Эскапист

      Война началась, как и всё самое важное в жизни Модди, - незаметно и с лёгким запахом плесени.       Его мир был идеален. Лоджия пятого этажа, застеклённая от пола до потолка, представляла собой ни что иное, как «мини-биом». Карликовая голубая ель в строгом бетонном кубе, суккуленты, выложенные по спирали. Ферма, мелкий гравий трёх оттенков серого, имитирующий русло высохшей горной реки. Система полива тикала, как метроном, создавая единственный разрешённый звук. Воздух пах сухой землёй, камнем и чистотой. Это была крепость, отвоёванная у хаоса города и самой природы. Здесь Модди, крупный и неповоротливый, как валун, чувствовал себя архитектором вселенной. Шрам, рассекавший левую бровь и щёку, был не изъяном, а просто частью ландшафта, как трещина в скале.       И эту крепость атаковали.       Сначала Модди заметил едва уловимое пятнышко зелёной плесени на идеально отполированном камне у основания ели. Он стёр его тряпкой, смоченной в спирте, с лицом флегматика, за которым скрывалось лёгкое смятение. Через неделю влажный, сладковато-прелый запах, абсолютно чуждый его сухому царству, стал просачиваться по вечерам. Модди провёл расследование. Источником была вентиляционная решётка. Хотя, нет. Источником всех проблем был его новый сосед.       Покой парня, выстроенный с каменной основательностью, нарушился ровно три недели назад. До этого квартира напротив была пуста, и тишина в ней была идеальной, глухой, как вакуум. Теперь оттуда доносились странные звуки: шелест целлофана, тихий стук, а главное - едва уловимый, но въедливый запах. Не грязи. Не мусора. Сырости. Глубокой, древесной, чуть сладковатой. Запах тени под старыми елями, прелых листьев и тайны.       Модди, не мудрствуя, окрестил его в мыслях Грибником. Враг, посягнувший на святое - на воздух его крепости.       Титаническое терпение, выкованное годами ухода за капризными бонсай, начало колыхаться, как водоросль на течении, с каждым новым пятном плесени. Решение созрело: нужен дипломатический контакт. Не из желания познакомиться - нет, стеснительностью громила не страдал и вовсе. Из прагматизма. Нужно было вразумить источник биологической угрозы.       Но здесь в дело вступили обстоятельства. Сосед, казалось, жил не по законам времени, а по тайному графику миграции лесных духов.       Первая попытка разумного диалога случилась вечером понедельника. Модди, заслышав за стеной подозрительный шелест, похожий на разворачивание влажного брезента, вышел на лестничную площадку. Он твёрдо, без агрессии, постучал костяшками пальцев. Ответом была гробовая тишина, а затем - приглушённое бормотание. Дверь не открылась. Модди простоял минуту, глядя на деревянное полотно с выражением гранитного изваяния, которого только что проигнорировали. Про себя лишь подумал, что завидев в дверном глазке грозного бородача с красующимся шрамом на лице, - новый жилец решил залечь на дно.       Вторая попытка в среду была похожа на упреждающее утреннее наступление.       Модди, просчитав, что даже самый странный человек должен выходить за хлебом, занял позицию у лифта с видом человека, проверяющего телефон. В полвосьмого утра дверь напротив распахнулась, и оттуда выкатился сосед. Буквально. Он был закутан в нечто длинное и пыльное, нёс в каждой руке по пузатой стеклянной банке с тёмным содержимым и, бормоча «опоздал, свет включится!», промчался к лестнице, даже не взглянув в сторону озадаченного парня. Осечь его было физически невозможно.       Терпение колыхалось, как желе от каждого нового зелёного пятнышка на его камнях. В пятницу Модди принял решение: третья попытка. Письменный ультиматум. Стратегическое решение. Дипломатическая нота. На листе бумаги формата А4, линейкой проведя безупречные поля, он вывел печатными буквами: «Уважаемый сосед. Проникновение спор в мою зону озеленения превышает допустимые нормы. Прошу принять меры. С уважением, житель кв. 55».       Лист он приклеил к двери скотчем, выровняв по вертикали. Через три часа он исчез. Ответа не последовало. Зато на следующий день на двери соседа появилась новая гирлянда - на этот раз из сушёных древесных грибов-трутовиков, расположенных в явно геометрическом порядке. Это было похоже на ответ декоратора на претензию клиента. Или на попытку эскалации.       Терпение начало приобретать абсурдные формы. Модди, вооружившись фонариком и зеркальцем на ручке, провёл разведку боем у вентиляционной решётки. Он обнаружил, что поток влажного воздуха идёт с пугающей интенсивностью. Его ответ был гениален и безумен. Он не просто заклеил решётку, соорудил многослойный фильтр: слой силикагеля, взятый из коробок с новой обувью, слой марли, слой активированного угля и финальный барьер - кусок герметичной плёнки с грузиками по краям. Конструкция напоминала ловушку для призраков из дешёвого хоррора.       На сутки воцарилась блаженная, сухая тишина. А потом... потом на плёнке со стороны соседа выросла маленькая, но очень дерзкая плесень. Белая, пушистая, почти милая. Она проникла через все слои. Это был акт биологического террора. Модди впервые за долгое время почувствовал нечто вроде уважения к противнику - сопротивляемый материал был этого достойный.       Но война есть война. И армия требует разведданных о противнике. Модди, исчерпав тактику прямого контакта, решил провести дипломатический обходной манёвр. Нехотя, он вышел в люди.       Соседка снизу, добродушная старушка, затянутая в пуховый платок даже в квартире, на вопрос о новом жильце сверху лишь бессмысленно моргнула, неотрывно и без всякого стеснения пялясь на шрам, пересекавший лицо Модди. — А что, кто-то заехал? — проскрипела она. — Я, знаешь, слух теряю. Только по полу иногда... будто мешки тяжёлые перекатывают. И запах... землёй пахнет. Удобрением. Может, агроном?       Имени она, разумеется, не знала.       Пара молодых ребят из квартиры напротив через площадку, обычно занятая своими делами, ответила более оживлённо. — Да, видели чудика, — сказал юноша, куда-то за спину. — Вечно что-то таскает в коробках. Тихий, вроде. Не дебоширит. Однажды ночью встретил его у мусорки - выбрасывал огромный прозрачный мешок с чем-то белым и пушистым внутри. Я спросил: «Что, мацони испортилось?». А он так странно посмотрел и говорит: «Мицелий перерос». И ушёл.       Девушка добавила, что, кажется, услышала, как его называл почтальон: «Вроде... Пу... Пу-пу...гад? Что-то в этом роде. Странное».       «Пугало», — вдумчиво, с насмешкой, подумал про себя Модди, мысленно соединяя услышанное с тем нелепым коконом с двумя банками в руках на перевес. Он толком не смог рассмотреть лица в тот раз, но теперь знал точно: в таком образе прозвище «Пугало» - точно под стать. Не страшное, а... осторожное. Созданное отпугивать не птиц, а наоборот - притягивать излишнее внимание.       Даже вечно всем недовольный дядя Лёша с первого этажа, учёный в отставке, лишь буркнул: — Личность неконтактная! Рано утром выходит, шаги быстрые, лёгкие, будто крадётся. — А звать его как, не знаете? — По имени? — Мужчина прочесал бороду, мудрено смотря в потолок, будто тот был соткан из воспоминаний. — Какое там имя... Слышал, дворник его окликал: «Эй, плесень, обходной подписал? Трубы скоро менять нужно!». Так и зовут, поди, все - Плесень.       Разведка дала скудные, но красноречивые результаты. Противник был:       А) тих,       Б) странен,       В) имел прочную ассоциацию с грибами,       Г) практически невидим для обычного социального радара.       Его крепость, что-то вроде «грота», была защищена не менее надёжно, чем «мини-биом» Модди - силиконом и осушителем. Только методами: аурой лёгкого безумия и абсолютной неприкосновенностью.       Это открытие не столько прояснило ситуацию, сколько углубило тупик. Как вести войну с призраком? Как предъявить ультиматум лесному духу, который материализуется лишь в полвосьмого для выполнения таинственного ритуала «включения света»?       Модди вернулся в свою квартиру, пахнущую теперь не только камнем, но и лёгкой, но упрямой нотой активированного угля и поражения. Он стоял перед своим творением, глядя на ель, на гравий, на безупречные линии. И на плёнку с пушистой белой плесенью, которая, казалось, смотрела на него с немым триумфом.       И именно в этот момент, когда внутри него царила тихая, усталая капитуляция, в доме лопнули трубы.       Грохот из подвала, шипение и наступающий холод ворвались в квартиру, как незваные, но очень реальные гости. Паника Модди была уже не абстрактной, не «военной». Она была животной и конкретной: спасти то, во что он вложил душу. Обогреватели, чехлы... Но холодная ясность отчаяния говорила ему: сухой жар - это медленная смерть для его влаголюбивых питомцев. Он метался между лоджией и розетками, чувствуя, как беспомощность сковывает его сильнее мороза.       А потом в эту ледяную, беззвучную панику ворвался стук. Сначала в стену - отчаянный, беспорядочный. Потом - в его дверь. Это не было похоже на его собственные чёткие, дипломатические постукивания. Это был крик, отлитый в звук кулака о дерево. Настоящий. Отчаянный.       И это перевернуло всё с ног на голову. Это уже не он, великий защитник, пытался достучаться до призрака. Это призрак сам вырвался из своей реальности и стучал к нему. С ураганом в голове, с паникой в душе и, судя по звуку, с такой же ледяной дрожью в теле.       Модди распахнул дверь. В ледяном полумраке подъезда, под мигающей лампочкой, стояло то самое Пугало. Настоящее, осязаемое, дышащее перепуганным паром. Бледное, с расширенными от ужаса глазами, в наброшенном на пижаму кардигане. В руках, прижатых к груди, он сжимал не оружие, а прозрачный контейнер с хрупкой, неземной красотой внутри - комочком жизни, похожим на занесённую снегом ветку коралла. Ксилярии — У вас... — голос «Плесени» был хриплым, сбивчивым, — тепло ещё есть? Обогреватели?       Модди, всем своим массивным телом загораживая проход, лишь молча кивнул. Его выдуманная война закончилась в эту секунду. Начиналось нечто настоящее. — Моим культурам капут. Конденсат, перепад! Они задохнутся. Сгниют за ночь. А у вас... — слова вырывались сдавленно. Взгляд Пугода метнулся за спину здоровяка, в тёмный провал прихожей, будто он пытался по запаху или по едва уловимому ощущению в воздухе понять, что там. — У вас... комнатные растения есть? Потому что если есть, то сухой жар от обогревателя... он для большинства губителен. У меня есть увлажнитель. Маленький. Переносной.       В этом была своя, кривая логика. Новый жилец не знал о «мини-биоме». Он просто предположил, исходя из какого-то своего, грибного, понимания мира: раз человек живёт в этой бетонной коробке, он наверняка пытается добавить в неё хоть каплю другой жизни. Или же Пугод в отчаянии хватался за любую соломинку, чтобы оправдать свой визит и предложить что-то взамен на тепло. — Я могу дать влагу, — сосед протянул контейнер, как парламентёр флаг, но теперь это выглядело не как уверенное предложение симбиоза, а как попытка бартера отчаяния. — Временно. Вот, видите? Они выделяют немного влаги в воздух. А ваш обогреватель... он согреет их. Логично?       Логика была шаткой, почти детской. Но она висела между ними в облаках их собственного пара на ледяном сквозняке подъезда. И за этой шаткой логикой стояла простая, человеческая мольба: мне нужна помощь. А я могу дать тебе то, что у меня есть.       Модди молча отступил от двери. Он пропускал не стратега, предложившего гениальный ход. Он пропускал испуганного человека с банкой грибов, который в отчаянии предлагал странную, влажную дружбу. И в этом был смысл куда более глубокий, чем во всей их предыдущей, выдуманной войне.       Внутри был полный раздрай. Обычно молчание Модди было спокойным, тяжелым и уверенным, как тот самый валун. Сейчас же оно было замешательством. Он, крупный, с лицом, на котором даже безмятежность читалась как угроза, привык к определенным реакциям: к настороженным взглядам, к беглому скольжению глаз по шраму, к инстинктивному отступлению на полшага в лифте. Это было частью пейзажа, как отражение неба в луже.       А этот... этот парень, больше похожий на высохший гороховый стручок или на гибкий побег гриба, вылезший из-под коры, вообще не смотрел на него. Вернее, смотрел, но не так. Его взгляд, ещё секунду назад острый и панический, теперь был рассеянно-деловым. Он проскользнул в прихожую, оставляя на полу мокрые следы от тапочек, и его глаза метнулись по сторонам, выискивая не опасность, а... подходящее место. — Тут, наверное, дует, — пробормотал Пугод, не глядя на замешательство Модди, и прошёл дальше, в сторону гостиной, будто был тут сотню раз. — Надо подальше от входной двери. У вас ковер? Нет? И хорошо, будет меньше спор в ворсе.       Никакой акцентуации на шраме. Никакого осуждения в глазах за беспорядок [которого не было] или за странные чехлы на растениях в лоджии [которые были]. Он видел не Модди, большого и грозного на вид, а среду обитания. Помещение. Воздух. Температуру. И его собственную, принесённую с собой, хрупкую жизнь в пластиковом контейнере.       Это было настолько неожиданно, что выбило у Модди почву из-под ног вернее любого страха. Он не знал, как реагировать. Осталось только наблюдать, как призрак материализуется в его пространстве.       Пугод поставил контейнер с ксиляриями на журнальный столик, снял кардиган и, потирая замерзшие руки, повернулся к соседу. Его взгляд наконец-то сфокусировался на лице. Он смотрел Модди прямо в глаза, и в этом взгляде была только практическая озабоченность. — У вас один обогреватель? — спросил Пугод. — Для всего? Моим нужно стабильно +18, не меньше. А ещё лучше - около +20. Вашим растениям... — он наконец кивнул в сторону лоджии, где угадывались силуэты в чехлах, — им, наверное, тоже. Давайте поставим всё в одном месте. Эффективнее. Можно? Нельзя?       Можно. Нельзя. Модди, обычно решавший всё в своём мире единолично, просто кивнул. Потому что в голосе этого «горохового стручка» не было ни страха, ни подобострастия. Была только ясная, странная логика выживания. И впервые за долгое время кто-то видел в нём не угрозу и не декорацию, а союзника по обстоятельствам. Пусть и слишком молчаливого.       Они основались у самого мощного обогревателя, на полу в гостиной, оттеснив строгий диван. Пугод расставил свои террариумы полукругом, как древние менгиры какого-то влажного культа. В центре - его гордость, контейнер. Модди, после минутного замешательства, принёс самые ценные, самые теплолюбивые растения из лоджии: карликовую ель в бетонном кубе, несколько суккулентов в керамике. Получилась сюрреалистичная картина: геометричная строгость и сухость столкнулась с мягкой, плодоносящей сыростью.       Модди смотрел на этот гибридный бивуак и чувствовал странное щемящее чувство. Его обитель, его тщательно продуманный эскапизм, дал трещину. Но не ту, что разрастается и рушит всё до основания. А ту, сквозь которую - неловко, настойчиво - пробивается чужая, неожиданная жизнь. Как побег цветка сквозь асфальт. Он создавал мир, отгороженный от всего, а теперь в его сердцевине пульсировал чужой, влажный мицелий, в прямом и переносном смысле. — Спасибо, — тихо сказал Пугод, не отрывая взгляда от своих грибов, будто проверяя, не испугались ли они переезда. — Они, наверное, думают, что начался сезон дождей в тропиках. Резкая смена климата.              Модди хмыкнул - низкий, грудной звук, больше похожий на шорох гравия. Это был его способ выразить понимание. И тогда Пугод заговорил. Не так, как говорят люди - чтобы заполнить паузу или поддержать беседу. Он говорил, как дышит: быстро, прерывисто, перескакивая с темы на тему, будто его мысли были грибницей, растущей сразу в десятке направлений. — Вы знаете, что у голубой ели, вот этой, — он кивнул на горшок, — с корнями, наверное, проблемы? Не из-за вас! Просто в горшке, в искусственном субстрате, у неё нет микоризы. Грибницы-симбионта. А без неё она на самом деле голодная. Вечно на пайке. Я мог бы... нет, ладно.             Пауза. Он потрогал грунт в одном из своих контейнеров. — Этот белый налёт - не плесень. Это ризоморфы. Такие шнуры. Грибница так ищет пищу. Вы своё пятно на камне не тем спиртом вытирали. Нужно было перекисью. Но теперь не важно, она всё равно пробьётся, если климат подходящий.       Ещё пауза. Взгляд упал на обогреватель. — У этого, кстати, очень сушит воздух. Надо чашку с водой рядом поставить. Для начала. А лучше - поднос с керамзитом, залитым водой. Эффективнее испарение.       Модди сидел, прислонившись спиной к дивану, и чувствовал, как его мозг, обычно работавший медленно и основательно, как пресс, пытается ухватить эти мелькающие, как стрекозы, мысли. Он кое-как успевал кивать или бурчать короткие ответы. — Микоризу... можно купить? — выдавил он на теме ели. — Можно! — глаза Пугода вспыхнули. — Но это как взять кота из приюта. Нужно, чтобы прижился. Я... у меня есть культура одного подходящего вида. Если хотите... попробовать. Осторожно. — Перекись есть, — отозвался Модди на вторую тему. — Отлично! Завтра... то есть, когда отогреемся, покажу, как правильно. — Поднос с керамзитом в кладовке.       И в этом странном, рваном диалоге, в гуле обогревателя и тихом потрескивании жизни в террариумах, что-то перевернулось. Это не был мирный договор. Это было наведение мостов. Каждый на своём берегу. Один - из сухого камня и порядка. Другой - из влажной тайны и роста. И мосты эти пока были шаткими, из отдельных слов и предложений, но они уже держали вес первого, самого главного признания:

      Ты существуешь. И в твоём мире есть смысл.

      Что-то в Модди сдвинулось. Не просто чувство облегчения или прекращения вражды. Нет. Что-то загорелось.       Тихо. Глубоко внутри, под грудной клеткой, где-то в районе солнечного сплетения - этом центре спокойствия и тяжести. Сначала это было просто тепло, похожее на рассеянный свет от того самого обогревателя. Потом - искра. Острая, незнакомая. Она пробежала по нервам, как электрический разряд от прикосновения к сухому мху после ходьбы по ковру.       Заискрилось.       Странное пламя. Не жгучее, не опасное. А... греющее. Будто кто-то вмонтировал тихий, эффективный нагревательный элемент прямо в его стержень, в его каменную основу. Оно теплилось, пульсировало в такт тиканью системы полива, которую он всё ещё слышал сквозь гул.       Это было странно. До абсурда. Он, большой, выстроивший вокруг себя крепость из тишины и контроля, сейчас сидел на полу рядом с пижамным «пугалом» и слушал лекцию о микоризе. И ему было хорошо.       Это было глупо. По всем законам его мира - глупо и иррационально.              И одновременно - мило. Это слово всплыло в сознании само, тихое и точное, как капля воды на кончике иглы хвойного дерева. Всё вокруг было мило: синий горошек на пижаме, пушистая белая плесень, которую теперь называли «ризоморфами», сосредоточенное лицо соседа, освещённое оранжевым светом спирали.       И от этого всего - одурманивающее чувство. Лёгкое головокружение, будто он вдохнул не споры, а чистый, разреженный воздух с какой-то другой, более высокой горы. Он чувствовал себя одновременно тяжёлым, как всегда, и невесомым. Заземлённым своим телом на полу и плывущим куда-то на этой новой, тихой внутренней волне.       И в этот самый момент, когда Модди пытался хоть как-то осмыслить этот вихрь, Пугод оторвался от наблюдения за своими грибами, повернулся к нему и сказал просто, как констатируют факт: — Меня, кстати, Пугод зовут. А вас, добряк?        Это простое, немного старомодное «добряк» не вызвало в Модди ни раздражения, ни отторжения. Оно приземлилось прямо в центр того нового, тёплого свечения и стало его частью. Он повернул к нему голову. В его обычно неподвижном, флегматичном лице что-то дрогнуло. Уголок рта, не улыбка, а лишь намёк, тень от возможной улыбки в будущем. И он сказал. Тихо, низко, но очень чётко, нарушив все каноны вежливости, которые требовали бы сначала назвать своё имя. — Ты.       Голос был немного хриплым от долгого молчания. Пугод моргнул, сбитый с толку. — Что? — Можно ко мне на «ты», — произнёс Модди, и слова давались ему легче, чем он ожидал. — Модди.       На лице Пугода расцвело понимание. Не улыбка во весь рот, а что-то более мягкое, более грибное - лёгкое просветление, будто из-под слоя опавшей листвы выглянуло солнце. Он кивнул, быстро, как всегда. — Хорошо, Модди. Можно на «ты».       И они замолчали. Теперь тишина не была пустой. Она была наполнена гудением обогревателя, дыханием двух разных вселенных и тихим, тёплым, одурманивающим пламенем где-то глубоко в груди у Модди, которое медленно, неотвратимо плавило лёд его одиночества.