•°•| ––– ~}·{~ ––– |•°•
Сплетается в шуме,
Плескаясь с водой,
Сквозь ветви во тьме,
резонанс преддневной.
Гибель оставив на дрогнувшем дне,
Несется все дальше состав скоростной.
В сердце — мятеж, но внешне — простой,
Неслыхан ему ни свой дом, ни покой.
Цепкая кисть крепче оплела корпус смартфона, поймавшего очередное короткое сообщение. Удалить его хотелось не глядя.
Или — еще лучше — пойти ва-банк: выкинуть вместе с поставленным на беззвучный мобильником.
Да. Именно таким вульгарно-киношным жестом, совершая глупый и показушный ритуал. Заделаться истериком-радикалом. Ампутировать саму возможность дать слабину.
Освободиться…
Григорий знал, что там. И содержание, независимо от формулировки, мог бы предсказать с ювелирной точностью.
Хотелось бы быть медиумом, конечно, но знание лежало в другой, бытовой и серой плоскости: два часа назад все содержательные реплики собеседник исчерпал.
Снайперски выстрелил ими в лоб в весьма доступной, но, увы, не лаконичной манере.
Короче — смачно плюнул в душу. И черт бы с ним. Но не хватило: лицо вдобавок заплевал, собака слюнявая.
Акт честности, достойный уважения.
Факт, что был затянут на 3 года, пожалуй, все же нет.
Так что случай… был на редкость счастливым: нежелание ознакомляться идиллически отвечало такой же отсутствующей необходимости.
Григорий на секунду прикрыл глаза. Но вокзал, бездушный,
чтоб его, педант, не оценил дешевого драматизма паузы и вспорол ее оповещением:
— Внимание! Уважаемые пассажиры, заканчивается посадка на скорый поезд № 145А, — Гриша вскинул голову. По информационному табло, дублируя диктора, огнями скользили красные буквы. Прищурился. — Нумерация вагонов производится с головы состава. До отправления поезда остается 15 минут.
В ближайшую урну с характерным «стук» приземлился полупустой стаканчик из-под дрянного, но, надо отдать ему должное, не давшего уснуть на эскалаторе кофе. Костяшкой указательного пальца Григорий небрежно промакнул темные капли, упавшие парой родинок на подбородок, и, переключив «передачу» опорно-двигательного, ловко встроился в поток выходящих из зала ожидания.
Толчок предплечьем, вёрткое проведение чемодана — и навстречу дверным сквозняком ударил диссонанс далеких дорожных шумов и смесь нескольких видов табачного дыма.
Сверху давили густые облака, мимо проносились провожающие, заполняя платформу вместе с остатками нерасторопных отправляющихся, а он, маневрируя между людьми, старался не давать себе всерьез задумываться, по какой причине так спешит.
И тут погода, видно, все же решила подыграть, даря Грише предлог: на подходе к ожидающему поезду плечи будущих пассажиров тронул бисер, продолживший, сверкая, все настойчивее усеивать переменно-солнечный перрон.
Говорят, хороший знак — уезжать в непогоду
.
Что ж, Гриша не мог похвастаться здесь разборчивостью: для него хороши были все знамения. Хотя бы тем, что предвещали, а что именно — не имело значения.
В былые времена гонцов казнили за дурные вести. Да и казнят до сих пор — иначе, но парадигма все та же: накуролесил сам, а виновата табуретка, низко пролетевшая птица и пятница 13-го. Та месяц назад была, но кто ее знает? Ах да, еще та скотина, что сообщила об этом, разумеется.
Удобно, в общем. И скучно до невозможности: матюгнулся → проклял → забыл.
А Гриша выбирал сильную ауру: ебать себе мозги вопросом, где просчитался.
Хреново только, если в выборе философии жизни, — усмехнулся он.
Пиная камни-мысли в голове, Григорий наблюдал, как около проводников нетерпеливо цедящими сантиметры очередями мелькали паспорта и подталкивали набитые дорожные сумки семьи. Некоторые пассажиры вглядывались в толпу, прикидывая, с кем предстоит разделить дорогу. И, кажется, за редким исключением оставались довольными.
К облегчению пенсионеров, шумных компаний особо не виднелось: летняя сессия, если не была сдана досрочно, еще требовала сдачи студенческой крови. А вот детей, что характерно сезону, томилось на серой в дождевую крапинку кладке немало. И, признаться, данное обстоятельство вызывало шутливо-злорадную ухмылку, адресованную ярым ревнителям тишины.
Гриша и сам мог бы отнести себя к числу оных, но все же любовь к детям перевешивала. Будь то плачь, гомон, капризы или проказы — все одинаково вызывало счастливые морщинки у глаз. И не нужно было разбираться в психологии, чтобы понимать — почему.
Цирконовое дыхание неба обнимало неприкрытую воротником шею. Ища 11-й вагон, Григорий старался хотя бы через раз не накатывать на многострадальную правую пятку колесико жертвы метеоризма — свой нестоячий, набитый лично ему нафиг не нужными вещами чемодан. Но брат просил. Дед просил. Собака дяди Коли с 3 этажа просила.
И как откажешь?
Разумеется, были и бонусы: изысканный гардероб и пузатое издевательство, не пропускающее ни одну неровность, создавали, пожалуй, единственный баланс противоположностей, который Гриша мог себе сейчас позволить.
Если, конечно, не одаривать вниманием нескладный тандем внутреннего состояния и, он надеялся, все же несколько более располагающей наружности: недельные «фитолампы» и лопнувшие капилляры, понятно, так быстро никуда не денутся, но все же не хотелось заставлять милых сердобольных дам переворачивать свои сумки в поисках того, что помогло бы вернуть ему божеский вид.
Наконец на стекле обнаружилась заветная цифра: № 11. Повезло: почти все попутчики уже прошли первичный контроль. 8 человек — и он сам щелкнул проверенным документом, взлетая по коротким ступенькам через одну и бочком протискиваясь вместе с чехлом «Ямаха» и баулами в узкий общий коридор.
3 купе от проводника — козырное место: «кухня» близко, «начальство» …в данном случае тоже хорошо, что близко. Тубзик не воняет и дверьми никто не хуярит — предел мечтаний любого пассажира.
По доминошной табличке Григорий сверил место своей временной лежанки и с удовлетворением повел уставшим плечом: на ковре стоял всего один клетчатый чемодан, чем-то напоминающий его собственный. А рядом — никого. Что ж, пользоваться случаем он был научен.
Но только собравшись прикрыть дверь купе, Гриша встретил… сопротивление: в проем просунулась голова русой девчушки лет 6-ти. Уходить та, кажется, не спешила, а судя по сверкающим глазам, объект ее внимания определялся безошибочно.
— Гитара, значит, — усмехнулся себе в грудь уже было взявшийся пальцами за бадлон Григорий. Перехватив ее взгляд он утвердительно поджал губы, чуть заметно кивнув головой на инструмент — мол, "да, она и есть".
«Беспардонница» растянула щеки в чистом, исследовательском удовлетворении. И не успело пройти пары секунд, как не стесненная неловкостью обладательница двух запутанных кос убежала на зов, не попрощавшись.
Улыбаясь, Гриша шлепком бросил стопку из паспорта и антибактериальных салфеток на столик. Задвинув под него же чемодан, по-армейски переоделся из приличной классики в «дорожно-шкодливое», пока не с кем толкаться: забавную киноварно-красную футболку с Львом Николаевичем на фоне африканской фауны
не в обиду Толстому, конечно и самые простые темно-серые затасканные штаны на завязках.
Достал из поясной сумки припасенное ягодное «космонавтское», как любил шутить его дед, пюре и уткнулся в пока еще ловящий мобильник: поезд должен был тронуться через 9 минут. А Гриша, по-хорошему, — нет. Ни через 9, ни через 60, ни вообще.
Но одним выдохом позже, сомкнув веки и коротко выругавши себя за псиное сердце, он уже снова сверлил взглядом центр уведомлений. Через 5 секунд погасил экран. И продолжил смотреть на потухшее гладкое стекло, в котором отражалась осунувшаяся человеческая морда.
Хохотнул.
Корить себя за бессилие перед разъедающей изнутри кислотой не осталось ни сил, ни желания. И, увы, бурлила та чуть выше желудка. Что бы кто ни затирал про сытое брюхо, право слово, лучше бы скурчивало там. Во всяком случае, к этому он был готов. Вот только привычки заедать не имел, так что в сжатое спазмом горло все равно бы ничего не полезло.
Решив выждать, пока все не уляжется в прямом и переносном, Григорий занялся рассматриванием коммунальной коробки: стандартные прибитые к стенам «авоськи», бесячие занавески, которые невозможно сдвинуть в сторону при всем упорстве и изобретательности, а если таки умудришься — в 85% случаев поломаешь к херам всю конструкцию. И, о чудо, ночники у изголовий.
Индивидуальное освещение, смотри-ка. Таки комфорт класс. Вот только где…
Гриша, не желая терять надежды, продолжал упорно лазить под столом, но кроме батареи ничего примечательного там при всем неверящем упорстве не обнаруживалось.
— Мм. Нема, значит, да? — с обреченным вздохом вырвалось под прикидывающий перебор пальцев.
Ну классика, че: лампочку Ильича в каждый купейный угол провели, а розетки, конечно, в статью не вошли.
Клок... В-в-жу-р-рх... Тук
Дверь сорвалась с уплотнителя, войдя в паз с лёгким стуком, и явила задумавшемуся Грише его пока единственного соседа.
— М-кхым, день добрый, — грубо откашливаясь, по-мужски глухо поприветствовал кряжистый хозяин нижней полки под ним.
Окинув беглым оценивающим взглядом и не найдя для себя ничего из ряда вон, тот протянул крепкую мозолистую руку:
— Анатолий Степаныч, будем знакомы.
— Григорий, будем, — принял тот рукопожатие с медленным коротким кивком и сдвинулся на пока пустующей соседней полке ближе к окну. — Еду до конечной, Вы?
— Тоже, — буркнул в стену Анатолий, фиксируя полку.
И — все. И все всем довольны. Два по-своему мрачных, жаждущих покоя без лишнего пиздежа мужика.
Но, как водится, купите бритву «Харьков». Вот только подключать было некуда: розеток-то нет.
В-в-жу-р-рх… Бух!!!
Уже прикрытая в ожидании лишь проводницы дверь рывком съехала по алюминиевой направляющей вбок, ударяясь с грохотом в стопор. На пороге без 4 минут до отправления стоял запыхавшийся белокурый кипарис с увесистым спортивным рюкзаком, кренящимся к полу с одного несчастного плеча.
— Успел… — улыбнулся сам себе, глотая воздух, подселенец. — Рад знакомству! Как могу обращаться?..
•°•| ––– ~}·{~ ––– |•°•
Романтика поезда уже как лет пять Григория не трогала, хотя он и не терял надежды вновь ее ощутить.
Самолет бы, конечно, решил вопрос за пару часов, но не ответил бы на извечный: а смог бы тот провести сэкономленное время лучше? Так что, да — Гриша решил дать им с паровозом шанс.
Дорога его по обыкновению лежала на юго-восток: в город детства, ностальгии и самых первых, а потому — ярких впечатлений и разочарований. Некогда, лет эдак 150 назад, относительно приятный городишко, ныне — задыхающийся, набирающий обороты миллионник, изрядно подтопляемый последнюю неделю. Он все еще наивно лелеял надежду слоняться по нему и окрестностям на колесах, а не вплавь: земляки сказали — СМИ нагнетают, но, справедливости ради, у них свои представления о катаклизмах.
За окном беззвучно шелестели молодые березы, чередуясь с высокими стройными соснами. Потом исчезали совсем, открывая просторы разнотравных лугов и полей. Граненый стакан в неизменной латунной оправе бликовал на ярко-белом солнце, отбрасывая зайчиков на стол. А Гриша, выждав три "ур-рр-ууу…" от организма за последний час, все-таки вытащил свою курицу.
Аккуратно развернув пищевую фольгу и открыв серое мясо со слегка блестящей коричнево-золотистой корочкой, он впился в мясо почти до кости, прекратив на этом церемониал. Голод не тётка. А он — самую малость не в духе.
В этот же момент сверху свесилась уже человеческая лапа в длинном светло-оливковом носке с дебильным рисунком, которую, честно говоря, он бы тоже откусил.
Да, Гриша расселся на чужой нижней полке. И да: часть ее спорно-законно принадлежала этому «моднику». Но ведь ни раньше ни позже! И потом: ну не будить же ему сладко спящего Анатолия, раз напротив него — пусто. Так что по всем законам тесного сожительства… побузеть он, в принципе, мог. А что у нас там, когда возможность согласуется с желанием?
— Только поляну накрыл, ну честно слово! — проурчал, понимая всю абсурдность своей доебки, смеющийся с себя, но ни о чем не жалеющий Григорий.
Закусив пюре малосольным огурцом, он включил режим предвкушающего ждуна. Но к радости или к беспросветной тоске, шансов быть услышанным почти не существовало: Степаныч, уткнувшись в стенку через стол, храпел еще круче, чем одна бабуля на его памяти. Ту стальную женщину забыть было невозможно: даже после падения с верхней полки с адским грохотом она продолжила выводить рулады, сфальшивив лишь на первый раз.
Вот юноша и продолжал крутиться наверху как ни в чем не бывало. Ну а если блондин и услышал его через храп и с высоты собственного роста, полки и развития, то благоразумно проигнорировал беспочвенный выпад. Может, почувствовал, что Григорий и без перепалок на грани и великодушно разрешил подустеть. А может, просто видел перед собой великовозрастного дурака с ПМС.
— Дззз-зз… дззз-зз... — из недр чужого рюкзака раздалось приглушенное тканью дребезжание. «Забавные» почти-гольфы с точностью профессионального баскетболиста приземлились на задники относительно новых кроссовок.
"Помянем…" — пронеслось в Гришиной голове, пока заспанный парень, четырхаясь, выуживал все истошнее надрывающийся мобильник. Мучался долго: даже Анатолий Степанович замолк. Справившись, тот снял трубку и, подхватив его недолгий «глушитель» за лямки, спешно вышел в открытый дверной проем.
Вот даже взять этого юношу: смазливый, все при нем, — сыто подумал Григорий. —
Надо оно мне? Ну конечно же, нет.
«Дорожных» у него было довольно, чтобы пресытиться флиртом за чужой сигаретой на пару ночей, а по сошествии на платформы нужных вокзалов по негласной договоренности выкинуть из памяти все, начиная с имен и заканчивая содержанием разговоров.
Ведь даже для простой приятной беседы в случае таких душнил, как наш
непокорный слуга, должно было повезти по-крупному: комбо тонкой душевной организации, мозгов и расположения духа. Плевать уж на общие интересы — всегда найдутся, коль три этих вводных сойдутся.
Но зачастую молча смотреть куда целительнее: остаются силы, пригодная для фантазий почва и не желающая протирать зенки надежда, что они могли бы. Могли бы вспомнить, что не надо становиться кем-то, чтобы почувствовать, как неисчерпаем мир в своем многоликом единстве. Что он не сходится клином на вчерашнем и сегодняшнем дне, опыте, окружении. Что незаменимых, конечно, нет, но есть особенные и дорогие сердцу.
А стать таковым и остаться в памяти можно и за одну мелькнувшую за общим окном остановку.
И пока Гриша крутил в голове только ленивым не изложенные истины, по-английски съехал этот белобрысый «атлет». Как оказалось — вышедший в тамбур за известным в широких кругах хлебом: пришел проводник, снял белье, положил на место его недолгой стоянки новое — удалился. Григорий уж было открыл рот, выказывая готовность испросить:
"а что, собственно, с гражданином?", как его опередило брошенное вдогонку:
— Переехал.
Ну, думается, переехал, так переехал. Как говорится: меньше народу... А кислород к нам все равно поступает в диспропорциональном порядке.
На миг Грише захотелось оказаться в плацкарте, предпочтя ему комфортную тишину вмиг опустевшего купе: увидеть, как дети носятся по вагону, скачут по полкам, используют поручни в качестве турников. Представить себя на их месте: спину-то размять хочется, да и побаловаться, честно говоря, не меньше, чем им.
Потом, быть может, подойти к какому-нибудь и сказать:
"привет, порисуем вместе?" Да и в целом, его ж ведь ничего не останавливает: мог пройтись, раз уж так жмет. Но жаждал ведь он не самого процесса, а чувства «принятости», уместности и вовлеченности во что-то, где больше одного и тонущего в безмолвии
"может?.."
Где ты не намертво связан оковами сдержанного, а на деле просто утратившего всякий смысл этикета взрослого социума.
Но что и кому этим докажешь? Да и годы уж не те, чтобы с пеной у рта. А если без, то и на кой ляд вообще?
Так что, что уж, приходилось Григорию держать себя и лицо в руках под сопливо-несвоевременно включившийся незадолго до этих самораскопок трек «Маленький» группы «Дайте танк!». И ведь хрен сейчас переключишь: магия дороги.
Вот и оставалось — тешиться имеющимся в распоряжении: сном, воспоминаниями, стуком колес.
Из провизии остались одни сухие ореховые батончики, пить кроме чая было уже больше нечего, а какого-нибудь освежающего несладкого морса хотелось страсть как.
Подмяв слежавшуюся и нагретую шеей подушку, Гриша постарался уместить голову между полкой и плотной кожаной шториной так, чтобы урвать хотя бы клочок закатного неба.
Почти удалось, вжав в матрас подбородок и напряженно взглянув из-под верхних век: по акварельному небу медленно проплывали ватно-золотистые дирижабли, похожие на только-только приготовленный нежный попкорн, и окрашивали горизонт в сине-фиолетовые оттенки.
Он жаждал лежать там — под раскидистыми деревьями и розовыми в последних лучах кустарниками, не думая ни о клещах, ни о скорой грозе: только полной грудью вдыхать аромат полевых цветов, вглядываясь в небесные слои.
Но Григорий был здесь — вглядывался в слои своего иссушающего рот снека, языком скользя вдоль десен, чтобы собрать застрявшую шоколадно-ореховую пасту. И чувствовал, как страшно замерз. В голове звенело лишь одно ободранное голое слово — «холодно».
В стенах, в самом себе, в контексте. До странного часто в последние месяцы становилось холодно человеку, телесный принцип которого по Аюрведу значился питтой.
Но ведь окоченение идет изнутри, это обусловлено природой живого существа: сильного в своей незащищённости, совершенного по причине собственного несовершенства.
На невосприимчивом к метаниям души, но продолжающем безразлично функционировать уме крутился незатейливый мотив: "худоожник моожет быть один, а чее-ло-век ни-как..."
Да, любить пронзающую отрешённой чистотой призрачную прохладу, сковывающую уже даже физическую оболочку изморозью, может, должно быть, лишь человек, носящий вечный огонь внутри себя. Такой контраст может стать ему усладой, и даже километры мерзлой земли, соприкоснувшись с такой душой, омоют ее живительной талой водой тронувшихся ледников.
Но как бы Григорий ни горел изнутри, как бы ни любил свою противоположность, прошивающую плоть и душу ледяной иглой, он медленно коченел изнутри.
Так ощущалось его одиночество.
— Ну или, блядь, просто кандей ебучий выкрутили: одно из двух, — под нос уже вслух хмыкнул он, растекаясь как дурак в насмешливой полуулыбке.
Шарканье за дверью сменило дребезжание стекла — подсел очередной новый сосед: тощий, на вид — пьющий, уставший от жизни работящий мужик. Но, видно, не срущий на комфорт в пути.
Поезд миновал еще один город. Клонило в сон, но его упорно отклоняли все как один: близилась долгая остановка. С едой. Густой туман лежал у болот, сквозь покрывшиеся испариной окна проглядывались красные в лучах солнца сосны.
Выход на перрон разлился по нутру персикового-сиреневым закатом. Курильщики курили тихо, сладко, по-вечернему скромно и осторожно. У вагонов разминали спины и ступни старики, вокруг ларьков резвились уставшие от дорожной статики дети.
Григорий медленно шлепал навстречу тускнеющему солнцу, вдыхая свежий вечер и стремясь стать им — раствориться. Припасенная наличка ушла на дело — пополнил запасы виноградным соком, удобно нарезанным сыром, подтекшим под полуденным солнцем шоколадом и залежавшися печеньем, что не взял бы в городском магазине при живой альтернативе. И, не став бродить до последнего, зашел в свой 11-й.
Несмотря на астению употребить-таки глюкозу не чесалось: сунул неоткрытую плитку поглубже в сумку, открыл бутылку воды.
Сарказм и пустая констатация фактов стали навевать скуку. На часах горело 22:07 — и он, немного поразмыслив, все же устремился к титану вместе с провиантом. Потенциальной энергии в полипропилене и полистироле было предостаточно, но все одно — глутамат натрия: изнеженный желудок от такого отвык, хотя в началке — всего-то 15 лет назад — стойко переживал «Лапшу Петра» за 5 рублей, временами уплетаемую в сухомятку по дороге из школы.
Каши уже были подточены, так что оставалось питаться сборным столом: удобоваримо, но тошнить меньше не становилось — хотелось обволакивающего. Глотая мигом остывший каркадэ, в n-ный раз задубевший Гриша пришел к выводу, что кондёры, руководствуясь логикой, включали к сумеркам — с естественным снижением по Цельсию, дабы выходящие и подселяющиеся на станциях в ночи не испытывали дискомфорт при резком перепаде температур, не иначе.
Поставив кружку, он запрыгнул на полку и посмотрел на мирно сопящую старушку, подсевшую станцией раньше. И снова пропитался глубоким, вызывающим стыд уважением к женщине:
Проработала инженером всю жизнь, сейчас вон — к правнукам, нянчить. Зубы не свои, а поднялась на верхнюю без чьей-либо помощи. И ни музыки у нее вдохновляющей в наушниках, ни худо-бедно ободряющих перспективой флирта юных тел на соседней койке.
На чем жива? Не бабушка — вольфрам. Секрет в силе духа, воспитании или условиях, к которым мы напару с тараканами приспосабливаемся лучше прочих?
Гриша секрета не знал и только полоскал в голове ленивые мысли, краем глаза считая уносящиеся один за другим помигивающие фонари. Очередная микростанция все быстрей утопала в густой кроне лиственных деревьев, высаженных вдоль дорожного пути. Поезд останавливался и трогался, заходились привычной дрожью ложки.
Его старенький красный плеер давно сел. А розетка, чтоб ее, по-прежнему была в доступе только рядом с купе проводницы, где стоять на проходе лишний раз не улыбалось. А интернета, понятно, не ловилось, какие бы Гриша ни вытворял чудеса акробатики, пытаясь поймать с верхней полки сигнал счастья.
Зато чувствовался колорит: музыкальное сопровождение поездки выходило особым, дорожным — с немыми сценами и лирическими паузами, сменяющими заикающиеся голоса и помехи. Все попутчики были давно в отрубе, а Гриша наконец с долгожданным аппетитом ел отруби.
С восходом солнца маячил ранний подъем, но сегодня была лишь луна, играющая в иссиня-черном лесу.
Серп растущий — к цирюльнику бы: смолистые пряди настырно спадали на глаза штрих-кодом явно просроченного товара. Но ежели в поезде мастера и имелись, то инструментарий слишком спартанский, у самого на столе не нож — зубочистка.
Вздохнув, Гриша достал из закромов подушки проводник к вдохновению, аккомпанемент к словам. Далось не так-то просто: книги, батончики, эвкалиптовые конфетки... Как ни прискорбно, принцессой на горошине ему не стать — спал на любом обозе, что на государевой перине.
H+ потеснил таинственный 3G. Сквозь скрежет путем скрупулезной ручной настройки кабеля в разъеме прорвались первые аккорды «Печали» Виктора Цоя.
За окном редкие деревянные домики таяли в пляшущих тенях перелеска, сквозь переплетенные сосны виднелась река, сверкающая лунной дорожкой. И Григорий, так и не выткнув наушники, провалился в сон.
•°•| ––– ~}·{~ ––– |•°•
Сознание возвращалось к Грише урывками. Сначала запахи: крепкий эрл грей, куриный доширак и все еще чистая наволочка.
Потом звуки: треск обертки шоколада, колокольный перезвон чайной ложки о стакан под смакующее «вхлюпывание» лапши и чей-то дальний кашель.
Под конец — ощущения: глаза разлепились с третьей попытки не без помощи рук. В ушах сидела тупая боль от оставленных наушников, а простыня за ночь перекрутилось в жгут, сбившись в ногах. Но утро все равно было приятным — он ждал его.
Анатолий Степанович, читая, всухомятку уминал бутерброды. Напротив, пристроив доширак между купленными журналами и судоку, тощий работяга пил чай, громко втягивая его с ложки. Видимо, размешивал сахар.
Бабушки на месте не было, но ее полка уже выделялась безупречностью заправленного белья. …Которое вот-вот было сдавать, но алогичная дисциплина старой школы все же чем-то подкупала. Хотя бы чисто эстетически.
Напрашивался вывод, что предусмотрительная женщина ещё затемно заняла стратегический плацдарм. Туалет. Гриша спрыгнул вниз, нащупывая сланцы, и тут же услышал характерный звук захлопнувшейся двери с конца коридора. За ним — почти до их купе — шаги.
Ну конечно: очередь в две стороны. Или ближний поломался — еще веселее.
Григорий потер глаза, прикидывая шансы: последнее утро перед конечной, полвагона проснулось с той же мыслью, что и он. Ну что ж…
Вариантов, как всегда, было два: пойти сейчас, чтобы дышать кому-то в спину, наблюдая пейзажи за окном и переступая с ноги на ногу. Или подождать, пока схлынет, попроверяя заодно мочевой пузырь на прочность.
И рискуя обзавестись вторичными камнями, как старый дед. Гриша глянул на часы в телефоне. Выбрал второе: до прибытия все равно оставалось меньше часа — потерпит.
Почти все время, как и предполагалось, съели неторопливые сборы и созерцание пейзажей. Поезд начал притормаживать раньше, чем Гриша успел пожалеть, но не раньше, чем в его голову закралось предательское "а все ж ты это зря".
Минув несколько бетонных тумб, состав, качнувшись, замер. Распрощавшись с соседями, Григорий пропустил половину вагона и спокойно вышел наружу. Поблагодарив проводницу, он перехватил тюки с чемоданом поудобнее и сощурился: солнце, ещё даже не вошедшее в свою полную силу, всматривалось в глаза новоприбывших не мягче, чем следователь на допросе.
На автомобильной стоянке зазывали уставших и отчаявшихся кошельков таксисты, у фонтана кучковались крылатые крысы, клюя семечки ждущей, видимо, удара молодежи. Грише обещали подать машину через 5 минут.
То бишь через 10 минимум.
Опыт не подвел: навигатор уже 8 минут показывал, что машина кружит где-то у привокзальной петли. Он успел трижды промять переносицу и проклясть геолокацию, прежде чем из-за угла вырулил белый «Рено Логан».
В салоне пахло старыми чехлами и едва уловимым шлейфом чьего-то парфюма с подозрительным нотами смородины. Хотелось верить, что аромат исходил хотя бы не от пролитой на сидение настойки.
Водитель, молчаливый южанин с лицом — кирпичом, не лез ни с ненужными оправданиями, ни с пустыми разговорами. И Григорий только за это был готов поставить ему высшую оценку.
Если бы не опасался за жизнь и не спекся на солнце, ожидая, пока тот найдется в трех соснах, конечно. Хотя жалко не было: довезет — поставит.
Машина вырулила с привокзальной площади, нырнула под эстакаду и заехала на мост.
Гриша чувствовал себя так, будто и не уезжал: рельсы под ними привычно расходились серебряными нитями, на них — обшарпанными прямоугольными бусинами нанизывались грузовые вагоны. Пути тянулись вдаль, к горизонту, где дымка размывала очертания заводских труб. Вдоль проспекта шли панельные многоэтажки, сменяясь то облезлыми хрущевками, то редкими новомодными комплексами.
Город давно проснулся: на широкой дороге водители активно перестраивались, на двухполосной — шли на обгон. Взвинченный пацан, переходящий дорогу на красный, показал прогудевшему солярису средний палец. На тротуарах собачники заканчивали принудительные утренние пробежки, бабки с тележками осаждали остановки, а молодые мамы прикрывали малышей от солнца, стремясь в тень.
И во всем этом чувствовалось что-то, не находящее себе места в столице. Словно все это — макет большого города. Совершенно прекрасный в своей житейской нестройности.
Гришино такси свернуло на кривую просёлочную улицу. Асфальт под колёсами постепенно сошёл на нет, сменившись пыльной утрамбованной землёй, а многоэтажки уступили место частному сектору. На стареньких домах за деревянными заборами белели таблички с давно выцветшими номерами. Оттуда же заходились лаем собаки — местный хор, давно спевшийся до полного единодушия.
Из-за поворота наконец показалось озеро — собственно, пункт назначения. Рыбачилось в нем исключительно барахло и больная чахлая рыба. Экология, мать её: по последним замерам содержание фенолов превышало норму в шесть раз. Но лягушки и комары выживали. К кому из них относились сами горожане — хороший вопрос. Задавались им, как минимум, еще с 90-х.
Машина проехала мимо рекламного щита «Солнечный берег», и Григорий, подперев голову кулаком, хмыкнул в согнутые пальцы:
Берег-то, конечно, был солнечный — даже песка свежего в прошлом году навезли. Но для захода в воду, по меньшей мере, требовался оберег. Ну или хотя бы местная прививка постоянным проживанием.
Рядом с набережной возвышались родные серо-голубые десятиэтажки. Свернув с кольца, машина завернула во двор и притормозила у нужного подъезда. Расплатившись, Гриша вышел из салона и вдохнул запах легкой озерной сырости.
Подъезд перекрасили из василькового в бирюзовый, но пах он все так же: бетонными стенами, краской и прохладой. А вот сама квартира, по восшествии на 10 этаж, ожидаемо встретила его пыльным спертым воздухом.
Первым делом сбросив поглажу и откупорив все окна, Гриша задержался на балконе, засмотревшись на блеск озера. Правда организм быстро напомнил об отложенной нужде и пришлось спуститься с небес к физиологии.
Но это, знаете, детали.
Быстро умывшись, он, не став катить шарами по заведомо пустому холодильнику, подхватил ключи и снова вышел на улицу.
Во дворе играли в футбол соседские дети, три маленькие девочки под присмотром бабушек спорили, что будут строить из песка, а в укромной тени отдыхал довольный жизнью рыжий кот.
Гриша прошел мимо домов — к перелеску и двинулся вдоль гаражей к озеру и стоявшей рядом церкви. Пальцы не глядя набрали короткое: "Приехал".
Старший брат в городе давно не жил: перебрался после магистратуры ближе к природе — в маленький городок в 15 километрах от деревни.
На кой учился 7 лет? А его спросите.
В общем, отправлялось сообщение для души. Хотя, не уведомить о приезде было бы странным: тот ждал.
Хоть и развел привычную клоунаду: "Свою гитару, вынужденно оставленную в прошлый визит, разумеется, какого брата еще?" — так, кажется, вывернулся Том.
В общем-то цитата… достойная приписки под его портретом на семейном древе — не меньше.
Поколебавшись долю секунды, Григорий продолжил листать список контактов. Палец остановился: выбрал нужный. Пошел дозвон. С экрана на него смотрело смешное фото еще мелкого Синицина — старого друга из той категории, с кем проживаешь тучу лет почти что как в браке: знаешь все скрытые привычки, до сих пор помнишь о каждом заебе, в курсе, черт дери, как готовить так, чтоб тот не блеванул в тарелку.
А потом в один день из тысячи подобных вас разводит взрослая жизнь, оставляя только звонки раз в год. И все, как казалось, бесконечные тренировки, походы, ночевки, каждодневные прогулки — остаются в прошлой жизни.
Не в той, что ты оставил, нет.
В той, что в этот раз будто и не проживал.
Но ведь дружба на то и дружба, что можно не общаться каждый день, но быть уверенным, что человек всё ещё остается твоим. Не он — как
собственность, а он — как один из собственников
твоего сердца. Что огонь, вода и медные трубы — это не метафора, а пройденный вместе счастливый, в общем-то, путь.
Да и дедам вон нашим ничерта это не мешало…
На середине мысли протяжные гудки у уха резко оборвались:
— Какие люди, Гришка! И года не прошло, — хмыкнул Константин, оглушив приветствием. — Как ты? Как жизнь?
— И вас отрадно слышать, дражайщий, — усмехнулся, смотря на асфальт, Григорий. — Да приехал вот… Хотел спросить, кто из наших в городе. Ты там как вообще? — он остановился, дав внутреннему метроному отщелкать две восьмушки. — Соберемся? Я на месяц.
— Эм-м, чувак… я тут как бы.. Толян! Завали уже, а? — куда-то в сторону устало гаркнул Костя. — У меня свадьба тут. Ребята со мной все кроме Таньки: позвоночник опять свой лечит, — цокнул на свою партнёршу Синицын, уставший выслушивать, что если бы танцевали все 10 танцев, а не один проклятый стандарт — все бы у нее было прекрасно.
— Скот ты, дружище. Столько лет с С-класса прошло, а ты все никак не переболеешь спором лыжника и сноубордиста, — усмехнулся Гриша, памятуя о войнах друга с самбой, чачей и джайвом, — да и найди мне юниора, который не знает, что партнершам по спине куда труднее: ты давно за женщину свой стандарт танцевал? — Подумав, все же уколол друга Григорий. Заминать наезд в адрес давней знакомой тот не только ли не хотел, но попросту не мог себе позволить. Даже с Костей.
— Звучит так, будто спрашиваешь, давно ли я пол сменил, — хохотнул Константин. — Ни разу. Нахрена? Работаем одинаково, лапша это все. Где-то нам, где-то им: не в тех отношениях, чтобы мериться.
Гриша помолчал, стараясь вспомнить, замечал ли за другом такое отношение раньше. Не вспомнил. Поразительно, учитывая измыленность и злободневность темы.
Вообще душа Григория все еще болела за Волкову: в их клубе она была одной из лучших по латино-американской программе, пока не оставила ее, поддавшись партнеру. Сейчас возвращаться было уже тяжело, да и, похоже, не стояло такой цели. Но Гриша все еще помнил, как плавно и в то же время страстно двигалась бывшая коллега.
— Знаешь, спорить не стану. Но поосторожнее выражай свою позицию при дамах: неровен час — проклянут, чтобы переродился их подружкой и вкусил сполна, — невесело отшутился Гриша, не зная, как себя вести. Сообщать «Платону», что истина дороже и пошел он нахер с такими заявлениями — не время и не место, но и кивать — не в его стиле.
Всегда ебучая дипломатическая середина.
— Надо будет — вкушу. И прийдется им выкусить: и не такое терпели, — судя по тону явно улыбнулся в экран Синицын.
— Ну кто бы сомневался… — закатил глаза Григорий, но все же решил пока сгладить углы:
— Черт с тобой. Но Танюша — золото, зря ты это: не каждая бросит ради такого засранца латину, хотя должна была бы, — не смог усыпить солидарность латиниста Григорий. Хоть и играл за оба лагеря. Как в танцах, так и по жизни. Разве что в сексуальной такое не прокатило. Может, и к лучшему: хоть где-то метаться и выбирать не приходилось.
— Каждая должна — бросить латину? Согласен.
— Засранца… — провел рукой по лицу осознавший слабость формулировки Григорий.
— Ой, Йодко, завали. Сам прекрасно знаешь: нафиг она ей не сдалась, как и я, — икнул, хрустнув хлебной корочкой, Костя. — Нашла бы другого, если бы так не хотела ее отсекать, — хмыкнул друг, поправляя тарелку.
— Она бы не выбрала меня, если не охладела. Я не настолько ослеплен нарциссизмом, — уже тише добавил, усмехнувшись и чуть помолчав, Константин. — Ладно. Народ в стельку — сейчас все равно график на ближайшие дни не родят. Давай я как-нибудь тебе на неделе наберу — подумаем.
— Да, конечно, — спокойно ответил Гриша и, тут же вынырнув из наслоившихся мыслей, наконец спросил то, что сидело под языком с начала разговора:
— Гм, а чья свадьба-то?
— Так моя, братух, — из динамика послышался недоуменный смешок, который тут же сменился свистом и чьим-то пьяным воплем: "НАДЮХ, ДАВА-А-АЙ!!!", — Я не говорил, что ли? Надька со своими затрахалась уже: два младших брата продохнуть не дают, а предки только к мужу переезд спонсируют, — друг хохотнул, сделав глоток, скорее всего, шампанского.
С каждым словом Синицына их смысл все тяжелее проступал в сознании Гриши. Он не успел еще ухватиться и за первые два, чтобы осмыслить — уложить, как мозг для себя решил, что электричество для него на сегодня кончилось. Костин голос тонул в белом шуме улицы и в темном — в ушах. Но поток чужой речи не обрывал своего бодрого течения:
— Ныкались и так, и эдак, но без их помощи с нашим образом жизни не вытянем: сам понимаешь. Так что кража принцессы выгорела, ахах, — из динамиков послышался звон чекнувшихся бокалов.
— Тц, в общем… ты если соберешься — приезжай: мы на «Северке» пока сидим, адрес скину.
— …Хор..ошо, да. Кхм. Конечно. — Гриша слышал себя как со стороны: обрывчатые в растерянности поздравления, обещание, что прикинет, как добраться, если надумает.
Всё, что положено.
И отвел от уха телефон, из которого после "ну давай — на связи" послышались короткие гудки.
Взгляд как был, так и остался на каменном высоком заборе территории храма. Подойдя к нему вплотную, Гриша всмотрелся в вспыхивающую на солнце слюдяную крошку. Она мерцала мелко, колко, как будто какая-то девочка бросила в стену свои блестки-чешуйки. Он стоял и осоловело смотрел, как они переливаются, и не мог понять, красиво это или совершенно обычно.
Время сбилось со счета. Спустя череду смен опорных ног Гриша ощутил, как ступни стали затекать, и оторвал от камня заржавевший взгляд, усилием воли переведя его на молодое дерево. Двинулся лыжным шагом дальше.
Где-то на 3 таком захотел было привычно щелкнуть тумблер рационализации. Нужно было оправдать.
Хотелось.
Но свободных адвокатов в горячей голове не находилось.
Зато рвался в бой диванный обличитель, выцарапывая себе трибуну и микрофон:
«Тц… в общем»?.. «Если соберешься — приезжай»?! Блядь, он серьезно? А если бы не спросил, то все — узнал от его детей потом?
Пиздец.
Больше 10 лет в одной «казарме», чтобы что? Расстояние все решило, как в хлипких отношениях?
Не желая больше полыхать, Гриша с привычной хирургической скоростью и цинизмом бросил себя в ледяную воду меланхоличной театральщины:
Даже не впроброс! — горько пронеслось другим голосом в груди, но он тут же срезал росток этого чувства. Как и еще побег мысли, что он все-таки шизофреник.
Спустя минуту перешел к личной третьей стадии — принятию и разделению ответственности, говорящей третьей интонацией — его:
Хорошо. Допустим. Танго танцуют двое. Видимо, и сам хорош: такой он друг, на которого уже не рассчитывают приборов. Случается.
Поправимо, да. Он приедет, только не сегодня. Или еще лучше — позовет сам. Поздравит как должно, познакомится, вернется.
Поговорит по-человечески.
Григорий смотрел на озеро через баскетбольную площадку, на камыши и на дальний берег. Не думал. Бездумно водил собачкой по замку старой летней куртки и никак не мог отклеиться от давящей на грудные позвонки лавки.
Трагедии, разумеется, не произошло. Лишь внезапно пришло подтверждение: анализы, закрепляющие его незавидный социальный диагноз. Не более того.
Конечно, он до последнего наивно верил, что здоров.
Здесь.
Но «здесь», каким Гриша его для себя законсервировал, конечно же, в реальности давно не существовало. Так и должно было быть. И он обязан был это помнить.
Но решил еще раз поверить в сказку.
Захотел побыть обманутым. Разбиться, но побыть.
И, в общем-то, свое получил.
•°•| ––– ~}·{~ ––– |•°•
Театр начинается с вешалки, а рассказ начинается с чувства. Может, только этот рассказ, а может, вовсе и не с чувства. Но если все же это так, то каково его?
— Пришел час глубокой философии?
Ответ тому — смех искренний, открытый, но горько-приуставший от суточных «диа»-монологов в слух.
Звуки летней полуночи, тянущиеся из открытых настежь окон, сплетались в уже привычную мелодию уединённого проживая. Коридорное пространство мягко озарял теплый свет лампочки, а в его бывшей комнате чистым звоном приветствовала хозяина «песнь ветра».
В нормальный магазин Григорий так и не зашел: с плановки вернулся уже затемно, а ближайший круглосуточный был кварталах в двадцати от дома. Проще было пососать лапу во сне.
Взгляд блуждал по выстроенной батарее чайных напитков, в попытке найти нечто эдак на второй сорт с натяжечкой. Что зажрался, он давно признал.
У местной своры собак проходила плановая перекличка, в ночной тиши блуждающий странник слагал песню о неразделённой любви, изловчившись обернуть предсказуемо-сподручный атрибут своего амплуа в импровизированный рупор, и без лишних заморочек изливал муки душевные даме сердца своего на не прикрытом цензурой языке.
Нашелся позапрошлогодний ройбуш — вкус старого прибежища после 3-х часовых перелетов «Победой», чистых полотенец и постельного белья, заботливо выстиранного родительницей с прошлой поездки.
Часы указывали без пятнадцати четыре, освещение стало лишним. Щелкнул звук выключателя, и раздались в пространстве шаги. Десять, ровно десять и — ночь. Гриша стоял напротив окна и думал, что там, где окантовку озера обрамляют ветвистые сосны. За горизонтом событий спящего города... Непостижимо и невероятно заманчиво для самой только о том мысли.
Свобода была столь осязаема именно здесь: босиком на разлитой луной глади паркета, в шёпоте ветра, качающем паутину у лица, в крови, приливающей в откинутую голову, и в устремлённом взгляде на звезды, укрытые туманно-призрачной фатой облаков.
Григорий потянулся к столу — отклеил листочек от бледно-зеленого блока для записей и сложил в аккуратный самолетик.
Проверив рукой направление ветра, уверенней лег животом на окно и, прицелившись в просвет меж двух коричневых десятиэтажек, отпустил.
Ветер подхватил миниатюрное воздушное судно так стремительно, что тот даже не успел заметить, куда его унесло потоком.
— Что ж… радует, что не вкладывал в него никакого сакрального смысла, — усмехнулся Гриша, без особой надежды последний раз осмотрев двор и, прикрыв глаза, заполнил легкие прохладным воздухом, ловя на закрытые веки мягкую вспышку камеры восходящего солнца.
— И кто кого, родное, запечатлил?..
