Волчонок

Волчонок плакал и выл так, что ледяное сердце зимнего духа впервые дало трещину. За сотни и тысячи лет своего существования он привык видеть, как птицы замерзали на холоде и падали замертво, как отмораживали и лишались своих лапок белки, как лис мог отгрызть собственный хвост, лишь бы выбраться из ледяной ловушки. Это жестоко, но это природа, и она не щадила, не смотря на то, кто или что попадает под её стихию. Он стоял недвижимо, вглядываясь в картину сквозь пелену тихо падающего снега. Он хотел бы отвернуться и пройти мимо, как это делал всегда. Но вид волчонка убивал и взывал к обледеневшей душе духа зимы. Вид тоски и боли в глазах маленького, пушистого, чёрного существа, что жался к уже холодной туше волчицы, угодившей в человеческую ловушку, терзал нити чувств, которые прежде спали беспробудным сном. Её оставила стая, потому что поняла — помочь ей уже невозможно. Но волчонок продолжал тыкаться мордой под её бок, толкал лапой, лизал остекленевший от мороза глаз. Дух может только наблюдать за тем, что творит природа. Он не должен вмешиваться. Не должен! Он сжал челюсти до скрипа зубов. Его слух вновь пронзило завывание волчонка. Он морщился от боли в груди, тряс головой, отгоняя наваждение. Но вой не стихал, нарастал, становясь единственным звуком посреди белой пустоши. И он вмешался. — Иди ко мне, маленький, — прошептал Минхо неожиданно ласково для зимнего духа, медленно протягивая бесцветные, как снежная равнина, руки. Волчонок дрожал и скулил. Он тянулся вперёд, обнюхивая холодные пальцы. Минхо подхватил его, бережно приподнял и прижал к складкам своего ледяного одеяния. Волчонок инстинктивно жался ближе, утыкался носом то в грудь, то в подмышку, заставляя таять чувства зимнего духа степи. Минхо замер, чувствуя, как маленькое, горячее, бьющееся сердце стучало сквозь ткань и лёд, пробираясь в трещину на его собственном.

***

Волчонок оказался очень подвижным. Минхо приходилось жить, а не просто наблюдать. Он не стоял больше на месте. Он шёл, а чаще бегал, по своим бескрайним владениям. Его взгляд уже не скользил равнодушно по пейзажу, а цеплялся за чёрную точку, мелькавшую среди белизны. — Куда ты бежишь?! Его голос срывался на крик, когда волчонок рванул к обрывистому берегу реки. — Там скользко, ты навернëшься! Минхо взмахнул рукой, и на пути волчонка выросла низкая снежная насыпь, заставившая его резко развернуться. — Ты свернëшь себе шею! Минхо был уже на грани отчаяния, когда детëныш начал скакать вокруг голых, скользких корней древней лиственницы. Минхо кричал вслед резвящемуся в вечных снегах волчонку. Тот думал — был уверен, — что с ним играли. Он замирал на мгновение, оборачивался к духу, сидя на задних лапах. Он смотрел с сияющими глазами, пасть расходилась в улыбке, язык вываливался наружу, а хвост вилял от радости, выбивая такт по снегу. Потом он срывался с места и нёсся по кругу снова. — Джисон, вернись! — Минхо вытянул руку, и морозный ветер понёс его слова вдогонку. Отцовский инстинкт, которого не должно быть априори, проснулся в том, кто мог прежде лишь быть наблюдателем. Этот инстинкт заставлял его ноги бежать по сугробам, рукам — ловить воздух, а голосу — приобретать ноты тревоги. Волчонок крутился, нарезая круги вокруг столетних могучих деревьев, и заливисто тявкал. Почему-то он знал, что он в полной безопасности рядом с этим ворчливым холодным духом. И он подтверждал это каждый раз, когда, набегавшись, подлетал к Минхо и с разгона плюхался ему на ноги, запрокидывая голову, чтобы его почесали.

***

Преданная псина. Сколько бы Минхо его не отправлял к другим волкам, тот всегда возвращался, радостно виляя хвостом. Минхо отводил его к опушке, где можно было учуять запах стаи, и указывал рукой вглубь леса. — Волк должен жить в стае, с подобными себе, а не с духом одиночкой. Минхо старался звучать как можно строже. Он складывал руки на груди, а его фигура вытягивалась, становясь выше и более угрожающей. Подросший Джисон наворачивал круги вновь и вновь. Он подходил ближе на подогнутых лапах, пока Минхо отгонял его прочь. Он припадал к земле, клал голову на передние лапы и смотрел снизу вверх, не отводя взгляда. — Иди отсюда, волчара! Минхо нарочно ворчал и махал руками, вызывая метель, сквозь которую всё ловчее прорывался взрослый волк. Снег кружил и залеплял глаза, но Джисон шёл против ветра, не моргая, пробиваясь сквозь ледяную стену с упрямством и новой силой. Джисон метался от стаи к стае. Минхо гнал его к живым, а тот честно пытался ужиться среди своих. Но потом — недели или месяцы спустя — снова и снова возвращался туда, где царила вечная стужа. И был Минхо. Он появлялся на краю поляны внезапно, заснеженный, с обледеневшей шерстью на брюхе, и просто стоял, тяжело дыша, выпуская клубы пара. Волк тявкал, рычал, скалился, требуя внимания. А потом, получив его, прижимался тëплым боком к его ноге, тыкался мокрым носом в холодные пальцы и оставался, укладываясь у его ступней с глухим вздохом. — Ты дурак, — мягко говорил Минхо, опуская ладонь на его голову между ушами, на что волк низко ворчал и снова ластился к нему, прикрывая глаза. — Сам дурак, — отвечал волк, подставляя живот.

***

Волк ходил медленнее. Его дыхание становилось тяжелее, а взгляд туманнее. Он подолгу лежал, положив тяжёлую голову на лапы, и следил за движением Минхо неподалёку, лишь поводя ухом на знакомый звук шагов. — Я могу тебя изменить, — сказал он, ласково проводя рукой по его загривку и проступившим под шерстью позвонкам. — Но тогда ты останешься со мной до скончания веков. Джисон медленно поднял веки, и он слабо махнул хвостом по земле. — Я согласен, — потускневшие глаза уверенно смотрели на зимнего духа. — Будет больно, — шептал Минхо, склоняясь ниже, так что его белые волосы упали прядями и смешались с тёмной шерстью волка. — Уверен, не больнее, чем если бы я покинул тебя навсегда, — Джисон упирался лбом в его живот, в последнем, полном доверия жесте. Минхо закрыл глаза и коснулся губами меж его ушей. От нежного поцелуя зимнего духа пошли острые иглы по всему телу зверя. Джисон вздрогнул всем телом. Волк стенал от боли и выл, пока его ещё живое нутро обращалось в лёд. Он выгнул спину, когти с сухим треском впились в промëрзлую землю. Минхо не отрывал рук от его шкуры, гладил, держал, хоть и знал, что это не унимает боль. Он хотел бы унять её, но не мог. Он мог лишь быть рядом и смотреть. Волчья чёрная шерсть покрывалась инеем, серебряными прядями, пока не стала полностью белоснежной. Конвульсии стихли. Волк смолк и рухнул на землю, уже не чувствуя её. Он закрыл глаза и испустил клубок пара с последним вздохом. Тело окоченело, застыв в позе сна.

***

За окном завывал лютый мороз. Он скрипел по углам избы, гудел в трубе, звенел сосульками о подоконник. — Это зимний дух и его северный волк, — молвил народ, прижимаясь спинами к тёплой печи и прислушиваясь к переплетающимся голосам вьюги.