(Не)Смелый Шейн Холландер

Сначала это было весело. Теперь – сложно.  В целом, это ебучий закон жизни, как заметил Шейн. В целом, этого стоило ожидать. В целом, стоило включить мозг еще тогда, четыре года назад, когда все только-только начиналось и когда можно было сказать «нет» без риска умереть от разрыва сердечной мышцы на пять тысяч волокон, которые обязательно бы прилипли к ребра и легким, и те в свою очередь схлопнулись каким-нибудь неоанатомическим образом, до сих пор неизвестным человечеству. Патологоанатом, который вскрывал бы тело Шейна Холландера и обнаружил ТАКОЕ, наверняка написал бы миллион научных статей, диссертацию и получил бы нобелевскую премию. Причем это была бы двойная удача, поскольку его приглашали бы с одинаковой завидной регулярностью как в шоу, посвященные науке, так и на более светские мероприятия даже вопреки достаточно мрачноватой теме. Просто дело в том, что вскрывать Шейна Холландера, легенду НХЛ, это… крутое достижение?  Ладно, к черту это все. Шейн себе льстил. Об этом ему говорил Илья примерно очень много раз, но в этом не было абсолютно никакой нужды, поскольку Холландер обладал не только мышлением спортсмена, являющимся результатом большого надлома личности еще в детстве и, соответственно, ведущим к повышенному уровню требований к самому себе, но и очень большой тревожностью. Поэтому он знал, что вскрывать его сейчас, когда ему уже тридцать семь и лучшие года карьеры, прямо скажем, далеко позади, не будет являться чем-то особенным для патологоанатома. Все, что сможет поиметь чувак с этой истории, только почитание в научном сообществе за открытие новой способности легких и сердца – взаимодействовать вот ТАК.  Пожалуйста, не благодарите Шейна Холландера. Для этого есть две причины. Первая: Шейн Холландер – хороший до мозга костей мальчик, проживший всю свою жизнь будучи в клетке потребности сделать все правильно, понравиться каждому и главное – выполнить мамин план по построению его счастливой жизни. Вторая: Шейн Холландер не сделал ничего для открытия того чувака-патологоанатома, так как приступ спровоцировал Илья Розанов, русский хоккеист, молодая и реальная (а не как Шейн, давно забытая) звезда НХЛ, а Шейн как обычно для себя подчинился и сделал так, как ему велели. Вроде хорошо получилось? Может, стоит записать это где-нибудь на всякий случай?  Нет, блять. Получилось кошмарно. Ему тридцать семь! И он только что переложил всю ответственность за сложившуюся ситуацию на плечи двадцатисемилетнего парня? Браво, Шейн Холландер! Очень по-взрослому.  Шейн шумно выдохнул и сел на кровати, уперевшись локтями в колени и спрятав лицо в ладонях. Как часто ему хотелось в очередной блядский раз отказаться от ответственности за собственную жизнь и отдать бразды правления кому угодно, только бы поскорее избавиться от них и принять привычное для себя положение – какую-нибудь очевидно покорную позу с глазами в пол. Здесь звучит «какую-нибудь», потому что за тридцать семь лет он выучил не одну сотню и мог по-настоящему гордиться собой, ведь ему есть из чего выбрать! Например, на днях, когда мама сказала ему, что она договорилась о фотосессии в рамках рекламной кампании очередной модели Самсунга, хотя Шейн принципиально пользовался только телефонами марки Сони, он сидел с идеально прямой спиной и ладонями, приклеенными к коленям. И опущенной головой, естественно. Мама не интересовалась его мнением относительно этой сделки, она ставила его перед фактом, информировала о том, что она уже сделала и что нужно сделать ему. А когда она привезла сыну новый костюм, кажется, от Версаче, чтобы он надел его на вечеринку, устроенную мамиными друзьями и являющейся поводом для знакомства с очень хорошей и состоятельной девушкой Роуз Лэндри, Шейн стоял на коленях и покорно ждал, пока маме надоест жеманничать и она напрямую скажет ему: «Женись на ней, сынок».  Итак, на каком участке своего жизненного пути оказался Шейн Холландер в тридцать семь лет? Очевидно на том, где мама вот-вот заставит его жениться на подходящей ей (именно ей, не ему!) партии из светского общества и либо до, либо после этого скажет, а, может, даже и в том же самом предложении, что пора заканчивать с хоккеем, так как важно уйти со щитом, а не на щите. А все, чего хочет сам Шейн на этом же самом участке его пиздецки неправильного жизненного пути – это рассказать всем, что ему не нравится никакая Роуз Лэндри и Николь Картер, и Моника Фарго, и Жанетт Престли, ему нравится… нет, он, блять, любит, любит до дрожи в коленях, до покалывания в кончиках пальцев, до приятной щекотки бабочек у солнечного сплетения одного русского хоккеиста, который младше него, Шейна, на десять лет. До этого, после или, может, в одном и том же предложении нужно было бы упомянуть, что он не хочет заканчивать с хоккеем, он хочет продолжать играть и все-таки выиграть с «Кентаврами» кубок! Они почти у цели, черт возьми!  Но Шейн Холландер – трус и отвратительный человек, поэтому он не говорит ничего из этого ни матери, ни тем более кому-либо еще. И он знает, что он, вероятно, самый ужасный человек, так как своим ублюдским поведением причиняет боль Роуз, которая все надеется на то, что вот-вот Шейн воспылает к ней страстью, Илья, который заслуживает всей любви и честности этого мира, а не периодические перепихи за закрытыми на семь замков дверьми, команде, которая понимает, что, если Шейн закончит сейчас, они снова откатятся назад и будут идти к кубку еще пять лет.  Шейн несчастен сам и делает такими же окружающих его людей. И в этом парадокс! Он всю жизнь старался всем угодить, быть хорошим и дипломатичным парнем, мужчиной. А теперь это перестало работать. Теперь это только разрушает все, что ему по-настоящему дорого.  Холландер снова шумно выдохнул. Теперь так, что легкие были полностью опустошены и в груди даже зародился приступ кашля, но он не дал этому случиться – он не хотел будить человека, спящего на соседней части кровати. Шейну нужно было принять решение. И на этот раз выбор стоял между только двумя вариантами. Нет, блять, новомодная чушь о том, что у проблемы всегда много разных способов решения, главное – посмотреть под разными углами и отыскать их все, чтобы затем выбирать наиболее подходящий, в его случае совершенно точно не работала. Потому что всю свою жизнь, а особенно последние четыре года все, что он делал, это искал те самые разные варианты, каждый из которых был одинаково безвкусным, центристским, если хотите, и в итоге привел его сюда, где осталось всего два пути. Или Шейн хватает свои страхи и привычку прогибаться не только в постели и признается во всем матери, Илье, Роуз и всему миру. Или Шейн проглатывает очередную команду мамы, задавшейся целью пристроить сына в хорошие и выгодные руки. В первом варианте он сохраняет шанс на счастливый остаток дней. Во втором – сохраняет только желание утопиться в озере собственного коттеджа. О, и одобрительную мамину улыбку, конечно же.  Как будто выбор и не должен стоять, ведь решение очевидно, когда на одной чаше весов буквально ВСЕ, на второй – звенящая пустота. Но, чтобы подойти к первой чаше и забрать ее содержимое, нужно побороть страх. Страх быть отвергнутым собственной матерью, потому что она явно не рассчитывала на сына-гея, желающего продолжать портить репутацию легенды игрой в дерьмовом клубе на дерьмовом уровне. Страх быть отвергнутым Ильей. Возможно, через десять лет Илья поймет, что тратит свою жизнь на старика, когда сам еще в расцвете сил и мог бы с легкостью заполучить любую или любого. Страх быть отвергнутым хоккейным сообществом, этим миром из-за ориентации, из-за того, что он не такой уж идеальный.  Чтобы подойти ко второй чаше не нужно делать ничего. Только ждать, пока все само собой разрушится. Вроде тоже страх, да? Но бояться и бездействовать намного проще, чем пытаться что-то с этим сделать.  Шейн вздрогнул и вынырнул из наваждения собственных мыслей, почувствовав мокрый поцелуй в правую лопатку. Обычно он спал в пижаме, потому что мама говорила, что все приличные мальчики спят именно так. Взрослый Шейн считал эту мысль самой настоящей глупостью, потому как кому вообще какое дело до того, в чем спать? Но несмотря на это продолжал следовать этому косвенному указанию спать только в пижаме, желательно того бренда, с которым у Холландера контракт, и только четыре года назад начал делать исключения. Каждый раз, когда он спал в одной постели с Ильей, позволял себе спать просто в белье, потому что так Шейну больше нравилось. Ему нравилось ощущать каждой клеточкой своего тела горячую кожу Ильи, соприкасаться с ним всем, что было Шейном в физическом смысле, чувствовать его целиком.  – У тебя болит голова? – произнес Розанов своим низким голосом с природной послесонной хрипотцой и чарующим русским акцентом. – Ты не отреагировал, когда я позвал тебя и потом поцеловал в плечо. Извини, пришлось добавить слюни. Я знал, что твоя брезгливая натура отреагирует, – последнее он сказал с кривой ухмылкой, которая впрочем была смягчена плохо скрытым беспокойством в голосе и помятым подушкой лицом.  Шейн улыбнулся и наклонился, чтобы потереться носом о чужую щеку с легкой щетиной. Ее не будет уже утром, так как Илья притащил свой косметический набор в дом Шейна и занял им поверхность стиральной машины, хотя Холландер терпеть не мог визуальный шум нигде в своем доме. Но почему-то цветные флаконы Розанова он не трогал. Только иногда брал в руки, чтобы проверить, не закончились ли средства для мытья кудрявых волос или бритья, вдруг нужно купить новые.  – У меня нет никакой брезгливой натуры, – такие простые и в каком-то смысле домашние споры всегда странным образом расслабляли Шейна, поэтому он позволил себе начать отрицать очевидный любому знающему его человеку факт. – Иначе твой язык не находился бы, – он кинул взгляд на часы на прикроватной тумбе, так как привык быть точным в деталях. – Два часа назад в моей заднице.  Розанов снова ухмыльнулся, теперь уже более игриво. Он приблизил свое лицо к лицу Шейна и заговорил точно в чужие губы.  – Она у тебя есть. Она отреагировала на мой язык в твоей заднице два часа назад. Ты кончил.  И чтобы остановить очередной глупый аргумент Холландера, Илья поцеловал его. Шейн почувствовал приятное покалывание на своих губах от того давления, которое на них оказывали губы Ильи. Они страстно целовались целое множество раз буквально два часа назад, поэтому губы Шейна почти что болели, но все равно были готовы принять все, что Илья собирался им предложить.  – Илья, – выдохнул Холландер, уже чувствуя возню бабочек внизу живота. Он не переставал удивляться тому, как быстро его тело реагировало на контакт с Розановым. Будто оно только и делало, что ждало, нет… жаждало прикосновений этого мужчины.  Илья отстранился, однако по-прежнему находясь на таком близком расстоянии, что Шейн мог легко разглядеть каждого чертенка, танцующего среди летней листвы в глазах Розанова.  – Шейн Холландер, – никто никогда не произносил его имя ТАК: с таким желанием, страстью, нуждой и нежностью. И русским акцентом, конечно же. Шейн дрожал всякий раз от этого русского «ш» и «р» в собственном имени. – Скажи мне, что тебе поможет избавиться от головной боли? Мне стоит отсосать тебе или сделать травяной чай с медом? А?  Илья говорил медленно, тягуче. И смотрел точно в глаза. Его губы призывно остались приоткрытыми после того, как он договорил. Шейн поймал себя на мысли, что любой другой человек выглядел бы глупо, совершенно точно неловко и неуклюже, а Розанов выглядел так, что у Холландера отключалась одна голова и начинала работать другая.  Шейн облизнул губы.  – У меня такой тяжелый случай, доктор Розанов, – Илья улыбнулся, услышав обращение, и прикусил губу. – Что понадобится комплекс процедур.  Шейн наклонился вперед, чтобы заполучить короткий поцелуй.  – Тогда, – делая псевдо задумчивый вид, протянул Илья. – Раз этот процедурный кабинет уже готов, – кивнул на разворошенную кровать. – Сначала проведем первое медицинское вмешательство. Потом, если у вас останутся силы в ногах, господин пациент, проведем второе.  И повалил смеющегося Шейна на подушки. Они целовались какое-то время. Потом Илья начал спускаться ниже, оставляя мокрый след из своей слюны. Холландер засмеялся, когда Илья пробежался языком по низу живота, вызывая ощущение щекотки. Розанов так хорошо знал его тело, что сомнений не было – он сделал это специально, чтобы развеселить своего… партнера.  – Откуда ты знаешь столько сложных медицинских слов? – решив не губить собственное любопытство, быстро спросил Шейн, чтобы успеть до того момента, как рот Розанова будет занят.  – Я смотрю сериалы, где много разговорной речи, – вполне серьезно ответил Илья.  – А я что делаю в этот момент? – вопросы вырвался сам собой, хотя было совершенно очевидно, что его стоило придержать. Этот вопрос звучал так, будто они были давно женатой парой, которая все свое свободное время проводит вместе. И именно по этой причине Шейн никак не мог упустить из виду то, как Илья учит английский по сериалам.  Розанов теперь уже по-настоящему задумчиво взглянул на Шейна, все еще дыша в его живот.  – Читаешь свои скучные книжки про хоккей, – пожал плечами Илья и подцепил пальцами резинку чужого белья, когда Шейн зачем-то продолжил диалог.  – Я читаю не только про хоккей, – к слову, достаточно вялое возражение, которое никак не заинтересовало Илью. Он потянул белье Шейна вниз, тот на автомате приподнял бедра и прошпарил скоровоговоркой. – НедавноязакончилчитатьМыЗамятина.  Розанов замер.  – Ты прочитал «Мы» Замятина?  – Русская классика, да? – Илья смотрел на него таким нечитаемым взглядом, что Шейн даже засомневался. Может, сайт с подборкой лучших произведений русской литературы его обманул?  – Да. Ты… зачем это сделал?  Холландер покраснел и запрокинул голову, упираясь затылком в подушку. Он не мог сказать, что хотел сделать Илье приятно, обратив внимание на часть его культуры. Шейн Холландер – трус, помним, да?  – Подумал, мы будем лучше понимать друг друга на льду, если я… – Если ты прочитаешь русскую классику про тоталитарный режим?  Да, звучало максимально тупо. Шейн вздохнул, не зная, что еще можно было бы тут сказать.  – Только посмей что-нибудь пошутить про наш нынешний режим, и я с радостью откушу тебе член, – Илья как обычно спас ситуацию. Он всегда знал, что сказать или сделать. И кто из них был старше на самом деле?  – И как ты собираешься это делать? Ты так далеко-о-ох…  // Утром Шейн проснулся до будильника от звуков возни над ухом. Ему понадобилось несколько минут, чтобы окончательно пробудиться и начать понимать, что происходило. Илья стоял спиной к нему и надевал джинсы, в которых вчера приехал с тренировки. Его волосы были влажными. В спальне пахло гелем для душа, который принадлежал Розанову. Возможно, Шейн пользовался им иногда. Очень редко. Когда чувствовал себя особенно никчемным. Этот запах русской зимы, как говорил Илья, успокаивал Холландера.  – Доброе утро. Ты уже уходишь? – прохрипел он, после прочищая горло.  Сезон для «Кентавров» закончился после вылета из второго раунда плей-офф. Они дошли до седьмого матча, чего не ожидал никто, так как доставшаяся им команда из Далласа были слишком хороша. Матч закончился по итогам штрафных бросков. Шейн не смог забить второй раз. Хотя все знали, что буллиты – это лотерея, поэтому остается надеяться только на удачу, Холландер все равно чувствовал вину. Если бы он забил, «Кентавры» прошли бы дальше и боролись в полуфинале с «Каролиной», которую обыграли во всех четырех встречах в рамках регулярного чемпионата. У них, черт возьми, был реальный шанс впервые за двадцать лет дойти до финала и бороться за Кубок. Но Шейн не забил второй гол. Его забил Шон Дженкинс, нападающий «Даллас Старз». Прошла неделя с того матча. Холландер периодически видел его во снах.  Игровая часть сезона закончилась в тот ужасный день, но они по-прежнему должны были ходить на тренировки. Отпуск начнется только через месяц. Но очевидно, что в это время тренировки не были такими насыщенными и изматывающими. Пару дней в неделю у них и вовсе были упрощенные дни, когда они приходили только на один лед и один зал вместо двух. Обычно, тренер Вибе позволял им начать ближе к двенадцати дня, чтобы все могли выспаться и хотя бы сделать вид, будто замотивированы работать, а не трещать языками.  Поэтому Шейн и удивился столь раннему подъему Ильи. Он в разгар сезона-то кое-как поднимался по будильнику, а тут… – Прости, что разбудил, – Розанов обернулся, чтобы подарить Шейну милую, робкую улыбку и сухой поцелуй в лоб. Холландер отказывался целоваться до тех пор, пока не почистит зубы. – У меня встреча в консульстве в девять. Нужно ехать.  Шейн нахмурился и приподнялся на локтях. Илья вздохнул и сел на край кровати, явно помня о том, что Холландер терпеть не мог, когда постельное белье соприкасалось с уличной одеждой.  – Ничего серьезного? Просто отметка, да?  Розанов не был гражданином Канады. Несмотря на то, что он самая яркая звезда НХЛ на протяжении последних десяти лет, для властей он всего лишь работник-иммигрант, который периодически должен был предоставлять документы, подтверждающие наличие законного заработка на территории страны. Шейна пугала эта тема, потому что от нее зависело нахождение Ильи рядом с ним. Он мог признаться в этом хотя бы самому себе. Правда, делал это с относительно недавних пор.  – Да, все хорошо. Завезу документы от клуба, получу одобрительный кивок скучной женщины и поеду на тренировку. Но перед этим потрачу пять тысяч часов, сидя в жутком коридоре, где слышен плач бедных русских иммигрантов и скрип дверей.  Шейн улыбнулся и немного расслабился. Он потянулся вперед, чтобы взять Илью за руку.  – Давай сходим куда-нибудь сегодня после тренировки? – предложил он сразу, как эта мысль пришла в голову. Возможно, Холландер не до конца проснулся, поэтому так легко пошел на поводу у собственных желаний, которых обычно он остерегался. Возможно, он устал от самого себя и подсознательно был готов совершить маневр, ведущий к глобальным изменениям  в жизни. Возможно, его сердце сдалось, не справилось с тем, как замечательно выглядел Илья этим утром в спальне Шейна. Возможно, все разом.  – Хочешь позвать меня на свидание, Холландер? – светлые брови поднялись к спадающим на лоб золотистым завиткам. Илья попытался состроить свое обычное хитрое выражение, но глаза выдавали его удивление.  Они ни разу не были на свидании. Точнее они очевидно выбирались куда-то, ходили поужинать или пообедать в ресторан, на вечеринки к товарищам по команде, один раз даже были на выставке в картинной галерее, куда Шейн потащил Илью, потому что у мамы резко появились дела и она отказалась от своего билета, и дважды ходили в музей, посвященный динозаврам, когда Розанов валялся дома с травмой плеча и ему нечем было заняться, о чем он постоянно ныл в сообщениях Шейну. Шейн сказал, что Илья ведет себя как ребенок, поэтому на выходных они пойдут туда, где интересно всем детям. В музее Илье действительно было интересно. Он разглядывал кости динозавров с открытым ртом. Шейн даже успел сфотографировать его так. Наверное, это была любимая фотография. Сразу после той, которую Илья сделал, когда Холландер во сне прижался к его груди и… пускал на нее слюни. Хотя Шейн грозился убить Розанова за такую выходку, он любил этот снимок всем сердцем за то, каким Илья был запечатлен на нем – с искрящимися весельем глазами.  В общем, они ходили в разные места, нередко вдвоем, но никогда не называли это свиданием вслух.  – Если тебе разрешат гулять со взрослым дяденькой, то да.  Розанов рассмеялся. Он сам никогда не шутил про их разницу в возрасте, так как знал, что Шейн не любил эту тему. Но всегда очень бурно реагировал, когда сам Холландер шутил об этом. Шейну действительно было не совсем приятно концентрировать свое внимание на этих цифрах, поскольку они связывали его с разными страхами, но это ничего не значило, если Илья будет так же смеяться каждый раз.  – Мне уже давно можно гулять с кем угодно. Я сам взрослый дяденька, – улыбаясь, ответил Розанов. А потом поднес руку Шейна к губам и поцеловал.  Шейн почувствовал, как мурашки побежали от места поцелуя по всему телу.  – Так, значит, мы можем сходить в кино?  – Ого, ты же не любишь ходить в кино?  Это правда. Шейн не совсем понимал концепт платить за то, чтобы посмотреть фильм, сидя в, как правило, неотапливаемом помещении на неудобных сидениях с крошками и пятнами. Илья говорил, что у Холландера привратное представление о кинозалах и что сейчас таких почти не осталось. Но Шейн все равно не горел желанием сидеть в чужих крошках от попкорна и шелухе от семечек.  – Не люблю. Я видел постер со второй частью «Аватара». А ты нетерпеливый, не можешь дождаться, пока фильм выйдет на какой-нибудь площадке, поэтому… мы могли бы сходить.  – Фильм идет три с половиной часа, – глядя тем же самым взглядом, которым он смотрел вчера, когда услышал про Замятина, сказал Розанов.  – Я знаю, – конечно же, Шейн все изучил.  – И тебе придется три с половиной часа сидеть в зале вокруг людей, которые хрустят попкорном и шипят газировкой. И шепчутся.  – Я знаю, – уже более раздраженно повторил он. – Мы уже ходили с тобой как-то раз.  – Да, это было давно и ты плевался все то время, пока мы сидели! Ты даже не дал мне поплакать над смертью Тони Старка из-за своего бубнежа! «Зачем ему нужно было умирать? Это нелогично, ведь щелкнуть мог кто-нибудь из мутантов и им не было бы ничего», – последние слова Илья произнес похожим на Шейна тоном, явно пародируя его. Холландер закатил глаза.  – Ладно! Тогда никакого кино, раз я такой плохой компаньон.  – Нет-нет, все отлично. Идем на «Аватара».   – Тогда я куплю билеты на шестичасовой сеанс. После тренировки еще успеем поесть где-нибудь.  – Хорошо. – Хорошо. Они смотрели друг на друга какое-то время. Потом Илья наклонился, чтобы поцеловать Шейна в открытую шею.  – Спасибо, – потом поцеловал в щеку. – Мне пора.  – Удачи, – улыбаясь, ответил Шейн. Он выпустил чужую руку только тогда, когда Илья встал и сделал несколько шагов по направлению к двери.  – Напишу тебе, когда все закончится.  На самом деле, Илья напишет до этого. Он будет спамить сообщениями, потому что ему скучно просто сидеть в коридоре на неудобной деревянной скамейке.  Шейн откинулся на подушки. У него была еще пара часов до того, как прозвенит будильник. Можно было бы встать и пойти на пробежку, но он же в любом случае на нее пойдет, только спустя два часа, поэтому было решено поваляться в постели просто так. Вдруг эта мысль показалась очень даже приятной – полежать в постели, все еще хранившей запах любимого человека, тепло его тела. Шейн уткнулся носом в подушку, на которой спал Илья, и прикрыл глаза, представляя, будто прямо в это мгновение его нос касается чужой кожи, усеянной родинками разных цветов – от розовато-бежевых, которые, возможно, были веснушками до коричневых, выделяющихся на светлом полотне. Вчера его охватила паника. Он думал, что совершил огромную ошибку тогда, четыре года назад, позволив случиться тому, что в итоге привело его сюда. Сегодня он думал, что позволить тогда молодому русскому хоккеисту Илье Розанову поцеловать себя в темной раздевалке у стены было самым смелым и лучшим решением за всю жизнь. Потому что оно привело его сюда, в спальню, где пахло гелем для душа Ильи, в спальню, откуда он ушел по своим делам и в которую он точно намеревался вернуться этим же вечером.  Шейн почувствовал, как потеплели щеки при воспоминании о том дне, когда все изменилось.  На самом деле, меняться все начало постепенно. Наверное, с самого первого дня появления Ильи Розанова, капитана Бостона, самого ценного игрока сезона на протяжении двух лет подряд, а в общей сумме трехкратного обладателя этого звания, победителя плей-офф за Кубок Стэнли. Его переход был самым неожиданным событием того лета. Никто не ожидал, а главное – не понимал, почему это произошло, почему самого лучшего игрока Лиги вдруг обменяли в Оттаву. «Кентавры» тоже не верили до тех пор, пока лично не увидели Розанова на собственном домашнем льду в тренировочной форме с дурацким логотипом, который не нравился никому, включая болельщиков. Потом они думали, что являются временным пристанищем, не может ведь Илья Розанов всерьез захотеть играть за клуб, который находился в нижней части турнирной таблицы, пускай и выходящий стабильно в плей-офф, но не имеющий надежд на большую победу.  Хотя «Кентавры» уже имели одну звезду, они по-прежнему сомневались, что могли быть интересны другим действительно хорошим игрокам. Наверное, это было связано с тем, что, пускай Шейн Холландер все еще имел шлейф хоккейной легенды, но очевидно, его способности не были на пике. Он уже не был таким молодым и энергичным, хотя делал всевозможное, чтобы поддерживать себя в лучшей форме. Но это не имело значение, если в графе возраст стоит цифра 37 (на тот момент 33). Собственно, поэтому Монреаль и не захотел продлевать с ним контракт. Это было больно и очень обидно. Однако неизбежно.  Первые несколько матчей они провалили почти всухую, хотя в первом звене играл Шейн Холландер, а во втором – Илья Розанов. Казалось бы, убойное сочетание должно было привести к хорошей игре, но нет. Ничего не получалось, пока тренер Вибе не поставил Илью справа от Шейна. И вот тогда механизм действительно заработал. Розанов и Холландер были на одном уровне, до которого не дотягивали остальные парни, думали быстро и, что самое главное, похожим образом, поэтому оказалось достаточно легко чертить тот рисунок игры, который был нужен им. Их тандем завоевал сердца болельщиков и был ненавистен каждому голкиперу Лиги, потому как спасти свои ворота от урагана этих двоих не представлялось возможным.  Это то, что происходило на виду у всех, на льду. За его пределами Шейн так очевидно шарахался от новенького игрока, что даже заработал несколько обеспокоенных вопросов со стороны сокомандников. И лучше бы причина была в том, что, как сказал Тодд Мороне, Розанов его доебывает. Но нет. Причина была в том, что Илья… флиртовал? Конечно, сейчас, спустя четыре года, Шейн точно знал, что именно это Розанов и делал, пытался привлечь его внимание, намекал на… разное, в общем. Тогда Шейн был в ужасе. Он не понимал, чудится ему или нет, что этот русский хоккеист слишком долго пожимает его руку и проводит большим пальцем по запястью, или особенно внимательно смотрит на капельки воды, бегущие вниз по голому животу Холландера, чтобы раствориться в полотенце на бедрах, или смотрит не так, как на всех остальных, а томно и голодно. Шейн убедил себя, что у него всего навсего поплыл мозг на фоне воздержания и того, что ему приходится улыбаться, проводить вечера с Жанетт Престли, очередной девушкой, с которой его познакомила мама  и настаивала на продолжении общения с ней. Однако легче от этого не становилось. Единственным верным решением было порвать с Жанетт то непонятно что, которое у них было, и уйти с головой в работу. Ничто не отвлекает так сильно, как интенсивные тренировки.  В тот день Шейн остался на льду, чтобы побросать шайбы по воротам, после тренировки. Ему нужно было прийти в себя после того, как Розанов прижал его к бортику во время двусторонки. Стоило ли говорить, что звено Холландера потерпело сокрушительное поражение?  Когда он закончил стрелять по пустым воротам, арена, казалось, совсем опустела. В коридорах стояла нездоровая тишина. Шейн спокойно разделся, пошел в душ, вымылся до скрипа и ступил обратно в раздевалку, тут же замерев на месте. В раздевалке был выключен весь свет. Единственный источник – остатки света из душевой, где он собирался еще сушить волосы, так как выходить на улицу в феврале с мокрой головой – полная дурость. А Шейн Холландер не был идиотом.  На мгновение он даже испугался, подумал, будто кто-то все-таки остался и теперь решил его помучить детскими шалостями. Однако эти мысли Шейн отмел практически сразу. Прошло полтора часа с окончания тренировки. Даже Шейн Холландер не заслуживает такого долгого ожидания, чтобы просто подшутить. Поэтому Шейн решил, что дело в проводке или в лампочках. Он собрался заглянуть на вахту, чтобы оставить сообщение для техников на завтра, сегодня они наверняка уже ушли.  Шейн наощупь начал движение до своей скамейки, чтобы переодеться, как вдруг теплые большие руки схватили его за талию и прижали к стене. Холландер испугался и даже позорно зажмурил глаза, на что услышал тихий смешок в лицо.  – Я не грабитель и не убийца, Шейн Холландер, – прошептал голос сексуальным тоном с неповторимым русским акцентом на «ш» и «р». Шейн хотел открыть глаза и злобно посмотреть на Розанова, потому что что за хуйню он тут устраивает, но не смог этого сделать, так как Илья провел рукой по голому еще влажному животу, вцепившись пальцами в узел полотенца. – Хотя, может, я и вру, ведь я собираюсь украсть твой поцелуй, Шейн Холландер.  – Что ты делаешь, – это даже не прозвучало как вопрос. Шейн обнаружил себя выгибающимся, только чтобы усилить прикосновение Ильи к собственному телу. Он постарался прийти в себя, сделать дыхательную гимнастику и успокоиться, что, конечно же, не осталось незамеченным.  Илья приблизился еще сильнее и аккуратно подул Шейну на щеку, потом на вторую. Холландер не знал, куда деться.  – Почему ты так долго бегал от меня, если сам хочешь?  Шейн покачал головой, за что тут же получил поцелуй в шею. Он задрожал и едва-едва не заскулил от того, как хорошо это было.  – Мы-ы… – еще один поцелуй в шею, но уже с другой стороны и ниже. – Мы не мо-о-ожем… ах, – Илья опустил руку и прошелся ею по ноге Шейна от колена до бедра, собирая в ладони полотенце и… задирая его. – Этого делать, – наконец, закончил мямлить он, осознавая, что даже не уперся руками в чужую грудь, чтобы оттолкнуть. Илья не блокировал его руки, он только стоял рядом, навалившись на Шейна и просунув свое колено между чужих ног. Это не значило ничего для такого физически развитого человека как Холландер. Он мог с легкостью вырваться, если бы захотел. Если бы захотел… – Это я понял. Мне интересно, почему? – Розанов явно сохранял самообладание, пока Шейн растекался в его руках. Илья вернулся к шее и прошелся короткими поцелуями-бабочками по всей длине, особенно впечатываясь в кадык, когда Холландер запрокинул голову и вцепился пальцами в плечи Ильи.  – Я старше, и это… ах… это проблема.  Мозг не варил совершенно. Он только плавился, и Шейн вместе с ним. Какой позор! Илья ведь даже толком ничего не делал, а Шейн уже потек.  Вдруг Розанов разрушил интимную обстановку, засмеявшись в голос.  – Серьезно? Это твой аргумент? Я думал, ты начнешь затирать про субординацию, ты же типа мой кэп, как это отразится на команде, в конце концов скажешь про свою репутацию самого завидного холостяка-хоккеиста, а тебя беспокоят цифры в паспорте?  Холландер покраснел. Он даже не подумал обо всех тех вещах, которые перечислял Илья. Как же быстро у него отключился мозг.  – Это не просто цифры. Десять лет это… – Розанов выгнул бровь. Они стояли в полумраке, но Шейн мог бы увидеть это движение даже в полной темноте в комнате без окон. Он мог бы почувствовать его кожей. – Я не могу тебя соблазнять.  Илья снова рассмеялся. А потом отстранился, чтобы стянуть через голову футболку.  Шейн не смог противиться желанию оглядеть его тело жадным взглядом.  – По-моему тебе не стоит переживать из-за этого, так как в данный конкретный момент соблазняю тебя я, – произнес он, все еще весело улыбаясь, и стремительно приблизился к чужим губам. Шейн увернулся.  – У нас будут проблемы, – снова вяло и совсем не убедительно. Даже сам Холландер это понимал.  – Может быть. Но это точно не те слова, которые меня остановят.  – А какие бы тебя остановили?  – Если бы ты сказал, что я тебе не нравлюсь и тебе неприятно все, что сейчас происходит, – то, как серьезно прозвучало это признание, тронуло Шейна настолько, что он сам потянулся к мужчине напротив и оставил на его губах легкий, почти целомудренный поцелуй.  Илья посмотрел на него удивительно нежным взглядом. А потом поцеловал по-настоящему.  – Мы не можем… здесь… – в перерывах между поцелуями в губы, когда Розанов спускался к шее, шептал Шейн.  – Я закрыл дверь на ключ. Здесь никого нет кроме нас и охранников, – успокоил его Илья.  Это было последнее, что Шейну хотелось бы знать перед тем, как полностью расслабиться и забыться в чужих руках. Когда они подхватили его под бедра, перед этим отшвырнув полотенце в сторону, Шейн вскрикнул (в первый раз за тот вечер, но не последний) и они засмеялись в губы друг другу.  – Куда ты меня несешь?  – Когда-нибудь трахался напротив зеркал в душевой команды?  Шейн покраснел, но не сказал ничего против. И дело было не в том, что его рот тут же оказался занят. Илья давал ему возможность отказаться на каждом этапе их акта, но Шейн этого не хотел. Вот, в чем была правда. Еще одна правда заключалась в том, что Илья давал право выбора Шейну. Он не ставил его перед фактом! Несмотря на то, что инициатива явно исходила от него, Илья давал понять, что хозяин ситуации – Шейн. И это… разрывало сердце Холландера на кусочки. Уже тогда, в их первый раз Илья смог дать Шейну то, что не мог или не хотел никто другой. Во всех смыслах. Будильник прозвенел внезапно. Шейн успел задремать после ухода Ильи и пропустить двадцать два сообщения с нытьем о том, как ему скучно и неудобно сидеть на твердой скамейке. Холландер был в хорошем настроении, поэтому сделал фото своего завтрака и подписал его так: «Это мог бы быть наш завтрак, но ты уехал». Роз:  даже не знаю что хуже  сидеть в консульстве или есть твой макробиотический завтрак  Шейн улыбнулся. Илья запомнил, какой была его диета.  Роз:  пришли свое лицо  иначе я умру от скуки  Вы:  разве у меня не скучное лицо?  Роз:  нет  точнее да но оно все равно лучше чем сидеть тут  Шейн хихикнул, не заботясь о том, насколько это глупо – улыбаться в телефон. Он выпрямил спину, вытянул руку и сделал несколько фотографий. Результат был неплохим. Мама говорила, камера его любит. Но он не стал отправлять ни одну из них. Шейн сделал еще одну и отправил ее. На ней его губы были сложены так, будто он целовал воздух.  Роз:  стоило ехать в это кошмарное место только ради этой фотки  Холландер остался доволен собой.  Роз:  поцелуй меня при встрече  Вы:  мы встретимся в раздевалке  Роз: найди момент  иначе его найду я  Вы: это шантаж  Роз:  в том и смысл  Шейн обожал этого парня.  День складывался замечательно. Шейна удивило его хорошее настроение и оптимистичный взгляд на будущее, так как очевидно это было абсолютно не характерно для него, но в кои-то веке он не стал заморачиваться по этому поводу и решил прожить этот хороший день без насилия над собой.  На тренировки он всегда приезжал одним из первых. Когда Холландер зашел в раздевалку, она была почти пустой.  – Наконец-то! Я уже собрался тебе звонить, – сказал Илья, поднимаясь со скамейки. Он уже переоделся в одежду для зала.  – Беспокоился за меня? – усмехаясь, ответил Шейн и подошел ближе, по пути избавляясь от спортивной сумки. Кажется, он небрежно кинул ее на пол.  – Беспокоился, что кто-нибудь приедет раньше и ты не успеешь меня поцеловать, – Розанов тоже сделал несколько шагов вперед.  Они встретились и почти сразу Шейн почувствовал, как чужие руки обвили его за талию и притянули поближе. Илья наклонился и уже прикрыл глаза. Шейн знал – им нужно действовать быстро, так как в раздевалку мог войти кто угодно, но была одна вещь, которую он предпочел всем своим переживаниям.  – Дела в консульстве улажены?  – Да.  И они поцеловались. Это было хорошо. Как и любой другой раз до этого. Иногда Шейну казалось, будто в своей жизни он целовался только с Ильей, хотя это, конечно, было не так. Список очевидно был коротким, но он все же был, только вот Илья затмил в нем любого.  – Купил билеты? – спросил Розанов, наблюдая за переодеванием Шейна.  Тот кивнул, шнуруя кроссовки.  – Надеюсь, на задний ряд.  Шейн нахмурился, поднимая взгляд.  – Вообще-то в центр зала. Чтобы было удобно смотреть.  Илья рассмеялся.  – Господи, Холландер…  Тренировка прошла обычно, как в целом в любой другой день в период межсезонья. Парни хорошо размялись в зале, поиграли с мячом – это самая любимая часть Шейна, потому что с Ильей они всегда играли за разные команды, а значит с особым азартом включались в происходящее. Розанов радовался каждой победе подобно ребенку! Возможно, это Шейну и нравилось больше всего. Но он, конечно же, никогда не поддавался этому парню. Игра была честной, где-то даже ожесточенной, потому-то победа была такой сладкой на вкус.  – Итак, не хочешь узнать, какой приз собирается получить победитель сегодня ночью? – игриво прошептал Розанов, наклонившись над столом после того, как официант принес их заказ.  – Ты все равно скажешь, – оглядываясь по сторонам, ответил Холландер. А потом принялся перемешивать свой салат. – Могу не говорить, вдруг ты любишь сюрпризы, – и провел ногой по ноге Шейна под столом, за что тут же получил болезненный пинок в икру. – Ауч! С тобой никакой романтики!  – Я пригласил тебя на свидание. Разве это не романтично?  – Нельзя же на этом успокоиться. Над отношениями надо работать постоянно, – легко сказал Илья. А затем посмотрел на Шейна тяжелым взглядом.  Это был шанс начать разговор о том, что происходит между ними. И Шейн им не воспользовался. Потому что он трус.  Илья грустно улыбнулся и покачал головой, опустив глаза в тарелку с пастой.  – Итак, – начал он, сделав вид, будто не было никакой заминки. – Ты прочитал «Мы» Замятина? Уверен, твои ожидания от названия не совпали с настоящим содержанием. «Мы» звучит как нечто про любовь или, может, семейная сага, да?  – Я же прочитал аннотацию перед этим.  Розанов закатил глаза и отправил макароны в рот.  – Конечно, ты это сделал… а зачем ты это сделал?  – Я уже говорил.  – Ах, да, что-то там пробормотал про «лучше понимать меня на льду»? Я думал, за день ты успеешь придумать что-то получше.  Шейн поперхнулся теплым баклажаном.  – А ты… что ты думаешь об этом? Почему я это сделал? – робко спросил Холландер после того, как запил кашель водой. Он был готов ударить себя по лицу сразу же, как только осознал то, что озвучил.  – Ты не хочешь знать ответ, – Илья снова покачал головой. Его кудри забавно подпрыгивали всякий раз.  – Ты же для чего-то начал этот разговор.  – Начал. Но… может, не здесь.  Доедали они в основном в тишине. Шейн расплатился за обед, и они покинули заведение. Сели в машину Холландера, практичный Джип, и доехали до закоулка. Шейн припарковался, встав напротив тупика – бетонной стены почему-то розового цвета.  Это место было похоже на то, в котором они останавливались примерно год назад. Тогда Шейн впервые задумался о том, что то, что происходило между ними, могло бы быть чем-то большим. Очевидно, для этого было необходимо совпадение сразу нескольких переменных, но это неважно. Важно то, что появилась возможность.  Шейна обожгла мысль о том, что он был рад появлению этой возможности.  Все произошло после одного из самых крутых матчей того сезона. Ожесточенная борьба за шайбу на каждом сантиметре площадке, много атакующего хоккея, драка в третьем периоде и овертайм. Такие матчи – это то, ради чего люди ходят на хоккей.  Драка случилась между Розановым и нападающим Монреаля Кевином Моурой, который перед тем, как получить кулаком по ребрам от русского хоккеиста, в десятый раз задел Шейна. Это не было случайностью, так как зацепы тянулись через весь матч. Видимо, парню была дана такая установка. В целом, достаточно грамотная стратегия, поскольку все знали, Холландер не дерется, но закипает, а значит, теряет концентрацию. Это ли не то, чего ожидает соперник? Только соперник точно не ожидал, что Розанов впишется за своего капитана после очередного незаметного для судей, но видимого для полевых игроков, удара клюшкой по запястьям во время вбрасывания. Домашние трибуны «Кентавров» взревели, когда Илья скинул краги на лед и влетел в Моуру.  – Научись клюшкой пользоваться, долбоеб! – прорычал он, повалив соперника на лед.  – Иди нахуй, Розанов! Вали в свою Россию и там кидайся на людей! – ответил ему Кевин и тут же получил кулаком в нос. По лицу бледного американца размазалась кровь.  Арбитры растащили их и отправили в раздевалки. Илья получил штраф до конца матча и одобрительные аплодисменты болельщиков.  «Кентавры» выиграли матч в овертайме, забив за десять секунд с начала дополнительного времени.  Когда парни завалились в раздевалку, довольные и счастливые после такой победы во встрече с принципиальным соперником, Илья уже успел принять душ и переодеться в спортивный костюм. Почти все подошли к нему, чтобы хлопнуть по плечу или пожать руку. Кроме… – Да ладно тебе, кэп! Не дуйся, – засмеялся Рафаэль Пети, защитник первого звена, большой красавец-француз. – Он защищал твою честь вообще-то! Пожми парню руку.  – Я взрослый мальчик, чтобы самостоятельно защитить свою честь, – демонстративно отвернувшись от Ильи и стоявшего рядом с ним Рафаэля, ответил Холландер.  – Да, ты большой мальчик, – согласился Кирстен Боулз, второй защитник первой пятерки. – Но слишком терпеливый для этого вида спорта. Моура специально трогал именно тебя, потому что знал, что ты будешь только пыхтеть и терпеть. Он играл на твоем терпении! И мы рады, что он получил по заслугам.  – Я дисциплинированный, а не слишком терпеливый. И вам всем не помешало бы иногда вспоминать значение этого слова.  Вообще-то Шейн старался не быть занудой со своими парнями, а вести себя как подобает хорошему капитану, то есть не перегибать палку с замечаниями, в некоторых моментах смолчать, но были вещи, с которыми он не собирался мириться. Шейн не понимал ту часть хоккея, которая подразумевала игру в тело. По его мнению, можно было прекрасно обойтись и без крови, выбитых зубов и прочего.  – Ладно, Роз, забей. Кэп слишком принципиальный в этом вопросе, – сочувственно хлопнул его по плечу Рафаэль и направился к своему месту, чтобы стянуть мокрую форму.  По-прежнему сохраняя выражение лица «кирпич», Холландер вымылся, оделся, попрощался со всеми, кто остался в раздевалке и вышел.  Илья догнал его на парковке, схватив за руку.  – Ты серьезно собираешься дуться из-за такой ерунды? – усмехаясь, спросил он.  Шейн вырвал руку из чужой хватки и продолжил путь к своей машине. Розанов последовал за ним.  – Ерунды? – наконец, заговорил Шейн, когда они сели в его машину. Стоило отъехать на безопасное расстояние, а еще лучше дотерпеть до дома, а не устраивать сцену вот так, почти на всеобщем обозрении, но Холландеру было немного все равно. Он был взвинчен из-за этого дурацкого Кевина Моуры, который цеплял его весь матч, и не менее дурацкого Ильи Розанова, который решил, блять, защитить честь Шейна! Защитник, блять, нашелся. – То есть то, что ты нагло игнорируешь мои указания, это ерунда? Кажется, я ясно выражался, когда просил никого не трогать и не реагировать на зацепы! Ты где был, когда я это говорил? Мы чуть не проиграли из-за твоего удаления!  – Какого хуя происходит, Холландер? Тебя волнует совсем не это, я же вижу!  – Меня волнует то, что ты думаешь, будто тебе можно творить все, что заблагорассудится только, потому что ты со мной спишь! А это нихера не так, Розанов. Ты такой же игрок, как и все остальные. И если я говорю делать что-то или не делать, ты должен подчиниться!  От удивления Илья даже приоткрыл рот.  Шейн сам поразился тому, что сказал. Господи, конечно, ему не нужно было это говорить или, может, по крайней мере, не таким тоном и не такими словами. Он уже собрался извиниться, как Илья его опередил. Лицо Розанова сделалось таким жестким, что Шейна отбросило на несколько лет назад, когда они частенько стояли на вбрасывания напротив друг друга, когда играли за разные клубы и когда Илья смотрел на него вот так.  – Иди нахуй, Холландер. Можешь искать себе другого мальчика на побегушках, который будет непременно выполнять все твои приказы, ебанный псих.  Илья открыл дверь и с силой захлопнул ее, даже не обернувшись.  Шейн зажмурился и уперся лбом в руль. Блядство. Блядский день. Блядский Кевин Моура.  Когда Шейн открыл глаза и посмотрел по сторонам, Ильи на парковке уже не было. Холландер подумал, что тот уехал. Он поджал губы, заводя машину и решая, будет ли нормально заявиться к Илье домой этим вечером. Шейну не хотелось ссориться, тем более не хотелось… не хотелось прекращать отношения, отказываться от той их части, которая была особенной. Шейн не совсем понимал (или намеренно этого не делал) значение последней сказанной фразы, поэтому чувствовал себя странно.  Проезжая мимо ряда машин, он увидел автомобиль Розанова. Значит, не уехал. Может, вернулся на арену? Да нет, зачем, чтобы вызвать кучу вопросов и потом от них отбиваться? Это точно не в стиле Ильи. Тогда остается только один вариант.  За углом арены «Кентавров» находится закоулок. Раньше там стояли мусорные баки, но не так давно их перенесли в другое место. Теперь это просто неприметное темное пространство, скрывающее любого зашедшего в него человека от чужих глаз. Илья бегал туда, чтобы покурить, когда нервничал особенно сильно. Шейн рассекретил его случайно, но тогда решил не делать замечание, хотя абсолютно точно сделал бы это, будь на месте Розанова любой другой игрок. Но… блять, у Шейна не было шансов, хорошо? И это его неимоверно раздражало. Наверное, поэтому он сказал сегодня то, что сказал.  Илья был именно там. Стоял с сигаретой, зажатой между пальцами, прислоняясь затылком к кирпичной стене.  Холландер заехал в тупик, остановился и опустил окно. Илья даже не посмотрел на него.  – Давай поговорим. Сядь, пожалуйста, в машину, – мягко произнес Холландер. Но его проигнорировали. – Не веди себя как ребенок.  Илья усмехнулся с сигаретой во рту.  – Конечно. Я ребенок. А ты взрослый. Я всего лишь рядовой игрок. А ты капитан. Я тупой имбецил, неспособный выполнить простые команды. А ты стратег и философ. Я кукла, которую можно использовать для секса, когда твои многоуважаемые подружки из светского общества перестают с этим справляться. А ты крутой холостяк-хоккеист с идеальной репутацией хорошего парня. Что-нибудь еще, мистер Холландер?  Шейн обомлел. Он не ожидал услышать ничего подобного. Он не ожидал увидеть столько боли и разочарования в чужих обычно ярких глазах. Он не ожидал, что Илья воспринимает их отношения вот так.  – Ничего из этого не является правдой, – слабо сказал Шейн. Это прозвучало настолько ущербно, что даже он сам поморщился. Илья только усмехнулся и покачал головой, будто этими словами Шейн подтвердил какую-то его догадку.  – Да, я-то, блять, знаю, что это не является правдой, потому что я, черт возьми, не ребенок. Да, я младше тебя, но это не означает, что ты можешь ни во что меня не ставить и отчитывать как юнца! Ты не мой отец, не мой старший брат. Да, ты мой капитан, но тогда, блять, соблюдай ебанную субординацию. Мы на работе, черт возьми, поэтому подбирай слова. Я не рядовой игрок, я отличный хоккеист, как раз потому что у меня есть мозг, есть смелость проявить инициативу на льду и сделать так, как я считаю нужным. И да, я слышал все, что ты сказал в перерыве и потом на скамейке, но, знаешь, что, иди нахуй с такой стратегией. Если ты боишься вписаться за своих товарищей, то я нет. Меня всегда это убивало, как спокойно ты смотришь на то, как бьют твоих сокомандников! Конечно, ты говоришь, что наказывать надо не кулаком, а шайбой в чужих воротах, но, как ты думаешь, много ли мотивации у парней бороться за эту шайбу, когда к ним такое отношение, а капитан ничего не делает, а? И последнее. Я не собираюсь ублажать тебя тогда, когда тебе наскучили твои светские тусовки и женщины из богатых семей. У меня, блять, есть гордость, Шейн Холландер.  Илья бросил окурок на землю, примял его ботинком и достал новую сигарету из пачки.  Шейн молчал. Он даже подумать не мог, что такие мысли крутились в голове Ильи. И как долго это происходило? Они встречались по вечерам на протяжении почти трех лет. Илья никогда не выглядел недовольным или обиженным. Он по-прежнему проявлял инициативу, вел себя игриво и расслабленно наедине и профессионально на глазах у всех. Он никогда не позволял себе ничего лишнего, не ставил Шейна в неловкое положение, он… был тем, кто заставлял всю эту историю работать для них. А что делал для этого Шейн? Ничего.  Холландер вел себя как ребенок. Он просто… он был занят собственными переживаниями, внутренним нытьем о том, как ему тяжело живется, как труднее и труднее с каждым годом плясать под мамину дудку, как никчемно он себя чувствует в поисках сил и смелости, наконец, начать жить для себя. Он был так погружен во все эти вещи, что не заметил, что происходило с единственным человеком, с которым он мог не притворяться, которому ему хотелось искренне улыбаться, который вызывал в нем желание и… чувства.  Шейн так привык, что все важные решения в его жизни принимаются без его участия, что ему даже в голову не пришло взять ответственность за то, что происходило между ним и Ильей.  Холландер вышел из машины и подошел к Илье вплотную. Тот не сделал никаких движений навстречу, только опустил руку с сигаретой, чтобы дым не шел Шейну в лицо. Холландер решил, что это знак, поэтому прижался к парню с объятием.  – Прости меня.  – За что? – холодно спросил Розанов. На объятие не ответил.  – За то, что позволил себе так грубо говорить с тобой. Ты прав, я не имею никакого право на это. За то, что могу вести себя так, будто я лучше тебя в чем-то. За то, что… даю тебе повод думать, будто то, что есть между нами значит меньше, чем вся эта светская хуйня, на которую меня таскает мама. Прости, Илья, – Шейн говорил, уткнувшись в чужое плечо, но последние слова он произнес, глядя в глаза.  Было странно смотреть в ТАКИЕ глаза Розанова. В такие, которые не улыбались Шейну. В такие, которые не флиртовали с Шейном. В такие, которые не говорили с Шейном.  Как легко, оказывается, привыкнуть к чему-то настолько хорошему.  – А это… то, что есть между нами, значит больше?  Холландер активно закивал.  – Намного больше, – это значило буквально все, окей? Но он не мог этого сказать сейчас, и он ненавидел это. – Вся эта светская хуйня не значит ничего, – вместо этого сказал Шейн.  – Тогда не ходи туда больше.  Шейн отпрянул, услышав такую отчаянную просьбу. Просьбу, прозвучавшую так, будто каждый раз, когда вечер Шейна был занят такими мероприятиями, а не Розановым, причинял Илье боль.  Шейн отпрянул от неожиданности, но Илья, судя по тому, как он вжался в кирпичную стену, подумал, что дело было в том, что просьба показалась Холландеру «слишком» во всех отношениях, что Илья не имел права просить о таком.  – Я не могу совсем перестать это делать, – Шейн вернулся в прежнее положение, прильнув к чужой груди. – Моя мама… с ней сложно, но я ее люблю. Она воспитывала меня одна, и я очень много значу для нее. Я не хочу ее обижать, понимаешь? Но… я могу… могу делать это только раз в месяц или вроде того. Если это важно для тебя, я сделаю так.  – Хорошо, – наконец-то, Илья бросил сигарету и положил руки на спину Шейна, прижимая того к себе ближе. Холландер даже не подумал возмутиться по поводу неприятного запаха, который, вероятно, приклеится к его куртке, потому что все, о чем Шейн думал в тот момент – это руки Ильи, обнимающие его. – Тогда мы могли бы… сходить куда-нибудь, да?  Они не выбирались никуда до этого только вдвоем. Если они не ходили на общекомандные вечеринки, то не ходили никуда и вовсе. Все их совместное времяпрепровождение ограничивалось чьей-либо спальней, как правило, Холландера. И это… тяготило, если честно. Шейн устал от этого, но он не мог набраться смелости попросить о чем-то другом, так как боялся потерять то, что было. А Илья – нет. Илья был смелым. Илья был по-настоящему взрослым. Илья был более внимательным и проницательным, потому как он увидел в Шейне то, что позволило ему быть таким смелым и не бояться, что подобного рода вопрос приведет к разрыву. Шейн смотрел только на Илью, никто другой его не интересовал, но он не смог до этого момента понять, что для Розанова их отношения значили больше, чем значат отношения, построенные исключительно на сексе. Возможно, он не хотел этого понимать, так как это было намного проще, хотя и в тысячу раз больнее.  – Куда ты хочешь? – Холландер потерся щекой о теплую грудь Розанова, блаженно прикрыв глаза.  Стоило бы быть осторожнее, черт возьми. Но… сейчас это не казалось таким важным.  – В котокафе, но для тебя это слишком экстремальный отдых. Думаю, тебя вырвет сразу же, как только ты увидишь шерсть на столе, – Шейн хихикнул и кивнул. Илья так хорошо его знал. – Тогда можно начать с чего-нибудь японского, м? Рыба и рис, это же вписывается в твою хитровыебанную диету?  Шейн поднял голову, но телом продолжал сохранять контакт с Ильей, быстро огляделся и поцеловал его сначала в подбородок, потом в губы. Этот поцелуй не был наполнен страстью, скорее теплым чувством, вероятно таким, какими наполнены супружеские поцелуи пар, живущих вместе далеко не один год, но все еще люб… любящих друг друга.  – Рис – нет, но уверен, у них есть что-то подходящее. – Тогда едем?  Холландер кивнул с удовольствием.  – Едем.  С того дня и начались их «несвидания»: кафе, рестораны, галерея, музей динозавров. С того дня Шейн все чаще и чаще задумывался о том, что он не может больше так жить – убегать раз в месяц на ужасно скучные вечера в каких-нибудь безвкусно роскошных местах, на которых мама представляла его разным людям и знакомила с дочерьми этих людей, и оставлять Илью с разбитым сердцем.  Шейн не ходил с этими женщинами на свидания, даже если они сами приглашали его, не держал их за руку, не целовал в щеки или в руки, тем более не занимался с ними сексом. Он бы не смог так предать Илью, хотя они никогда не говорили о том, каковы их ожидания по поводу моногамности их отношений, было очевидно, что секс с другими людьми это неприемлемо ни для Шейна, ни для Ильи. Но несмотря на то, что Шейн не делал буквально ничего, все равно на душе было гадко. Потому что он не хотел находиться в таких местах, не хотел фальшиво улыбаться, не хотел тратить свое свободное время вот так, когда можно было провести его с Ильей.  Роуз Лэндри – последняя, с кем Холландера познакомила мама. Роуз – дочь американского промышленника-миллиардера, сама занимается актерством, снимается для журналов. Шейну она нравилась. Роуз очевидно знала себе цену, но при этом была хорошей и приятной в общении девушкой. Шейн догадывался, что скорее всего нравился ей, она проявляла заметную инициативу, но при этом не вела себя навязчиво, уважая границы, установленные Холландером, поэтому он чувствовал себя в безопасности рядом с ней. Мама видела его расположенность к Роуз и не трогала сына со знакомствами с тех пор. Она думала, что мисс Лэндри и Шейн общаются почти год. Шейн позволял ей так думать, хотя на самом деле у них не было общения вне светских мероприятий, на которых чудесным образом они оказывались вместе. Очевидно таким совпадениям способствовала мама, возможно, и Роуз. Тем не менее это было безопасно. Это дало ему передышку от назойливого участия мамы в его личной жизни в тот год, когда отношения с Ильей перерождались, становились другими. Они становились настоящими.  Но это было безопасно для Шейна. Илье не нравилась эта история, как бы он не старался скрыть свои грустные глаза всякий раз, когда Холландер оставлял его, чтобы пойти на мероприятие, или когда видел в Интернете опубликованные фотографии – Шейн и Роуз рядом, они смеются вместе, улыбаются друг другу или даже танцуют. Прошел почти год. Холландер видел в глазах мамы таймер. Он знал – его безопасное время заканчивается. Скоро она заговорит о браке с Роуз. Скоро Шейну придется стать взрослым.  И вот опять. Шейн смотрел только на Илью и снова упустил нечто важное. Похоже, таймер Ильи закончился раньше, чем мамин.  – Прости, – первое, что сказал Илья, стоило им припарковаться в розовом закоулке. Холландер повернулся к нему и взял его руку в свою. – Наверное, стоило немного подождать, просто… сегодня, когда ты сказал «свидание», я подумал, что это что-то значит, да? Мы же никогда до этого так не говорили, хотя абсолютно точно делали то, что называется этим словом, много раз. И я подумал, раз ты наконец говоришь вот так… честно? То я решил, что, может, это значит, что мы готовы обсудить наши отношения? – Илья робко поднял глаза от их сплетенных пальцев. – По-настоящему обсудить. Называя вещи своими именами.  Вау.  Шейн кивнул. Конечно, ему было страшно в какой-то степени. Но в большей – он был рад. Между ними не было неизвестности, но абсолютно точно была недосказанность, чертовски изматывающая. Оказывается, действия не всегда важнее слов. Иногда проговорить все свои действия словами через рот это пиздец как важно.  Вряд ли сейчас они скажут друг другу что-то новое, что-то шокирующее в том смысле, что такое с ними не случалось. Нет! С ними случилось уже все: они целовались, занимались сексом, видели друг друга утром помятыми после сна, пользовались одной ванной и унитазом, да они практически жили вместе! Они видели друг друга во всех естественных проявлениях, поэтому все, что оставалось, это найти слова. И все.  – Итак, мы… – Илья выпустил воздух из легких. – Встречаемся?  Шейн кивнул.  – Это значит, что мы только друг с другом? Во всех смыслах.  – Я – да.  – Значит, Роуз Лэндри…?  – Я знаю, тебе это не нравится. И… думаю, пришло время что-то с этим сделать, да? Я собираюсь поговорить с мамой об этом, – это не было враньем, потому как очевидно до этого момента никуда он не собирался, скорее это было тем самым «наконец-то, облечь в слова и материализовать свои мысли».  – Правда?  – Правда.  Илья снова выдохнул.  – Хорошо. Я не хочу, чтобы это выглядело так, будто я тебя контролирую, нет. Я не прошу тебя разрывать всяческие отношения с ней или с кем-либо, нет. Если ты находишь это общение приятным, важным для себя, значит, это таким и останется… точнее, просто решай сам, хорошо? Все, что мне нужно, это понимать – мы вместе только друг с другом.  – Мы вместе только друг с другом.  – Ладно. Я тоже ни с кем не был все это время.  Шейн улыбнулся и потянулся вперед, чтобы поцеловать Розанова в щеку.  – Я знаю, Илья.  – Хорошо, – Илья повторял одни и те же слова, и это было немного забавно, поэтому Шейн почувствовал себя лучше.  – Можно мне тоже кое-что спросить?  – Конечно.  – Кажется, мы уже касались этой темы мельком несколько раз, но, знаешь, я все еще переживаю… наша разница в возрасте.   – Шейн… – терпеливо начал Розанов.  – Подожди. Я знаю, что ты не сможешь мне дать никаких гарантий, потому что ты не узнаешь, как я буду выглядеть через десять лет… Господи, тогда этот разговор бессмысленный… – Нет, он не бессмысленный. Послушай, я не могу дать тебе гарантий, потому что этот мир такой непредсказуемый, поэтому завтра я могу умереть, поперхнувшись своим ужасным НЕ макробиотическим завтраком, – это было совершенно точно не смешно, если всерьез представляешь, как Илья задыхается на кухне Холландера, однако то, как он подтрунивал над системой питания Шейна, при этом уважая его выбор, вызывало улыбку. – А значит, я не смогу быть рядом через десять лет. Но, если этого или чего-то подобного не произойдет, а это сердце будет биться через десять лет, – Илья положил руку Шейна себе на грудь и так проникновенно заглянул ему в глаза, что у Холландера навернулись слезы. – Оно будет биться для тебя. И совсем неважно, как ты будешь выглядеть. Разве у тебя не возникает этого ощущения внутри, когда ты смотришь на человека и понимаешь, что он идеален для тебя, потому что это он? Просто он. И этого достаточно.  Шейн кивнул и всхлипнул. Сколько раз он думал об этом разговоре? Сколько раз он сдавался под грузом переживаний из-за того, что позволил им зайти так далеко и теперь, когда все закончится, когда Илье надоест, будет очень больно? Сотни, если не тысячи. Еще больше он думал о том, как Илья скажет нечто подобное и все тревоги уйдут. Конечно, Шейн понимал, что одномоментно с такими мыслями не расстаются, ему придется еще очень долго работать над собой, чтобы окончательно отпустить этот комплекс, но, если рядом с ним будет Илья, это будет намного проще. Хотя без Ильи этого комплекса и не было бы, проблема в том, что без Розанова очень многое в жизни Шейна не имело бы смысла.  – К тому же, не думаю, что ты сильно изменишься через десять лет. Азиатская кровь дает некоторые преимущества, да? – эти слова могли бы обесценить все ранее сказанное, если бы Розанов говорил серьезно. Но нет. Он говорил шутливо, флиртующе. Шейн знал, как Илье нравилось его, Холландера лицо. Поэтому такое примечание только рассмешило.  – Заткнись, – ласково сказал он в чужие губы.  Они целовались какое-то время, пока Шейн не отстранился с очень громким звуком.  – Мы разве не опоздаем на наше свидание?  Илья долго смотрел на него счастливыми глазами прежде, чем рассмеяться, запрокидывая голову.  – С ума сойти! Шейн Холландер – мой парень, – довольно произнес Розанов, поднося чужую руку к своим губам.  У Шейна сбилось дыхание, когда Илья поцеловал каждую костяшку на его руке.  – С ума сойти, – с придыханием сказал он, не отрывая взгляда от движений губ напротив. – Илья Розанов – мой парень.  Они отлично провели вечер. Разговор не лег тяжким грузом, а только лишь укрепил нечто прекрасное, которое они хранили в уголке, где-то около солнечного сплетения, четыре года. Шейну хотелось много смеяться, целоваться и трогать Илью везде, потому что отныне он мог это делать без всякого зазрения совести, не оглядываясь на тревогу о том, а насколько уместны ТАКИЕ прикосновения в их случае. И Холландер не мог дождаться того момента, когда они окажутся у него дома и когда можно будет себе позволить все, а не только глупую игру в переглядывание во время киносеанса. Три с половиной часа фильма – настоящая пытка. Но Шейн знал, что это того стоило.  Их губы встретились сразу, стоило входной двери закрыться. Холландер тут же оказался прижатым к стене, и в его жизни не было ничего лучше ощущения давления, которое оказывало тело Ильи, вжимающегося в него. Как же это было хорошо – чувствовать Илью везде.  Они успели сорвать футболки, прежде чем Розанов подхватил Шейна на руки, чтобы отнести в спальню. Это напомнило об их первом разе, когда точно так же Илья нес его в душевую комнату. Шейну до сих пор стыдно смотреться в те зеркала. Особенно после того, как на следующий день он пытался высушить волосы, глядя не в пол, а на себя, а проходивший мимо Розанов подмигнул ему! Паршивец!  Холландер глупо хихикнул, когда его лопатки приземлились на постель. Он поерзал, чтобы лечь повыше. Илья остался у изножья кровати, чтобы, глядя точно Шейну в глаза, расстегнуть джинсы и снять их. Шейн обожал это зрелище и чувствовал нашествие мурашек по спине каждый чертов раз. Сам он снять штаны не пытался, так как Илья ругался на него, если он это делал. Почему-то Розанову было важно самому стянуть эту часть одежды с любовника.  Когда Илья наконец вернулся к нему, они снова поцеловались. И целовались все то время, пока Розанов вслепую шарил руками по обнаженному животу Шейна и пытался расстегнуть пуговицу и молнию.  Штаны были отброшены с такой силой, что попали в бедный торшер, едва не упавший от внезапного воздействия.  – Прости, – пробормотал в губы Шейна Илья.  Честно говоря, Шейну было совершенно все равно на все, что их окружало. Важным был только Илья, его руки и губы. А дальше хоть трава не расти, похуй абсолютно.  С подготовкой было покончено, и Холландер слегка надавил на плечи Ильи, перекатываясь на него сверху.  – Вау, – усмехаясь, шлепнул его Розанов. – Приз победителю, помнишь? Только… – пытаясь найти удобное положение, почти прошептал Шейн.  – Только что? – Илья нахмурился и остановил движения его бедер. Это невероятно мило, но не то, что нужно Холландеру прямо сейчас.  – Если у меня будут хрустеть колени, не смейся, – Шейн схватился за изголовье кровати и сделал первое амплитудное движение, из-за чего глаза Розанова закатились, а рот приоткрылся.  – Холландер, – прохрипел он. – Ты невозможный… шутишь шутки, пока делаешь ЭТО!  – У меня был хороший учитель, – кое-как выдавил из себя Шейн с перерывами на шумные вздохи.  Это было очень хорошо, как и любой другой их раз. Шейн чувствовал себя в безопасности, он был окружен чужим желанием и нежностью одновременно и его мозг плавился, не успевая обрабатывать столько ощущений в секунду. Однако это были совсем иные ощущения, не те, что он испытывал при приступах тревоги. Шейн правда как будто плыл на лодочке на бережно покачивающих его волнах сквозь туман, но это не было страшно или тревожно. Он знал, что владеет ситуацией и сейчас в его жизни не может произойти ничего, что бы выбило его из колеи и заставило почувствовать себя выброшенным на берег.  – Шейн…  – Илья… Они шептали имена, зовя друг друга, прося быть рядом, быть ближе, разделить эти ощущения прекрасного.  Шейн почувствовал, как узел внизу живота вот-вот развяжется, поэтому его движения стали более резкими и частыми, а звуки, которые они издавали с Ильей на пару – более громкими.  – Шейн!  – Ил… ах! Илья…  Потребовалось какое-то время, чтобы прожить оргазм и перестать дрожать. Шейн почувствовал, как Илья завозился под ним, поэтому он сделал над собой усилие и сполз с него на соседнюю сторону кровати, упав на спину, чтобы не испачкать постельное белье спермой со своего живота.  Наступила тишина, прерываемая громким дыханием Розанова. Шейн прикрыл глаза, концентрируясь на этом звуке, самом родном и любимом звуке – звуке жизни Ильи рядом с ним.  Стоило Илье вытереть белесые следы с живота Шейна, избавиться от презерватива  и лечь рядом, как зазвонил телефон Холландера.  Он захныкал в грудь Илье.  – Не бери, – слабо сказал Розанов с закрытыми глазами, сильнее прижимая мужчину к себе. – Уже поздно.  – Именно поэтому и надо взять. Вдруг что-то случилось.  Хотя Илья и явно не оценил аргументацию, он не пытался удерживать Шейна дальше. Тот перекатился к другому краю кровати, чтобы встать и найти телефон в кармане валяющихся штанов.  Звонила мама.  Шейн вздохнул и, наконец, ответил.  – Привет, мам. – Привет, почему так долго? – в искаженном динамиком голосе смешались беспокойство и раздражение.  – Я был занят.  – Чем? – тут она прозвучала точно удивленно, и это разозлило Шейна. Действительно, взрослый мужчина совсем-совсем не может быть занят чем-либо стоящим в пятницу вечером.  Холландер оглянулся на Илью. Тот уже сидел, прислонившись к изголовью кровати, и выглядел… напуганно. Господи, он думал, что Шейн сейчас оставит его вот так посреди разворошенной постели и уйдет на очередной гламурный вечер, чтобы позировать для фотографов с Роуз Лэндри.  Шейн почувствовал, как волна ужасающей по силе ненависти к самому себе ударила о стенки сознания. Илья был замечательным! И он не заслуживал вздрагивать от каждого звонка, черт возьми. Шейн вспомнил все то, о чем они говорили сегодня и год назад около арены, он вспомнил, каким потрясающим был этот день от начала до конца, и он был таким, потому что они провели его вместе, будучи честными и открытыми друг с другом. И Шейн не имел намерения все портить, когда они только-только начали привыкать к тому, что их отношения могли быть ТАКИМИ.  – Приятной компанией, – тем не менее достаточно обтекаемо ответил Холландер. Чистую правду говорить вот так, по телефону, – полный отстой. Он улыбнулся Илье. Тот повторил действие, но глаза остались тревожными.  – Что? Ты выпил?  Конечно, мама ничего не поняла. Он никогда ей так не отвечал. Похоже, это дизориентировало ее. Она даже забыла, по какому поводу звонила. – Нет, – хотя даже если да, что с того? Он разве не взрослый мальчик?  – Ладно, Шейн, я звоню… – вау, оказывается, маму так легко выбить из колеи. – Да, звоню, чтобы сказать, что со мной связалась Роуз. Я не знаю, почему она не позвонила тебе сама, – потому что они даже не обменялись номерами. – В общем, она идет в клуб вместе с парочкой своих друзей, тебе нужно быть там через полтора часа. Я надеюсь, ты успеешь протрезветь за это время.  – Я не пил. И я никуда не поеду, – как просто это сказать. Всего лишь нужно было открыть рот, а не молча кивать. Всего лишь нужно было посмотреть Илье в глаза в этот момент и понять, что ради того, как цвет возвращается к ним, Шейн может сделать все. Даже если он никогда этого не делал и ему страшно.  Возникла пауза. Мама обдумывала его слова.  – Шейн, скажи мне где ты, я приеду и заберу тебя. Похоже, ты очень сильно пьян.  Какой ужас! Неужели Шейн действительно настолько плох, что мама даже не допускает мысли, будто он может отказаться.  – Мама, я в третий раз повторяю. Я не пьян. Сезон еще не закончился, ты не забыла? А в это время я не пью.  – Тогда я не понимаю… – Я дома. Я не пил. И я занят, поэтому не могу ехать в клуб с Роуз, – услышав имя, Илья поморщился и опустил глаза. Шейну нужно было поскорее заканчивать разговор. – И не нужно сюда приезжать сейчас. Мы обязательно поговорим, если ты хочешь, но завтра.  Возникла еще одна пауза, и на этот раз маме потребовалось больше времени.  – Хорошо. Мы поговорим завтра. Я приеду в десять, будь готов, пожалуйста, – конечно, маме нужно было устроить Армагеддон с самого утра.  Ладно, на самом деле, Шейн ее понимал. Она беспокоилась и хотела узнать, в чем дело, как можно скорее. – В десять, – повторил он, все еще глядя на Илью. – Тогда до завтра.  – До завтра.  Он первый завершил звонок и бросил телефон обратно на кучу из его вещей, сразу же забираясь обратно на кровать в поисках чужого тепла и внимания.  – Клуб с Роуз Лэндри? – спросил Илья, когда Шейн почти заставил его обнять себя.  – Я отказался.  – Да, я слышал… ты это сделал ради меня?  – Я хочу быть рядом с тобой сегодня вечером и в любой другой вечер тоже. Поэтому я сделал это ради нас.  – И завтра твоя мама приедет сюда в десять утра, чтобы…?  – Чтобы попытаться надеть поводок, который соскочил сегодня, я думаю. Но я так больше не хочу. Я расскажу ей все завтра.  – Все?  – Если ты хочешь, я могу не говорить о том, что встречаюсь именно с тобой. В рассказе может фигурировать просто парень.  Илья посмотрел на него странным взглядом. А потом таким же тоном спросил: – Просто парень? – Шейн не до конца понял подтекст этой фразы, поэтому затупил с ответом. – Просто парень? Еще раз! Илья Розанов – просто парень? Не самый лучший любовник? Не самый заботливый и нежный бойфренд, а типа просто парень? – под конец Илья навалился на сбитого с толку мужчину и начал его щекотать. Холландер по-прежнему был голым, поэтому месть было легко исполнить.  Шейн хохотал до слез! Они возились на постели, сбивая одеяло и простыни. И Шейну по-прежнему было плевать на разрушение идеального порядка в его спальне. Он наслаждался искренним весельем. В какой-то момент месть оказалась заменена на глубокий поцелуй.  – Хорошо, – прошептал Холландер, заглядывая Илье в глаза. – Я скажу, что встречаюсь с Ильей Розановым, самым страстным любовником, самым заботливым и нежным бойфрендом, самым лучшим хоккеистом.  – Повезло тебе, – вполне серьезно сказал Илья, за что сначала получил щипок за бедро. – Ауч! – а потом – поцелуй в губы.  – Да, мне очень повезло, – шепотом.  // Мама постучала в дверь ровно в десять. Иногда Шейн даже удивлялся, как она до сих пор не сделала дубликат ключей от его дома.  Илья ушел полчаса назад. Он предложил побыть рядом во время этого явно не простого разговора, но Шейн отказался, решив, что будет намного лучше остаться с мамой наедине. Точнее… сам Холландер был в таком ужасе, что отчаянно хотел держать Илью за руку все то время, что мама будет смотреть на него своим непередаваемым взглядом, но он понимал, что ей нужно будет много пространства. Илья будет сковывать ее, ей придется держать маску и не наговорить лишнего, поэтому это плохой вариант, ведь сказать все рано или поздно придется. Лучше рано.  – Доброе утро. Уже позавтракала?  – Да, спасибо. Заехала в бистро по дороге.  Мама прошла вглубь дома и остановилась посреди гостиной. Шейн знал, что она делала – сканировала пространство, чтобы найти следы, которые могли бы дать ей ответ на все ее вопросы. Это… огорчало. Похоже, она совсем не во что не ставила сына, раз, прежде чем спросить у него лично, решила все узнать сама.  – Присядем? – Шейн любил ее, поэтому он не мог быть грубым. К тому же… хотя ему очень сильно хотелось винить маму во всем, но правда была в том, что он уже очень давно большой мальчик и должен был сам попытаться что-то сделать с их отношениями, с самим собой. Это была неудобная правда. И она была такой все эти годы, но теперь он должен был что-то с этим сделать.  Мама присела на диван, он – в кресло напротив.  – Послушай, сынок, я понимаю, у тебя сейчас очень непростой период. Я знаю, тяжело прощаться с чем-то, что было твоей жизнью с пяти лет, но все через это проходят. Нет ничего страшного, понимаешь? Да, ты можешь грустить, конечно, ты можешь. Но ты не можешь напиваться не пойми где или даже дома, не можешь проводить вечера в сомнительной компании, когда у тебя есть такая девушка как Роуз. Я прислала ей цветы от твоего имени с извинениями, а ты, пожалуйста, позвони ей сегодня и объясни все. И назначь встречу на сегодняшний вечер, я уже заказала столик в ресторане «Пале». Конечно, было бы намного лучше, не случись вчера этот инцидент, но я думаю, он не повлиял на нее так сильно, поэтому очень велика вероятность, что она согласится и… – Стоп-стоп-стоп, – все по старой схеме. Мама забрасывала его тонной информации, и обычно Шейн даже не пытался разобраться. Однако не в этот раз. – О чем ты говоришь? Почему у меня сейчас непростой период? – он решил опустить тот факт, что она все-таки была убеждена, что вчера говорила с выпившим сыном. Хотя он трижды сказал ей нет!  – Потому что ты заканчиваешь с хоккеем! Это же очевидно.  – Но я не заканчиваю с хоккеем, – стоило начать с малого. Хоккей по сравнению с тем, что он собирался донести до нее далее, это самое что не есть малое.  – Что ты такое говоришь? Конечно, ты заканчиваешь, – мама выглядела настолько пораженной, что Шейну даже становилось ее жаль. Но он не мог отступить.  – Нет, мам, я не заканчиваю. Нам осталось чуть-чуть, и мы выиграем Кубок. Я это чувствую. Я не могу бросить свою команду у финиша.  – Господи, Шейн! – всплеск руками и явно раздражение на лице. – Неужели мне нужно произнести вслух все причины, по которым ты заканчиваешь этим летом?  – Мне было бы интересно послушать, – чуть тише сказал он, чувствуя себя на семь лет.  – Разве не очевидно, что продолжать – это значит позориться? Ты хочешь, чтобы все тебя запомнили вот так? Тенью того, кем ты был, когда только начинал? Пожалуйста, не порть впечатление о себе, не веди себя как ребенок, который не может расстаться с любимой игрушкой. Нужно идти дальше, ты… ты должен принять, что закончился как хоккеист.  Шейн обомлел. Он ожидал услышать нечто подобное, но все равно оказался не готов. Мама даже не пыталась подбирать слова, хотя прекрасно знала, насколько хоккей важен для ее сына. Он чувствовал себя раздавленно уже сейчас, а разговор только начался.  Шейн прикрыл глаза и попытался вспомнить все хорошие моменты, которые случилось с ним и его командой, вспомнить каждый раз, когда парни говорили ему, что он молодец, хорошо поработал и без него они бы не справились. Стало чуть легче дышать, но потом… потом перед глазами появился тот буллит, который Холландер не смог забить и который стоил им, возможно, Кубка этого сезона.  На глазах навернулись слезы. Что за хуйня, почему все его разговоры с матерью выворачивали его наизнанку каждый раз? Почему она так давила на него? Неужели ей совсем не жаль его? Неужели она совсем не любит его? Илья… они еще не говорили, но, блять, Илья точно любил его, и он никогда так себя не вел. Даже если он знал, что ему нужно сказать Шейну нечто ранящее его чувства, он подбирал слова, говорил мягко и нежно, гладил по спине или волосам. Он не вываливал на Шейна все вот так…  – Шейн, это неприятно, но не страшно, хорошо? Все через это проходят, – снова повторила мама, спокойно наблюдая за его слезами.  Холландер запрокинул голову и вытер мокрые дорожки.  – Я не все. Я хочу и могу играть в хоккей. И буду это делать до тех пор, пока приношу пользу команде. А я приношу.  Всякий раз, когда Шейн переживал из-за своего возраста, формы и вклада в общее дело «Кентавров», Илья говорил заглянуть в статистику команды и Лиги в целом, порадоваться тому, что Холландер по-прежнему на втором месте лучших бомбардиров «Кентавров» (после Ильи) и стабильно входит в пятерку лучших во всей Лиги.  – Это цифры, Шейн. Сухие и скучные. Тебе такое нравится, поэтому ты должен им верить, – повторял Розанов, когда его ласковые комплименты не срабатывали.  – Шейн, – начала мама, но сын прервал ее, покачав головой.  – Нет. Я не намерен больше это обсуждать. Это мое решение, и будь добра, уважай его.  Шейн старался не отплачивать женщине той же монетой и все-таки со своей стороны слова подбирать, но, может, грубость скрыть не удалось.  – С кем ты вчера был? Ты что, связался с плохой компанией?  Холландер усмехнулся. Наверное, Илью мама могла бы засчитать за плохую компанию.  – Почему ты спрашиваешь об этом?  – Потому что ты странно себя ведешь.  – Я был не один, ты права. И… – Шейн вздохнул и наклонился вперед, опираясь локтями на колени. Он постарался посмотреть на маму выразительным взглядом, чтобы она поняла все без слов. – Мы были заняты, поэтому я и попросил тебя не приезжать.  Женщина открыла рот от удивления. Она прочитала намек.  Мама встала и начала расхаживать из стороны в сторону.  – Я не могу поверить! Как ты мог так поступить с Роуз?! Вы встречаетесь почти год! Вы собирались пожениться, а ты завел интрижку на стороне?! Шейн! Как ты можешь так не уважать женщин, черт возьми?  – Я не встречаюсь с Роуз. И уж тем более не собираюсь на ней жениться.  – Что это значит?! – теперь она кричала. Шейн поморщился и тоже поднялся на ноги. Они смотрели друг на друга, стоя на расстоянии пяти шагов.  – Я не встречаюсь с Роуз, мама. И никогда с ней не встречался. Ни с ней, ни с любой другой девушкой, с которой ты меня знакомила. Мне… – Холландер набрал в грудь побольше воздуха, помолился кому-то, кто бы мог его сейчас услышать и спасти, и продолжил. – Мне вообще не нравятся девушки. Я гей.  Тишина. Звенящая тишина. Тяжелая и плотная. Ее можно было резать.  Мама смотрела на сына так, будто из него только что вылез чужой. Шейну очень хотелось опустить глаза, сесть обратно в кресло и принять одну из тех покорных поз, которую он выучил лучше всего. Наверное, если бы он прямо сейчас сказал, что это шутка, недоразумение, наваждение или что угодно, мама с удовольствием бы поверила. И это было так легко – сделать шаг назад. Но Шейн не мог. Он не мог больше так мучить ни себя, ни Илью. Пора было признать, что они достойны большего, чем то, что у них было. Сам Шейн достоин большего. Он достоин честной и открытой жизни. В конце концов, он, блять, никого не убил и не ограбил. Он порядочный человек, и неужели он так много хочет? – И что, – тихо произнесла женщина, вглядываясь в своего ребенка. – Вчера ты был с ним?  – Я был с ним последние четыре года.  Услышав это, мама рухнула без сил на диван.  Шейн подошел ближе и хотел сесть рядом, но, стоило ей поднять на него такой взгляд, будто он только что признался, что был серийным маньяком последние четыре года, он отпрянул и так и застыл неловким изваянием посередине гостиной.  – Как ты мог, Шейн…  Ему было тридцать семь, но разве есть такой возраст, когда ребенок может без слез принять СТОЛЬКО осуждения в голосе своей матери, единственного родителя? Вряд ли.  Шейн опустился на колени перед ней, глотая всхлипы, и аккуратно положил руки на ее колени. Мама не шелохнулась. Она смотрела прежним взглядом. И это разбивало его сердце.  – Мам… мамочка, я старался, правда… я… очень долго пытался с этим что-то сделать, но у меня ничего не получилось. Пожалуйста, – тут один всхлип все-таки вырвался наружу. Шейн резким движением вытер глаза. – Пойми меня… я так долго это ненавидел в себе, поэтому, когда я встретил его, я так много всего почувствовал, что я больше не мог… убегать. Он очень хороший, правда. Он меня любит, и я его тоже, я…  – Достаточно, Шейн.  Мама прервала его сбивчивую речь. А потом заставила убрать руки от себя.  Шейн едва не свалился на пол.  Мама встала. Он остался сидеть у ее ног.  – Мне нужно все обдумать. Я позвоню тебе, когда… когда приду к чему-то, – сказала она своим рабочим тоном, будто говорила не с собственным единственным ребенком, а с коллегой, который ее утомил. – Береги себя, – добавила женщина перед тем, как покинуть дом сына. Она даже не обернулась, чтобы взглянуть на него.  Шейн сидел какое-то время в полной тишине, глядя в пустоту. Потом забрался на диван, свернулся калачиком и заплакал в голос.  Илья приехал к вечеру, когда не получил ответа ни на один свой звонок и сообщение. Он зашел в темный дом, погруженный в нездоровую тишину, изредка прерываемую всхлипами.  – Господи, Шейн, что случилось? – Розанов пробрался в темноте к дивану, по пути запнувшись о кофейный столик и выругавшись шепотом. Стоило Холландеру почувствовать на себе такие родные теплые руки, он зарыдал с новой силой, хотя, казалось, что слез больше нет.  – Она не поняла меня… она… просто ушла. Илья, она не приняла меня… – он как заведенный повторял эти слова по кругу, наверняка очень пугая Илью.  Родители Ильи умерли давно, к тому же он очевидно прошел через сепарацию от них еще в юном возрасте – когда его выбрали первым номером на драфте в восемнадцать лет и он отправился жить на другой континент.  Шейн же был с мамой всегда. Она родила его вне брака и никогда не распространялась об отце своего ребенка. Шейн никогда не спрашивал. Было легко сосредоточить все свое внимание на единственном родном человеке, и в определенный, особенно уязвимый, период жизни это нормально, когда ребенок ТАК привязан к своей матери. Однако шли годы, у замкнутого Холландера не появлялись ни друзья, ни пары. Он был один. Но с ним по-прежнему была рядом мама. И это перестало ему нравиться в тот момент, когда он наконец все понял про себя и свои влечения, а мама примерно в этот же момент решила активно заняться не только его рекламными контрактами, переговорами с менеджерами его клуба и прочей рабочей суетой, которую обычно выполняли агенты, но и его личной жизнью. Она сказала, что будучи таким робким Шейн никогда не сможет никого заинтересовать даже с учетом шлейфа супер-звезды хоккея. Она не спрашивала мнение сына об этом, а ему было страшно рассказать правду, гораздо проще ведь притвориться гетеро-парнем с некоторыми проблемами в коммуникации. И на очень долгие годы эта история работала. Мама с радостью подсовывала его под разных девушек из приличных семей, Шейн с радостью пользовался прикрытием, которое эти девушки могли ему дать.  А потом появился Илья, и все изменилось. Но Холландер никогда об этом не жалел. Даже в моменты жутких приступов тревожности и страха. Никогда. Илья всегда стоил всего.  Шейн вдруг подумал об этом. Илья мог не знать, что их отношения значат для Холландера так много, что он не собирается отказываться от них, даже если мама не сможет это принять.  Он отстранился от плеча Розанова, позволившего вытирать о себя слезы и сопли, и положил руку тому на щеку, чтобы заглянуть в глаза цвета лета.  – Я тебя люблю, – просто сказал он.  Илья на секунду замер, явно не ожидая признания в такой момент.  – Я тебя тоже, – и по той силе, с которой Розанов обнял Шейна, тот понял, что все правильно подумал. Илья не знал, что отношения так важны для Шейна и что они стоят всех трудностей мира. – Я думал… думал, что ты… Холландер покачал головой.  – Нет. Я с тобой, – шепотом. – Твоя мама знает тебя дольше, чем я. Любит тебя дольше, чем я. Поэтому я подумал, что… она важнее.  Шейн отстранился от плеча, чтобы снова посмотреть в глаза Илье.  – Нет, Илья. Она совсем меня не знает. Никто не знает кроме тебя. И… нельзя говорить, что я люблю ее больше, потому что она моя мама. Я люблю вас по-разному, но одинаково сильно.  Видимо, по дороге проехала машина с включенными фарами – совсем немного света коснулось окна дома Холландера, и это позволило ему увидеть блеск в глазах напротив.  Шейн вытянул шею, чтобы сцеловать влагу с чужого лица.  – Я люблю тебя. Я люблю тебя, – шептал он, покрывая лицо Ильи невесомыми поцелуями.  – Шейн, – и столько чувств было заключено в эти четыре буквы, что Шейн не смог устоять и поцеловал Илью в губы.  Вкус соли, едва не разъевшей нежную кожу губ за сегодняшний день, они разделили вместе.  Ночь прошла беспокойно. Холландер долго не мог уснуть из-за головной боли, потом был разбужен Ильей, так как сильно ворочался во сне и что-то лихорадочно нашептывал. Илья приготовил чай и гладил Шейна по голове все то время, что он пил. Они заснули только под утро, поэтому вставать по будильнику было тяжело, но несмотря на это Розанов весь день кружил над Шейном, словно тот чем-то заболел. Холландер старался держать лицо перед товарищами по команде, и те сделали вид, будто у него получилось.  – Как ты? – спросил Илья, выйдя из ванной комнаты в одежде для сна.  Шейн валялся на кровати и держал в руках телефон. Мама не звонила и уже не позвонит, так как было поздно. Он подозревал, что ей понадобится больше одного дня, но снова оказался не готов к тому, что его подозрения себя оправдают.  – Не хочешь съехаться? – вдруг сказал Холландер, наблюдая за тем, как Илья обходит кровать, чтобы лечь со своей стороны.  Розанов застыл.  – Я не это ожидал услышать, если честно.  – Я знаю. Просто… мы и так почти живем вместе, разве нет? Было бы намного проще, если бы тебе не надо было раз в несколько дней мотаться домой, чтобы взять еще вещей. Если бы все твои вещи были тут, было бы хорошо, да?  Илья продолжил движение и наконец лег рядом, ласково глядя на Шейна.  – Ты не хочешь оставаться один?  – Я не хочу оставаться без тебя, это разные вещи. Я понимаю, что со стороны выглядит так, будто я просто хочу доказать самому себе, что произошедшее между мной и мамой было для чего-то, а не просто так. Но нет. Илья, – Холландер подполз ближе и поцеловал парня в губы, почувствовав вкус зубной пасты с… клубникой. Илья отказывался пользоваться дорогими зубными пастами, которые покупал Шейн по рекомендациям своего стоматолога. Ему нравились пасты со вкусными отдушками из масс маркета. – Мне правда грустно от того, что маме нужно так много времени, чтобы позвонить и сказать, что она меня любит несмотря ни на что. Но я не хочу зацикливаться на этом. У нас с тобой только-только стало все так… так правильно что ли… так хорошо, что я… я не хочу откатываться назад из-за моих проблем. Снова. Не хочу это делать. Но я пойму, если ты еще не готов или не хочешь, я знаю, я могу быть очень раздражающим в быту и… – Илья хмурился. Шейн начинал лепетать, съедая слова или произнося их одной неразрывной цепочкой. Розанов прервал его поцелуем.  – Да, ты ужасно раздражаешь с этой своей помешанностью на чистоте, на уважении к вещам и обуви, на порядке, в котором должны стоять тарелки в шкафу, на дурацком зеркале в твоей ванной, которое никогда не должно быть забрызгано водой или зубной пастой, – Шейн поджал губы. Он мог вспомнить каждое замечание, которое сделал Илье по названным поводам, но все равно он не думал, что с ним настолько тяжело уживаться. – Еще ты ужасно очаровательно сопишь, и я настолько привык к этим звукам, что уже не могу заснуть в полной тишине. И я считаю, ты заслуживаешь наказание за это. И твоим наказанием буду я, Шейн Холландер. Я завтра же перевезу сюда всю свою тонну вещей и постельное белье с цветочками.  Холландер засмеялся. Это была первая положительная реакция за день, и она была вызвана Ильей. Конечно же! По-другому и быть не могло.  Илья прижался лицом к груди Шейна, тот обнял его за спину, и они лежали так какое-то время. Потом Илья отпрянул, чтобы коснуться чужих губ в мягком коротком поцелуе. – Все то, что я сказал, в моменте действительно может подбешивать. Но я люблю это. Я никогда всерьез не злюсь, но, каюсь, могу построить тебе рожи в спину.  – Господи, я тебя обожаю!  Они засмеялись в губы друг друга.  // Пройдет еще три дня, которые потребуются маме, чтобы наконец связаться с сыном и сказать ему пару слов – ничего особенного, просто спросить о том, все ли в порядке.  Эти три дня для Шейна пролетели незаметно, так как они были наполнены тренировками, расслабленной болтовней с сокомандниками о предстоящем отпуске и домашними делами – у Ильи было действительно много дорогих сердцу вещей, которые они пытались органично вписать в дом Шейна. Все эти домашние заботы отнимали так много сил, что их не оставалось даже на секс.  – Так вот как выглядит супружеская жизнь, – пошутил Розанов, пока они, уставшие и разморенные горячим душем, пили чай на кухне, глядя на несколько коробок, оставшихся на завтра.  – Тебе не нравится? – Шейн был в том возрасте, когда такие будни, наполненные приятной суетой, запахом дома и теплом любимого человека, его привлекали. Он так много времени потратил на бессмысленные вечеринки, что теперь не хотел лишний раз никуда выходить из их с Ильей уютного местечка.  – Я уже очень давно не чувствовал ничего такого. Дома. Того, как он должен ощущаться, когда все хорошо и у тебя… как это сказать? Типа полная чаша.  Сердце Шейна сжалось. Он отставил кружку и подошел к Илье, чтобы обнять его со спины.  – Спасибо, – шепнул ему Илья.  – Люблю тебя, – ответил Шейн.  Пройдет еще месяц, который потребуется маме, чтобы наконец попросить сына рассказать о его избраннике. Шейн рассказал, не называя имени.  Пройдет еще четыре месяца, начнется очередной для Шейна сезон. Мама и Илья наконец познакомятся по-настоящему.  Пройдет целый сезон. Шейн поднимет над головой Кубок под крики и аплодисменты болельщиков «Кентавров», а во время своей речи как победителя в номинации «самый ценный игрок» объявит не только о завершении карьеры, но и признается в любви самому лучшему мужчине и бомбардиру сезона Илье Розанову, совершив тем самым нечто настолько сенсационное для хоккейного сообщества, что даже трудно осознать.  Пройдет пять лет. Шейн будет заниматься тренерской деятельностью. Они с Ильей снова будут вместе работать, только теперь в других ролях – тренер-ассистент и игрок. Розанов станет капитаном и приведет «Кентавров» к еще одной победе в плей-офф. Они поженятся за четыре года до этого, устроив камерное торжество только для своих. И, когда Илья поднимет над головой Кубок, обручальное кольцо будет сиять так, что вызовет у Шейна слезы.  Пройдет еще какое-то время. Шейну сорок шесть, и он сидит на небольшой арене в Саскачеване в центральном секторе. Лучшие места, чтобы смотреть произвольные программы юношей на чемпионате мира по фигурному катанию среди юниоров. Через два выступления на лед выйдет Хару Наката, четырнадцатилетний японский мальчик, сын-иммигрантки из Японии, которая работала уборщицей на арене «Кентавров» и пару раз в неделю брала ночные смены вахтерши. Ее звали Юми Наката. Два года назад женщину сбил автомобиль. Насмерть. Шейн неплохо знал ее, так как каждый раз, когда она заходила в его тренерский кабинет, чтобы произвести влажную уборку, беседовал с ней по-японски. Мама водила его на курсы по языку в детстве, и за столько лет без практики знания почти стерлись. Юми помогла восстановить пробелы, наслаждаясь живым разговором с человеком, который не смотрел на нее свысока и был готов помочь. Поэтому, когда случилась трагедия, Шейн не мог оставить мальчика на произвол судьбы. Уладить формальные вопросы было не просто, потребовалось несколько месяцев нервной заботы о каждой буковке, чтобы наконец получить опеку над Хару. И гражданство для него, так как в сборной Японии для него, живущего в однополой семье, не было места. Канада с радостью приняла в свои ряды талантливого парня, привыкшего пахать и пахать. К тому же имена Шейна Холландера и Ильи Розанова имели вес не только в мире хоккея, но и в мире спорта в целом.  – Кто вышел? Я прослушал, – спросил Илья, плюхнувшись на соседнее место, усаживая на колени Ева.  Вообще-то их младшего сына звали Макс Евгений Розанов-Холландер, домашние его звали Ев – и Шейн, и Хару ленились выговаривать полное русское имя, а про сокращенный причудливый вариант (Женя), не имеющий ничего общего с полным, они и слышать не хотели, поэтому так трехлетнего мальчика называл только Илья, обычно воркуя перед сном со своей крохотной копией. Илья был биологическим отцом Ева, и Шейн благодарил все высшие силы, которые только могли его услышать, что у него получилось уговорить на это Розанова, по началу наотрез отказавшего давать свой материал. Он хотел, чтобы их ребенок был похож на Шейна.  – Подумай, Шейн! Азиатская кровь очень сильная, он будет похож на тебя сто процентов. А со мной такого может и не произойти. Я не имею в виду, что мне будет неприятно на него смотреть, если он будет похож на суррогатную мать, просто… мне бы хотелось, чтобы он был наш, понимаешь?  Шейн понимал. Но тем не менее всеми правдами и неправдами пытался Илью уговорить на другой вариант. И, конечно же, у Розанова не было шансов устоять.  Ев был копией Ильи. Шейн обожал его светлые крошечные кудряшки и бровки, которые пропадали с лица каждый раз, как оно краснело, начни Ев реветь.  Они приехали всей семьей в Саскачеван, чтобы поддержать Хару на его первом чемпионате мира. Зимой мальчик выиграл чемпионат Канады среди юниоров и в качестве лидера отправился на домашний чемпионат мира. Вообще-то у «Кентавров», которых по-прежнему тренировал Шейн, на носу плей-офф, поэтому тренировки тренеру пропускать не рекомендуется, но он честно заручился поддержкой своих парней, прежде чем уехать на три дня.  Евгению было всего три, поэтому такие мероприятия очень быстро его утомляли. Пятнадцать минут назад он попросился в туалет, Илья пошел с ним, наказав Шейну позвонить ему сразу же, как объявят Хару. Вряд ли Хару воспринимал их как отцов, все-таки он был большим парнем, когда умерла его мама, а родного отца не знал вовсе, но он точно уважал и Шейна, и Илью. Шейна возможно больше как наставника, Илью скорее как друга. Розанов дурачился со своими пацанами, называя их бандой, но при этом проявлял чуткость и заботу.  Не так давно, когда мама приезжала к ним на воскресный ужин и они с Шейном остались вдвоем, пока Илья играл в мяч с Хару на заднем дворе и позволял Еву вывозиться в первой весенней грязи, она крепко обняла его и, кажется, всплакнула.  – Я так счастлива за тебя, Шейн. Я горжусь тобой за то, что тогда, много лет назад у тебя появилась смелость обустроить свою жизнь так, как тебе того хотелось. У тебя замечательная семья, дорогой.  Их отношения изменились после того, как Шейн признался. Сначала мама очевидно переваривала новое, поэтому забывала контролировать его жизнь так же, как раньше. А потом она побаивалась Илью. Нет, конечно, он никак ей не угрожал, не делал ничего плохого, просто почему-то мама чувствовала себя слишком робко в его обществе, а Шейн всегда находился в его обществе, поэтому отныне принимать решения за него она не могла. Поэтому отстала от сына и позволила жить ему свою жизнь самостоятельно. И, похоже, это было верным решением. Наконец, она сама это признала. К тому же, появившееся у нее время она зря не теряла и, кажется, ходила с кем-то на свидания. Однако семью свою ни с кем не знакомила. Но дорогой браслет на запястье заметил не только Шейн, но и Илья.  – Денис Круглов, – ответил Холландер, поправляя капюшончик на курточке сына, после того, как Илья усадил мальчика на свои колени. – Из Бельгии.  – Господи, русские повсюду. Уже и до Бельгии доехали. Приятно видеть знакомые имена и фамилии, знаешь ли.  Шейн улыбнулся.  – Вы долго писали. Ты что, – поглаживая Ева по розовой пухлой щечке, обратился к нему Шейн. – Капризничал?  – Мы гуяли, – вместо «гуляли» ответил Ев. – Ели куриные лепешки! Быстро-быстро! – от восторга Евгений захлопал в маленькие ладошки. Шейн поднял взгляд на Илью, тот захныкал.  – Ты накормил нашего сына наггетсами? Наггетсами на арене?  – И сок! – довольно кивнул Ев и похлопал по животику.  – Еще и магазинный сок, где куча сахара?  Иногда Шейн был невыносимым. Он старался не слишком сильно придираться к Илье, особенно, когда дело касалось детей, так как было намного правильнее выступать одним фронтом, но… наггетсы на арене и сок! Это выше его сил!  – Он захотел есть и пить. И все вокруг это едят, конечно, ему тоже хочется попробовать. Все нормально, от одного раза не случится ничего ужасного.  – Было очень вкусно, папа! Извини, мы все съели, – с искренней досадой сказал Ев и схватил Шейна за пальцы. Мама сказала, что он подметил этот жест у Ильи и самого Холландера – они достаточно часто держатся за руки.  Каждый раз, когда его дети проявляли любовь так, как Шейн или Илья напрямую их не учили, сердце Холландера делало его невероятно мягким и он забывал, что вообще-то стоило помучить мужа большим количеством недовольства. Если маленький Евгений делал все эти милые вещи, значит, Шейн и Илья делали все правильно. В их доме царили любовь и взаимопонимание.  И все это стало доступным Шейну, потому что однажды он смог переступить через свой страх и сделать кое-что для себя, кое-что, чего он был достоин – поступил честно по отношению к себе, Илье и маме и наконец начал строить жизнь так, как того хотелось ему. И Шейн был невероятно благодарен тогдашнему себе за то, что сегодняшний он имеет все это.  Холландер наклонился, чтобы чмокнуть сына в золотистую кудрявую макушку, а потом и мужа в щеку.  Илья улыбнулся ему самой красивой и милой улыбкой.  Шейн был счастлив.