добрый, и только он понимает Джинни по-настоящему. Том никогда не говорит с ней свысока, относится к ней без пренебрежения и видит в ней её. Не ещё одну Уизли, младшую в семье, а Джиневру, яркую и недооценённую. Конечно, Джинни ему доверяет.       Дорогой Том, Малфой сказал, что у меня была ужасная валентинка и Гарри Поттер должен меня стыдиться. Ты же так не считаешь?       Дорогой Том, сегодня вся школа узнала, что Гарри Поттер — змееуст. Но ведь он же не может быть злым волшебником, он победил Того-Кого-Нельзя-Называть, он добрый и храбрый! Я не верю, что он Наследник Слизерина. Но... Кто тогда это может быть?       Дорогой Том, у меня всё хуже с заклинаниями. У меня не получаются даже самые простые чары, Гриффиндор теряет из-за меня баллы и все ужасно злятся. Профессор Макгонагалл и Профессор Флитвик, судя по всему, считают, что я ленюсь, и задают практиковаться, но у меня правда не получается. А ещё у меня всё так же проблемы с памятью. И Перси постоянно твердит, что я похудела и побледнела. Я так устала... Как хорошо, что у меня есть ты, иначе было бы совсем тошно! Вот только Том её предаёт — нет, хуже, он изначально планировал сделать её своей жертвой. Вся их дружба была иллюзией. И Том просто обманул её, воспользовался её глупостью, и доверчивостью, желанием наивной одиннадцатилетней девочки иметь кого-то, кто примет и выслушает.       У меня совсем нет друзей... Ты будешь моим другом, Том? Джинни чувствует себя марионеткой, выкинутой на помойку, как только кукловод с ней достаточно наигрался, ненужной, облупившейся, со стеклянными глазами. Джинни чувствует себя бесконечно маленькой, жалкой и сломанной. Использованной. *** Джинни смотрит в огонь, примостившись на краю дивана, хотя он полностью свободен, и греет руки об очередную чашку какао. Она уже неделю как дома, и всё почти хорошо — и это лукавое почти дрожит в воздухе натянутой струной.       Директор, она будет в порядке? Естественно, горячим шоколадом и сном в Больничном крыле дело не ограничивается. Мадам Помфри, поохав над её видом, вливает в неё восстановительное, укрепляющее, успокаивающее, ещё какое-то и ещё какое-то зелья, да и её мама тоже недурно понимает в целебных отварах. Сейчас у Джинни уже здоровый цвет лица, не трясущиеся руки, и даже вес начал возвращаться. Может, Молли и Артур не столь великие или богатые волшебники, но никто не может сказать, что они плохо заботятся о своих детях. Джинни знает, что её родители несколько раз консультировались по поводу её состояния с Дамблдором. Один раз они все вместе ездили в Мунго, где Джинни полностью обследовали и проверили на все виды магического вреда. На её теле или разуме нет проклятий, да и дневник, через который Реддл управлял ею, мёртв, и дальнейшая возможность влияния на неё исключена. Физически и магически Джинни здорова. Это всё только у неё в голове. Джинни спит по десять часов в сутки, послушно ест двойные порции, которые запихивает в неё мама, и старательно не замечает осторожно-сочувственные взгляды, которые кидают на неё братья. Джинни понимает, они беспокоятся за неё — но порой ей кажется, что эта деликатность делает только хуже. Они дают ей побыть одной, но ничего из этого ужаса не случилось бы, если бы она не чувствовала себя одинокой. Они словно считают её стеклянной, хрупкой, готовой рассыпаться от неловкого прикосновения, но Джинни не хрупкая и стеклянная. Джинни год спала с душой Тома Реддла под подушкой и сопротивлялась, когда её владелец волок её на гибель. Джинни помнит холод, мрак и тишину — и сейчас ей очень нужен огонь, свет и смех — нужен дом и её близкие — и Джинни цепляется за каждый солнечный луч, за каждую улыбку, за каждый глоток свежего воздуха. И, пусть медленно, но ей всё же становится легче, и, пусть не всегда успешно, её семья ей действительно помогает. Джинни дома, Джинни в безопасности, Джинни больше не одна. *** У Джинни есть Билл, её обожаемый старший брат и безоговорочный авторитет, тот, кто всегда мог успокоить её, уговорить или понять, когда этого не удавалось даже родителям. В конце лета им удаётся навестить его в Египте, и, едва портключ погасает, как Билл бросается к ним и первым делом поднимает Джинни на руки и прижимает её к себе. Этим же вечером они оказываются на кухне его съёмной квартиры, пьют вкуснейший кофе, который она когда-либо пробовала, и Джинни впервые рассказывает всю историю от начала до конца — что не смогла сделать даже с родителями. Но Билл — другое дело — Билл взрослый и одновременно свой — Билл никогда не осуждает, не отмахивается от её проблем, не относится к ней как к маленькой. Билл слушает её, и в его взгляде не осточертевшая жалость, но ужас и боль, и до Джинни, наверное, впервые начинает доходить, через что она прошла. У Джинни есть Чарли, далёкий, крепкий, загорелый веснушчатый Чарли. Джинни поверить не может, что мама пригласила его — мам, да зачем, со мной всё в порядке, честное слово, не нужно было его волновать, у него же работа — но Чарли прилетает на целую неделю. Они не говорят о том, что с ней было — Чарли в целом не тот, с кем можно вести задушевные беседы — но просто летают целыми днями. Это нельзя назвать учёбой, Джинни выучилась летать сама и безумно гордится этим. Они просто летают, далеко, молча, понимая друг друга без слов, и Джинни нравится бьющий в лицо ветер и слепящее глаза солнце. Её руки крепко сжимают тёплую шершавость деревянной ручки метлы, вокруг неё свежий пьянящий воздух, а в голове нет ни одной дурной мысли, словно, взлетая, она оставила их всех на земле. (Может, из-за этого чувства силы и свободы она и захочет связать свою жизнь с квиддичем) У Джинни есть Перси — такой серьёзный и занудливый, высокопарный и нелепый, но в глубине души заботливый и любящий. Перси единственный, кто заметил, что с ней что-то не так, кто пытался помочь, кто сохранил с ней призрачную связь, когда ей казалось, что она не нужна никому, кроме Реддла, — и это сплотило их, сформировало некую незримую связь. Близнецы рассказали ей, что им рассказал Оливер, что Перси, запершись, плакал у себя в комнате, когда она пропала — и сердце Джинни сжимается от нежности и признательности. Часто Джинни приходит к нему в комнату, сворачивается клубком в кресле, и, слушая, как Перси рассуждает сам с собой или репетирует собеседования о приёме на работу, засыпает без кошмаров под мерный шум его голоса. У Джинни есть Фред и Джордж, которые, конечно, подбадривают её шутками и шалостями и поднимают ей настроение, когда она начинает грустить, но Джинни ценит их не за это. Мало кто знает, что близнецы умеют быть серьёзными, умеют успокаивать, умеют снимать привычный ореол насмешливости, платя искренностью за искренность. Фред рассказывает ей, что тоже плакал на первом курсе, когда слизеринцы отпускали шутки по поводу его поношенной одежды, а Джордж вспоминает историю неудачной любви, когда он в прошлом году набрался смелости пригласить понравившуюся когтевранку на свидание, а та отказала и высмеяла его на весь коридор. И если они, такие блестящие, остроумные и неуязвимые, могут комплексовать, то это как будто делает более нормальными её собственные переживания. У Джинни есть Рон, её смешной родной долговязый Рон, и, на удивление, он помогает больше всех. Именно ему удаётся снять груз вины с её плеч, найти нужные и здравые слова, своей верностью и любовью защитить от самоугрызения и ненависти. Все ошибаются. — Ошибка? Я чуть не помогла Сам-Знаешь-Кому возродиться! — протестует Джинни, и Рон хладнокровно пожимает плечами. — Ты же слышала, что сказал Дамблдор. Сама-Знаешь-Кто и не таких обманывал. Джинни, тебе было одиннадцать, никто в здравом уме не будет требовать от первокурсницы, чтобы она противостояла одному из сильнейших магов столетия. — Когда вам было одиннадцать, вы спасли школу от него! — Угу, а Гарри победил его, когда ему был годик, что дальше? Будем требовать подвиг от каждого младенца? Джинни против своей воли фыркает. — Это другое. Просто... Я не думала, что я такая слабая. Слабая, жалкая, маленькая идиотка. Я недостойна Гриффиндора — признаётся Джинни, и Рон берёт её за руку. — Хочешь правду? Я ощущаю себя идиотом каждый день. Посмотри на меня, Джинни. Я никогда не буду таким красивым, как Билл, не буду играть в квиддич, как Чарли, не буду старостой, как Перси, не буду таким популярным, как Фред и Джордж, не буду храбрым, как Гарри, или умным, как Гермиона. Я просто неудачник. Ты говоришь, что мы спасли школу, а я помню, что мы едва не застряли в Дьявольских силках и еле унесли ноги от пауков. И каждый раз я умирал со страху. Если так судить, то я не достоин ни Гриффиндора, ни семьи, ни Гарри и Гермионы. Но в этом же и есть смысл, разве нет? Быть смелым не в том плане, чтобы не испытывать страх, а чтобы делать что-то, даже когда страшно. Бороться, несмотря ни на что. Прокладывать свой путь. И потом, нас было трое, а ты справлялась весь год одна. Это мощно, знаешь. Только не надо так больше. У тебя же есть мы. *** У Джинни есть отец, который словно постарел лет на десять в ту ночь, когда Джинни вернулась из Тайной Комнаты. Джинни видит, что, даже когда спал первый шок, он всё равно потерян и не знает, что говорить и что делать — как, впрочем, и она. Поэтому они молчат. Просто проводят время вместе в его мастерской, пока отец пытается разбираться в очередном маггловском аппарате, а она наблюдает за ним — и это молчаливое сближение помогает лучше разговоров. У Джинни есть мама, прижимавшая её к себе так крепко, сидевшая у её кровати в ту ночь и настаивающая укрепляющие отвары. Порой нелепая, немолодая, полная мама. Мама, на чью заботу Джинни потом будет так беситься, ненавидя, что в ней видят лишь слабую девочку и вечно пытаются от всего оградить — потому что это надо было делать в одиннадцать лет, а не в пятнадцать. И всё-таки они с мамой сблизятся, так странно и нелинейно, то ругаясь, то примиряясь, и осторожно учась любить друг друга. Их первое сближение происходит накануне её двенадцатилетия, когда Джинни принимает душ, и вода под ней вдруг окрашивается красным. Джинни чувствует, как у неё вдруг перехватывает дыхание — вода — петушиная кровь на руках — дневник — и, теряя сознание, Джинни слышит искушающее шипение Реддла в её голове. Её находит и приводит в чувство мама, и она же объясняет ей, что это нормально, и эта кровь не вызвана ни смертями, ни насилием. Напротив — это показатель того, что она девушка, будущая женщина, способная приводить новые жизни в этот мир. Но, так или иначе, первый год эти приступы — Гермиона говорит, что у магглов они называются паническими атаками — продолжатся. Джинни сложно предсказать, что может их вызвать — один раз это будут пролившиеся чернила, другой раз пристальный взгляд миссис Норрис, в котором ей почудится укор, — но так или иначе ей ещё будет мерещится вкрадчивый голос Реддла. Иногда Джинни будут сниться кошмары, дневник, из которого струится алая кровь, василиск, душащий её в своих кольцах, и, наконец, Реддл, выходящий из дневника со своей жестокой улыбкой.       Дорогой Том, мне кажется, что я теряю память. Вся моя мантия в петушиных перьях, а я понятия не имею, откуда они взялись.              Дорогой Том, я не могу вспомнить, что делала в ночь на Хэллоуин. Тогда кто-то напал на кошку, а светящейся краской была перемазана я.              Дорогой Том, Перси постоянно твердит, что я стала бледная и сама не своя. Думаю, он подозревает меня…              Сегодня было ещё одно нападение, и я опять не помню, где была. Том, что мне делать? Мне кажется, что я схожу с ума…              Похоже, это я нападаю на всех, Том! Джинни помнит, как испугалась, увидев тогда дневник у Гарри Поттера. Как её разум помутился от страха, когда она подумала, что Реддл может выдать ему все её секреты, рассказать, что это она душит петухов, и, наконец, открыть все её глупые романтические мечтания и надежды. Тогда ей стало ясно: дневник надо украсть. Но почему-то, когда она стояла на коленях у Гарриного раскрытого чемодана, сжимая в руке найденный дневник, её разум вдруг стиснула какая-то чужая ярость — и, что ещё хуже, эта ярость, змеёй проскочив в её душу, подчинила её себе. Джинни помнит, как её захлестнуло что-то тёмное, мрачное, пугающее — что-то, отчаянно требующее выхода — и Джинни, повинуясь этому импульсу, направила палочку на полку, откуда разом попадали все книги. До этого Джинни казалось, что волшебство оставило её вместе с энергией и радостью — но нет, оно никуда не делось, Джинни чувствовала опасное биение магии в палочке. Искры сыпались словно сами собой, рвались тетради и учебники, прожигалось одеяло, рвались флакончики чернил — а Джинни испытывала странное удовлетворение, бездумно разнося комнату. И, что самое ужасное — она не лишалась сознания, не теряла контроль, чётко сознавая, что делает. Она ощущала себя ведьмой, наполненной тьмой, ненавистью и разрушением, и ей было хорошо и ни капельки не стыдно. Стыд пришёл потом. Джинни помнит, как сидела на полу уже в своей комнате, оперевшись спиной о кровать и обхватив колени руками, и думала о том, что она только что сделала. Отвратительная. Грязная. Монстр. Что, если никакого Реддла не было, и это всё была она сама? Что, если она сама открыла Тайную комнату и выпустила монстра? Что, если она и есть монстр? Что, если бы Гарри не пришёл вовремя? Что, если бы она и впрямь кого-нибудь убила?       Том, мне плохо              Все говорят про наследника Слизерина       Мне кажется, это я убиваю их, Том       Мне кажется, я схожу с ума, Том              Том, Том, Том!.. *** Второй курс встречает её дементорами в поезде, и вместо их хрипов Джинни слышит холодный безумный смех Реддла. Второй курс запоминается ей бесконечной учёбой в отчаянной попытке наверстать то, что она упустила в том году. Второй курс знаменуется дрожью в руках, когда она тянется к перу и чернилам. Джинни всеми силами избегает что-либо записывать, полная иррационального страха, что её надписи исчезнут, а вместо них появятся созданные чужой рукой. Гермиона, узнав о её проблеме, дарит ей маггловские ручки, карандаши и фломастеры. Джинни рисует ужасно, но её рука привыкает скользить по бумаге без трепета, и этого достаточно. Один раз её рисунки замечает девочка, сидящая с ней за партой. У Джинни нет друзей и ей не с кем сидеть, кроме как с Полоумной Лавгуд, такой же лишней и слегка сумасшедшей. Полумна показывает ей свои рисунки — она рисует раз в десять лучше — и хотя Джинни готова поручиться, что ни одного из изображённых животных нет на самом деле, ей становится легче оттого, что у неё появляется подобие друга. Постепенно Джинни догоняет программу. Больше всего ей нравится ЗОТИ — Профессор Люпин действительно умеет сделать уроки интересными — и она, преодолев застенчивость, напрашивается на что-то вроде дополнительных занятий. Это, конечно, громко сказано — по сути, она пару раз остаётся пить с ним чай и они просто разговаривают о чём угодно. Профессор Люпин шутливо заверяет её, что она не слишком много потеряла — по крайней мере, не то что бы остальные ученики успели выучить что-то с Локхартом, но соглашается научить её Протего и — а можно чего-нибудь атакующее? пожалуйста, сэр! что-нибудь простое, но эффективное! —Летучемышиному сглазу. Да, Джинни лучше, но изгнать старых демонов из головы не так-то просто. Иногда Джинни всё ещё снятся кошмары, будто бы она осталась в той комнате мёртвым телом на холодном полу. После них она долго лежит без сна, гадая, обретёт ли когда-нибудь настоящую свободу, или ей вечно суждено переживать испытанный в том году ужас. Иногда Джинни кажется, что они все — Помфри, Дамблдор, целители Мунго — что-то проглядели, и Реддл по-прежнему живёт в её голове. В такие моменты Джинни не знает, может ли доверять собственному разуму, способна ли она, если понадобится, отличать чужие мысли от собственных. Есть ли у неё вообще эти собственные мысли. Есть ли она вообще? Кто она, Джинни Уизли? Не лишил ли её Реддл, помимо невинного детства, её самой? И эта злость на него вдруг помогает Джинни собраться, взять себя в руки, отключить саможаление. Она вернёт себе себя. Она не позволит его тени держать её в страхе. Она станет сильной, чтобы никто и никогда не воспользовался её слабостью. Джинни силой вытаскивает себя на свет. Растягивает губы в улыбке до тех пор, пока она не станет привычной и искренней. Танцует перед зеркалом в ванной. Заставляет себя общаться, знакомиться, заводить друзей. (Хотя, если бы кто-то сказал застенчивой Джинни Уизли, ещё год назад заливавшейся краской всякий раз, когда на неё взглянет великий Гарри Поттер, что когда-нибудь она станет душой компании, воплощением уверенности в себе, центром всеобщего притяжения, она бы не поверила) К концу года Джинни общается со всем факультетом, не боится, навещая Хагрида, проходить мимо курятника, и её рука не дрожит, выводя чернилами аккуратные конспекты. *** Это в самом деле глупо, но Джинни ничего не может с собой поделать. Джинни Уизли любит Гарри Поттера с самого детства, столько, сколько себя помнит, выросшая на рассказах о Герое, Мальчике-Который-Выжил, победителе Тёмного Лорда. Джинни всегда мечтала увидеть его хотя бы одним глазком — пересечься с ним взглядом в толпе — и, если уже мечтать дальше, чтобы он заметил её, запомнил, выделил среди остальных — и, в самых смелых надеждах, полюбил. Джинни зачитывается сказками, где храбрые герои спасают прекрасных принцесс (пусть даже она не прекрасная и не принцесса, а веснушчатое неуклюжее недоразумение в обносках) — и по вечерам, засыпая, прокручивает в голове разнообразные сценарии на тему "Прекрасный Принц спасает Деву в Беде". Лет в десять Джинни пришла бы от такой перспективы в восторг, в тринадцать Джинни кривит губы, думая, какой дурой она была. Потому что в одиннадцать, ощущая лопатками холодные камни Тайной Комнаты, с чернильными кровоподтёками на руках и с эхом яростного вопля Реддла в ушах, Джинни вдруг видит, что Гарри совсем не герой. Гарри всего лишь мальчик, на какой-нибудь жалкий год старше неё, тощий, грязный, уставший, дрожащий от холода и немножечко страха. А может быть, это и есть геройство, оказавшееся вдруг не романтичным и красивым, а словно самим в себе не уверенным. Сказка рассыпается иссохшимися косточками подземелья. В десять лет Джинни умерла бы от счастья от перспективы пойти с Гарри на бал. В тринадцать Джинни краснеет, чувствует, как сердце на миг замирает в груди... и, набрав в грудь воздуха, говорит: "Я не могу". Джинни любит Гарри всё так же, как и в одиннадцать лет, и в десять, и в шесть, и при мысли о том, что они могут пойти вместе — что они будут танцевать — что его рука будет лежать на его талии — у Джинни ёкает что-то внутри. Но она уже согласилась пойти с Невиллом — неуклюжим, застенчивым, лишним — короче говоря, таким, какой она была ещё год назад — и она пойдёт. Потому что Невилл заслуживает это. Есть любовь, доброта и наивные детские желания, а есть взрослость, понимающая, что любви и доброты заслуживаешь не только ты. *** Когда Гарри возвращается с трупом Седрика, Джинни знает: мирной жизни пришёл конец. Для всех война начнётся через два года, со смертью Дамблдора и падением Министерства, но не для Джинни. Остальные могут жить так, будто ничего не изменилось, будто ничего не происходит, будто их это не касается, но у Джинни такой роскоши нет. Хочет она того, или нет, но её жизнь носит на себе отпечаток вмешательства Тома. Джинни может исцелиться, вернуть себе магию, жизнерадостность и волю, жить дальше, но она не может переписать своего прошлого. Да и если бы могла — не стала. Её прошлое, её боль, её обманувшееся доверие, её почти-умирание и возвращение назад — это тоже часть её, прожитая и пережитая, та тьма, в которой ещё сильнее виден свет. Джинни может помнить о предательстве и навсегда закрыть своё сердце — а может вспомнить двух простых двенадцатилетних мальчишек, рискнувших своими жизнями, чтобы спасти её. Джинни может хранить обиду, помня о том, какими жестокими бывают дети — а может улыбаться, думая о белокурой девочке со странными идеями и доброй душой. Джинни умеет ненавидеть и любить, перековывать слабость в силу и, столкнувшись со злом, всё равно выбирать верить в добро. Джинни Уизли чуть не пала жертвой Тома Реддла — и Джинни Уизли дождётся падения Волан-де-Морта. *** Волан-де-Морт вернулся, а значит, в опасности все — мужчины, женщины, взрослые, дети, волшебники, магглы, — но, видимо, Молли Уизли думает, что если её дочь не будет знать, что происходит, то это каким-то мистическим образом обеспечит её безопасность. Джинни пытается объяснить, что чем больше она будет знать, тем больше она на самом деле будет защищена, но мама лишь отмахивается, а, когда Джинни пытается настаивать, рявкает: "Джиневра, закрыли тему, это не обсуждается". Джинни ищет логичные аргументы и правильные слова, но слышит лишь "Джинни, ты как маленькая, хватит торговаться". Джинни пытается спорить и повышать голос, но в ответ получает отповедь "ДЖИННИ, ТЫ МЕНЯ ВООБЩЕ СЛЫШИШЬ? ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ПОВТОРЯЮ, ВЫ НЕ БУДЕТЕ НА ЗАСЕДАНИЯХ ОРДЕНА, ТОЛЬКО ДЕТЕЙ ТАМ НЕ ХВАТАЛО!" Дети. Рон, жертвовавший жизнью, Гермиона, помогавшая спасти Сириуса, Гарри, спасший Джинни от смерти и четырежды ускользнувший от Волан-де-Морта, Джинни, целый год в одиночку сопротивлявшаяся его душе и делавшая вид, что всё в порядке — они все просто дети. Пока все эти взрослые — дайте-ка подумать — сидят на кухне и разбирают бумажки. Как замечательно. (При всём уважении к Стурджису, Гестии и Тонкс — но, будучи среди присутствующих самой младшей, Джинни пережила столько, сколько они все, вместе взятые) Джинни кипит от несправедливости, но, чем сильнее она злится, тем меньше её воспринимают всерьёз, видя в ней лишь глупую обиженную девочку. Все видят в них инфантильных фантазёров, мнящих себя героями, начитавшихся книжек и мечтающих о славе и приключениях. Джинни хочется орать, потому что, когда она плакала, брыкалась и сопротивлялась, пока Том, вмиг переставший быть галантным и очаровательным и ставший вдруг безжалостным и грубым, силой влёк её в туалет Миртл, в этом не было ничего героического, и да, мам, ОНА ХОРОШО ЗНАЕТ, ЧЕМ ИХ УЧАСТИЕ МОЖЕТ КОНЧИТЬСЯ — это бы так и закончилось, не приди Гарри — а не взрослые — ей на помощь. Но Джинни переживает и это. В конце концов, ей не привыкать. Её всегда недооценивали. Даже Фред и Джордж, её кумиры, её примеры для подражания, никогда не брали её играть с ними в квиддич, предпочитая отшутиться и щёлкнуть по носу. (Позже, сжимая первый выигранный кубок, Джинни будет представлять, как вытянутся при новости об этом их лица) А пока Джинни единственная догадывается захлопнуть музыкальную шкатулку, обнаруженную при уборке и чуть не зачаровавшую всех этих взрослых. У Джинни слишком хорошая прививка на попытки ею завладевать. *** Её недовольство своей пассивной ролью не мешает ей участвовать в жизни Ордена. Джинни подслушивает, подсматривает, строит догадки с Гермионой, Роном и приехавшим позже Гарри. Джинни разговаривает с орденцами, изначально в попытке выудить больше информации, но как-то незаметно для себя извлекая из этого общения нечто большее. Джинни слушает их воспоминания о прошлом, ненавязчиво подталкивает к разговорам о битвах и дуэлях, набирается опыта, делает выводы. Лучше всех она ладит с Сириусом, чуть ли не единственным, кто понимает, каково приходится ей и Гарри, и твёрдо отстаивающим их право знать. У Сириуса в глазах жуткая собачья тоска, и Джинни чувствует, как её чуткое сердце обливается кровью, когда она видит его ссутулившуюся тень, задыхающуюся в этом доме. Сириус никогда не смотрит на них свысока и с искренним интересом расспрашивает их об их жизни, стараясь стать ближе друзьям его крестника, понять, чем они живут. Сириус не понаслышке знает, что такое одиночество, и каково это — бороться с демонами, живущими на дне памяти — и часто они переглядываются с полнейшим пониманием. Джинни хорошо ладит с Люпином, которого по привычке иногда зовёт профессором. Профессор Люпин всегда был добр и, оставаясь разумным и ответственным взрослым, никогда не считал их идиотами только потому, что они дети. А ещё именно его терпение и мягкость когда-то помогли ей справиться с тем стыдом и болью, что отравлял ей жизнь. "У каждого есть скелеты в шкафу. Это нормально, Джинни, это не делает тебя плохой или опасной. Ты не должна ненавидеть себя за то, что делала под чужим влиянием, потому что когда ты мыслишь и действуешь самостоятельно, ты очень светлый и добрый человек. Поверь мне". Джинни нравится Тонкс, искренняя, яркая и не боящаяся быть собой. Флёр её раздражает, но у неё Джинни тайком черпает женственные манеры, кокетливый взгляд и отточенный стиль. У Гермионы Джинни учится чувству собственного достоинства, решаясь отпустить Гарри и строить свою жизнь. У Макгонагалл перенимает железное самообладание, рождённое из компетентности уверенности, ту стойкость и силу, которую иногда почему-то называют неженской. Джинни Уизли смеётся. Лили Эванс и Молли Уизли, Минерва Макгонагалл и Гестия Джонс, Гермиона Грейнджер и Нимфадора Тонкс — попробовал бы кто-нибудь назвать их слабыми. Может, у Джинни и нет наследства из слитков и галлеонов, но она наследница их всех. *** Стоя у кровати отца в Мунго, Джинни не может даже плакать. Остальные что-то говорят, а на Джинни вдруг со всей тяжестью обрушивается осознание, что это. Её. Отец. Что этот небритый, бледный, хотя и бодрящийся человек — её отец, а она его дочь, плоть от плоти и кровь от крови. И лишь чудо, чудо, бесконечное чудо круче любой магии спасло его, удержав до той черты, откуда не возвращаются. Легко сказать Авада Кедавра и лишить кого-то жизнь. А вот сотворить жизнь не в силах ни одно заклятие. Джинни думает, какое же это чудо – жизнь. *** На Рождество Гарри благородно страдает, и Джинни это злит. Увлекательно, должно быть, чувствовать себя непонятым героем и слушать, как твоего внимания доискиваются наперебой. Приятно погрузиться в собственную трагедию, не думая о том, как твои лучшие друзья пытаются тебе помочь. Хорошо демонстративно отказываться разговаривать и слышать других. — Ну, это глупо с твоей стороны. Из твоих знакомых я одна знаю, каково это, когда ты одержим Сам-Знаешь-Кем, и могу тебе рассказать. — Я забыл. — Везёт тебе, — припечатывает Джинни, и с удовольствием наблюдает, как здравый смысл и чувство вины сгоняют с его лица вселенскую скорбь. Джинни вот вряд ли когда-нибудь забудет. Эти воспоминания теперь навсегда с ней, став такой же неотъемлемой частью её личности как материнская вспыльчивость или отцовская мечтательность. Джинни учится не стыдиться, не отрицать их и не бороться с ними, принимая их как часть себя. Когда-то Джинни чуть не потеряла себя — и с тех пор долго и терпеливо возвращает себе же обратно, заново осторожно отстраивая свою личность. Джинни подолгу тренируется, до одурения забрасывая в кольца квоффлы и радуясь, как становится сильнее её тело и как проясняются на свежем воздухе её мысли. Джинни отрабатывает заклинания и вчитывается в учебники, совершенствуя колдовские навыки. Джинни учится шутить, заводит друзей, открывает в себе красоту, уверенность и женственность. Они с Майклом целуются на втором свидании, и, в целом, Джинни это нравится. Майкл тоже состоит в АД и тоже страстно увлечён квиддичем, и им есть о чём поговорить. Майкл остроумен, ловок, хорош собой, и Джинни уверена, что многие девочки могли бы ей позавидовать. Джинни не то что бы любит или не любит, но Джинни с ним хорошо. Между тем после каникул их занятия АД продолжаются. Их отказывается учить Министерство, им не хочет объяснять происходящее Орден — что ж, это значит лишь то, что они найдут способы борьбы самостоятельно. В конце концов, когда-то Джинни Уизли вскрывала замок сарая и по ночам летала на мётлах братьев, и, наверное, каждый из АД в этом плане немножечко джинниуизлинутый. *** Бросив Майкла, Джинни не теряет времени, чтобы начать встречаться с Дином. Джинни отказывается быть принцессой, заточённой в высокой башне и терпеливо ждущей своего принца. Джинни учится самоуважению и гордости, и она не будет караулить Гарри, подбирая объедки его внимания. Джинни живёт своей жизнью, и она имеет право на то, чтобы быть в ней счастливой. Дин готов носить её на руках, и Джинни не может не ответить взаимностью на его пылкую симпатию. Если Майкл был себе на уме, то Дин мягче и терпеливее. С ним Джинни удивительно легко быть смелой и женственной. Нет, Джинни по-прежнему ненавидит кокетство Лаванды Браун или Ромильды Вейн, не в её правилах строить из себя красивую беззащитную дурочку. Джинни не интересно притворяться, Джинни интересно жить, жить на полную катушку, бродить по ночам по крышам, летать вместе с Дином над озером, долго и упоительно целоваться, ощущая жадную нежность его губ. Дин влюблён, а она... Она доверяет ему, и ей с ним легко. И Джинни плевать, кто что думает по этому поводу. Рон смеет её стыдить. — Я не хочу, чтобы все говорили, что моя сестра... — КТО??? — вспыхивает Джинни, и палочка сама собой оказывается в её руке. Роджер Дэвис, Майкл Корнер, Блейз Забини встречаются с кем-то новым чуть ли не каждую неделю, и это норма, но когда она, Джинни Уизли, смеет целоваться со вторым парнем за два года, это вдруг становится аморальным демаршем. Уж не потому ли, что она девушка, и поэтому обязана хранить себя в башне, пока герои странствуют в поисках любовных приключений? Или дело в том, что бедный Ронни так до сих пор ни с кем не поцеловался, способный только издалека пускать слюни на Флёр? Следующим же вечером Рон принимается лизаться с Лавандой при всех — и Джинни насмешливо дёргает плечом. Что и требовалось доказать. Грязное лицемерие, и ничего больше. *** Гарри целуется так, как не снилось ни Майклу, ни Дину. В первую секунду Джинни кажется, что она спит, что она сошла с ума, что этого не может быть, — но нет. Их губы сплетаются в отчаянно нежном, долгом, удивительно сладком поцелуе и плевать, что на них смотрит вся гостиная. Гарри Поттер, тот, кого она любила всю жизнь, любит её тоже, и Джинни кажется, что в груди у неё распускает крылья огненный феникс. Теперь Джинни знает, каково это — быть всецело и безоговорочно счастливой. Хотя бы эти несколько недель, пока Дамблдор не умирает и Джинни не находит себя в школьном коридоре, бьющейся не на жизнь а на смерть с Амикусом. Кэрроу швыряет в неё одно Непростительное за другим, но в её душе нет ни капли страха, а по венам струится решительное пламя. Джинни Уизли собрала себя из любви и боли, из чернильных пятен и мёртвых косточек на полу Тайной комнаты, из солнца и воздуха над квиддичным полем, из холодных слов и жарких поцелуев, из заклинаний и веснушек, из радости и слёз. Джинни умерла, и вернулась, и научилась жить заново. Джинни вырастила себя с нуля, впитав и переняв лишь то, что посчитала нужным, и сейчас ей нужно сражаться. Может, Джинни и поплачет, когда Гарри уйдёт, оставив лишь вкус прощального поцелуя на губах, но, пока идёт война, её место не в любовной сказке, а на поле боя. *** Они сражаются. Где-то там далеко Гарри, Рон и Гермиона делают всё, чтобы ослабить Волан-де-Морта. Джинни же держит оборону здесь, в замке, плечом к плечу с Невиллом и Полумной. Они не могут сделать многое, но всё, что могут, они делают. Расписывают призывами стены, крушат апартаменты Кэрроу, распространяют карикатуры на Снейпа. Это звучит совсем не так пафосно, как участие в грандиозных битвах, об этом не напишут в книгах и не будут слагать саги, это не настоящее геройство — но пытки за ним следуют очень даже настоящие, а значит, они в деле. Да, может быть, досаждать Снейпу и Кэрроу не столь великий подвиг, но это их вклад в войну. "Вы же понимаете, что как бы вы не сопротивлялись, вы всё равно не сможете их победить?" — бросает Ромильда, вздёрнув брови, и Джинни уже готова послать в неё заклинанием, но её опережает хладнокровный голос Невилла. "Да. Но если мы не будем сопротивляться, то это будет значить, что они победили нас" — негромко отвечает он, и Ромильда не находит, что ему сказать. И они сопротивляются. Они не избранные, но они сами избрали свой путь. Ради Поттеров и Прюэттов, ради Чарити Бербидж и Амелии Боунс, ради Сириуса и Грюма, ради Седрика и Дамблдора. Ради Дина Томаса, Пенелопы Кристалл и Джастина Финч-Флетчли. Ради будущего ребёнка Ремуса и Тонкс. Ради всех, кто был, кто есть, и кто будет, ради той хрупкой и почти прозрачной надежды на светлое будущее, ради самой жизни — и последний же враг истребится — смерть. Джинни единственная, кто помнит холодные руки Смерти, руки Тома, и это подстёгивает её, заставляя сжимать зубы, терпеть и жить. Джинни улыбается, насмешливо вскидывает голову и невозмутимо смотрит в глаза Алекто, говоря, что да, насылать заклятия на безоружных первокурсников — это действительно её уровень. Джинни протаскивает в Большой зал квоффл, и, стоит Снейпу зайти, запускает мяч прямо в его бледную физиономию. Джинни распевает песни, пока Амикус волочит её в карцер. Сидя у камина в Выручай-Комнате в кругу уставших и исхудавших членов АД, Джинни травит неприличные анекдоты, громко смеётся и пресекает любые пессимистичные разговоры, не давая унынию и сомнению сломать их. И даже если самой ей снятся кошмары, и её сердце сжимает тревога, когда она думает о Гарри, и когда её саму охватывает безнадёга — Джинни не позволяет ни малейшей тени отразиться на её лице. Она обязана быть сильной. Её роль — защищать тех, кто сам себя защитить не может, ради первокурсников, ради друзей, ради той маленькой девочки, плачущей, когда Том овладевал её телом. Никто и никогда не повредит им, маленьким джинниуизли. *** Начинается бой, и Джинни не может остаться в стороне. Её мать заявляет ей, что она несовершеннолетняя, а значит, ей рано сражаться, — и Джинни думает, что с таким же успехом можно говорить, что в шестнадцать рано быть пытаемой, в четырнадцать рано вламываться в Министерство, а в неполные двенадцать рано оказываться один на один с душой Волан-де-Морта — и раньше это её как-то не сильно останавливало. В любом случае, Гарри зачем-то нужна Выручай-Комната, и кто такая Джинни, чтобы спорить с судьбой, словно специально отправляющей её из укрытия в гущу сражения. *** У Джинни Уизли шесть старших братьев, из которых шестеро гриффиндорцев, один обезвреживатель проклятий, один дрессировщик драконов, двое сбежали из школы, один был готов на самопожертвование в одиннадцать лет и один нашёл в себе мужество извиниться за ослиное поведение — и, однако, все шестеро, несмотря на гриффиндорскую отвагу, боятся одного — гнева миссис Уизли. В сущности, одно лишь это наглядно свидетельствует о том, что такое женская ярость. Их четверо — одна женщина против троих, и Джинни чувствует себя такой же безумной и исступлённой, как и Беллатриса. Гермиона творит одно заклятие за другим, и на её бледном лице застывает холодная сосредоточенная ненависть. Полумна впервые не излучает той приветливой блаженной доброжелательности, непривычно суровая и сосредоточенная. А Джинни... Джинни снова чувствует себя сотканной из огня, пылающей, бесстрашной. И всё же есть что-то, что сильнее женской ярости, и это женская любовь. Как ни полна решимости Джинни, она отступает. Это будет битва не четырёх, а двух женщин, и лишь одна из них выживет. Слепая страсть против материнской любви. Джинни наблюдает за ними со смесью восторга и ужаса, и воздух кажется наэлектризованным от магии и ненависти. Четырнадцатилетняя Джинни, обижаясь на мать, бессильно ворчала "да что она вообще может понимать" — шестнадцатилетняя же видит женщину, похоронившую двух братьев и подарившую миру семь новых жизней, разъярённую львицу, защищающую своё такое же отважное и рыжее потомство, сверхчеловеческую боль и любовь, слившуюся воедино в матери, которая потеряла сына и не позволит никому забрать дочь. И это триумф самой жизни над смертью, когда заклинание Молли Уизли обращает Беллатрису в прах. *** После войны следует череда похорон. Джинни выплакивает всё, что держала в себе этот год, и так же плачет сидящий на её плече феникс. Джинни знала, что все они не переживут эту войну, и всё равно её сердце отзывается болью. Должны были умирать не они. Должны были умирать Пожиратели, а не те, что этого совсем не заслужил. Не Колин Криви, обожавший Гарри так же пылко, что и она. Не Ремус и Тонкс, оставившие маленького Тедди, который вырастет, не узнав, какими были его родители. Не Фред. Но нужно жить и заставлять жить Джорджа. Джинни не пытается говорить, что Фред знал, на что идёт, что Джордж не виноват, что Фред не хотел бы, чтобы тот так убивался. Вместо этого Джинни закупается ящиком огневиски и напивается вместе с Чарли и Джорджем до такого состояния, когда не помнишь своё имя. Пришедший её забирать Гарри в шоке, но на следующий день Джинни думает, что если похмелье мучает Джорджа хотя бы вполовину меньше, чем её, ему всё равно не до экзистенциальных кризисов. После войны Джинни примиряется с Флёр. Это ровно год со свадьбы Билла, и Джинни вдруг кажется очень важным поздравить их, сказать, что она в самом деле рада, что Флёр стала частью их семьи, что она безумно благодарна им обоим за всё, что они сделали в войну для Гарри, Рона, Гермионы, Полумны, Добби и всех-всех-всех. Но Билл задерживается на работе, и Джинни обнаруживает себя на кухне Ракушки вместе с Флёр, и хотя на миг её вдруг прошибает холодный пот, и идея прийти уже не кажется такой гениальной, и что она вообще тут делает — Джинни остаётся. Джинни смотрит на Флёр, взмахами волшебной палочки нарезающей мясо и разжигающей огонь — такой домашней и совсем не высокомерной — и внутри неё словно прорывает плотину. Джинни плачет и бессвязно шепчет простипростипрости, и с её языка срываются отрывочные раскаяния и сожаления о том, какой маленькой дурочкой она была, как ревновала к ней Билла, как завидовала тому эффекту, что она производит на Гарри и Рона, как пародировала её за спиной, как оскорбляла и ненавидела, как презирала её, видя в ней лишь красивую внешность и не замечая ни её силы, ни верности, ни любви. Флёр легонько гладит её по спине, без осуждения, без взгляда сверху вниз, непривычно молча, и Джинни вдруг понимает, почему именно к ней и Биллу пришёл Рон, разругавшись с Гарри и Гермионой. Флёр не нужно самоутверждаться за счёт других, чтобы чувствовать себя лучше, она не пытается быть никому судьёй, и это делает её незаменимым слушателем. Уходя, Джинни ощущает, что благодаря женитьбе Билла не потеряла брата, но обрела сестру. После войны Джинни помогает отстраивать Хогвартс, её второй дом, место, где она чуть не умерла, и всё-таки выжила, где сражалась, смеялась, взрослела и любила. После войны Джинни наконец-то обнимает Перси, о чём мечтала несколько лет, и тот плачет в её объятиях, и теперь уже она успокаивает его и гладит по голове. После войны Джинни защищает Малфоев в суде, потому что её принцип — выбирать жизнь, а не смерть, прощение, а не месть, любовь, а не ненависть. После войны Джинни проводит ещё два года в Хогвартсе, а потом они съезжаются с Гарри. Они оба знают, каково приходится каждому из них, какие демоны живут в их головах и какие кошмары приходят к ним по ночам — и привычно находят комфорт и спокойствие в объятиях друг друга. Они оба слишком хорошо помнят тот страшный год в разлуке, и больше всего на свете боятся лишиться их новообретённого счастья, и оттого так отчаянно цепляются друг за друга, и снова — в который уже, Господи, раз — учатся жить. Гарри тоже нецелый, поломанный, изувеченный смертями и войной — как и все. Но они живые, и они будут жить дальше. Вопреки, назло, потому что, ради и во имя. Джинни затыкает его, когда он снова пытается играть в одинокого героя — хватит с него благородных самопожертвований. Он же помогает ей увидеть, какую боль она порой причиняла Рону своими жалящими словами, и Джинни в тот же день трансгрессирует к Рону, чтобы обнять его и сказать, что она безумно гордится им. Иногда они с Гарри ругаются – о да, по-настоящему. Не с подростковым закатыванием истерик и швырянием тарелок, а с холодным бешенством во взгляде, с я-тебя-ненавижу на языке, с желанием сделать побольнее. Это может начаться с какого-то невинного повода — с того, что Гарри отказывается прочитать понравившийся ей роман, называя его "девчачьим" — или с того, что она, привыкшая, что в разговоре девяти человек не до политеса, всё время перебивает, — а заканчивается двухчасовым выяснением отношений. Джинни сама слишком долго презирала всё девчачее — начиная от хихиканья Парвати и Лаванды и заканчивая походкой Флёр — убеждённая, что она чем-то лучше их, только потому, что выросла с братьями и предпочитает джинсы юбкам — и потратила немало времени, чтобы перестать приравнивать женственность к слабости. Джинни говорит Гарри, что он не для того был рождён Лили Поттер, дружил с Гермионой и боролся с Беллатрисой, чтобы так пренебрежительно отзываться о книге, которую даже не открыл, только потому что она написана женщиной. Гарри же рассказывает ей о том, как всё детство провёл в доме, где его мнение значило чуть меньше, чем ничего, где им помыкали, и как потом, столкнувшись с обвинениями во вранье, всё время ощущал, будто его голос совсем ничего не значит. Его слишком долго затыкали, пытаясь лишить права на собственное мнение, чтобы он теперь его не оберегал. Короче говоря, они ссорятся, и мирятся, и это тоже часть их новой (семейной) жизни. *** Во взрослой жизни Джинни ждут свои трудности, и она борется с ними так же, как когда-то с Пожирателями, комплексами и паническими атаками. Джинни проходит отбор в "Холихедских гарпий", и выкладывается на все сто, чтобы доказать, что она действительно достойна. Что она получила место не потому, что она Девушка Гарри Поттера, а потому, что она лучшая — и ближайшие два чемпионата это доказывают. С наступлением беременности Джинни меняет спортивную карьеру на журналистскую. У неё всегда был дар слова, искромётное чувство юмора и природная наблюдательность, и Джинни нравится изливать мысли на бумагу, облекая их в остроумные отточенные фразы, которые потом будут с восхищением цитировать читатели. Когда-то Джинни боялась запачканных чернилами пальцев, теперь же лишь усмехается, и сам Реддл не сравнился бы с ней в красноречивости. Беременность же в целом становится для неё самым страшным испытанием. Все убеждают её, что она справится прекрасно — разве может дочь Молли Уизли оказаться плохой матерью — но Джинни не оставляют мысли, что это было безрассудное решение (хотя они с Гарри очень хотели ребёнка). Она ведь так мало знает. Что, если она сделает что-то не так? Что, если недоглядит, допустит, чтобы с её ребёнком случилось что-то ужасное? Что, если, наоборот, окажется контролирующей и гиперопекающей? И снова её спасает мама. Они становятся как никогда близки. Став матерью, с каждым днём Джинни понимает её всё больше и больше. Гарри тактично затворяет дверь и уходит купать Джеймса, а они плачут вдвоём на кухне. Джинни просит прощения за то, что так протестовала против её заботы, а Молли рассказывает о том, как мечтала о дочери и как безумно любила её и не могла позволить себе её потерять. Ещё через год рождается Альбус, и Джинни тяжело справляться даже с двумя детьми, несмотря на колоссальную заботу Гарри и неограниченные материальные средства — и Джинни страшно представить, как её мать воспитывала семерых. Молли улыбается, кладёт ей руку на плечо и советует не пытаться стать идеальной матерью. Дети не будут знать, выполняет ли она все методические рекомендации из журналов, но они почувствуют, если она будет уставать и раздражаться, и это будет куда хуже. А ещё Молли вяжет им красивые именные чепчики и носочки, и Гарри сияет, видя, что его небольшая семья так интегрировалась в семью Уизли. Лили Полумна рождается рыжеволосой и кареглазой. Гарри говорит, что она похожа на Джинни, но Джинни уверена, что на Молли. Молли Прюэтт, Джинни Уизли, Лили Полумна Поттер – ещё одна огненная женщина — и Джинни знает, что сделает всё, чтобы защитить свою дочь от взрослых обаятельных мальчиков с вкрадчивыми словами и злыми намерениями. В конце концов, проблемы, трудности и вызовы никогда не заканчиваются — но можно научиться с ними жить. Джинни говорили, что с ребёнком жизнь заканчивается, что это убьёт её карьеру, внешность и яркость. Джинни занимает пост старшего редактора, на её огненную внешность всё ещё оборачивается мужчины, а её муж смотрит на неё, как на самую замечательную женщину в мире — и Джинни мысленно посылает всех советчиков к Мордреду. Её жизнь заканчивалась слишком много раз и всякий раз восставала из пепла, чтобы Джинни могло это остановить. Джинни мчится вперёд, и неважно, что именно у неё сейчас в приоритете — экзамены, битвы, квоффлы, дедлайны статей или дети. Джинни узнаёт, что свет и тьма есть в каждом, всё зависит лишь от того, что ты выберешь. Что вся жизнь — это по большому счёту череда выборов. Палочка выбирает волшебника. Ученики выбирают факультет. Игроки проходят отбор в команду по квиддичу. Люди выбирают между правдой и ложью, справедливостью и выгодой, борьбой или молчанием. Джинни выбирает жить дальше, любить и верить несмотря ни на что. Когда-то давно её главным желанием было собрать себя по кусочкам и вернуть себе её прежнюю жизнь. Тогда она не знала, что прежней жизни уже не будет, но будет другая. Не знала, что одним восстановлением всё не закончится, что нужно будет жить дальше, ставить новые цели и добиваться их. Не знала тогда, когда всё вокруг казалось беспросветным мраком, что в жизни может быть столько света. Джинни вдыхает полной грудью, улыбается и живёт.