Обезличенный

Сцена 1: Возвращение в руины под мелодию дождя

***

      Последние километры до Хогвартса. «Хогвартс-экспресс» преодолевал последние километры под аккомпанемент назойливого, монотонного дождя, который стучал по крыше вагона, словно пытаясь выстучать забытый шифр или пробудить в пассажирах спящие воспоминания. Гарри Поттер стоял у мутного от струящейся воды окна и наблюдал, как знакомый пейзаж за его пределами расплывается в серо-зелёное месиво, лишённое чётких контуров и ярких красок. Хогсмид, проплывавший мимо, казался нарисованным выцветшей акварелью – тёмные силуэты крыш, смутные очертания «Трёх мётел» и бесконечные лужи, отражавшие свинцовое небо. В прошлый раз он приезжал сюда под личиной безносой змеи (отсылка на то, что в нём была часть души Володьки), но с тревогой, клубившейся в горле едким комом. Теперь он возвращался триумфатором, живой легендой, победителем, чьё имя уже обрастало мифами в устах первокурсников, но внутри него, под рёбрами, где раньше билось пылкое, отчаянное сердце, зияла тишина – густая, абсолютная, как вакуум в космосе, засасывающая все звуки и чувства.       — «Ну что, пошли, герой? Заждались уже нас, поди!» – Рон Уизли хлопнул его по плечу привычным, братским жестом, но его голос, пытавшийся звучать бодро, ломался на высокой ноте, выдавая ту всеобщую, костную усталость и боль, что въелась в каждого, кто пережил последнюю, самую долгую ночь в истории замка, потеряв родных им людей. Гермиона Грейнджер, уже стоявшая у выхода с аккуратно упакованным чемоданом и сумкой, перевешенной через плечо, обернулась, и в её карих, всегда таких умных и выразительных глазах, Гарри прочёл целый трактат из невысказанных эмоций – там была и надежда на новое начало, и острый, почти материнский страх за него, и тень тех кошмаров, что, он знал, посещали и её по ночам.       — «Профессор МакГонагалл писала, что центральные залы и факультетские башни уже восстановлены, – сказала Герми, тщательно подбирая слова, будто они были хрупкими фарфоровыми фигурками, – но работы ещё... непочатый край. Особенно в подземельях и на западном крыле». Гарри кивнул, не в силах выдавить из пересохшего горла ни звука, ощущая, как мускулы на его шее напрягаются, словно стальные тросы. Он шёл навстречу не новому учебному году, а месту своего величайшего, хоть и неочевидного миру, поражения – там, среди теней Запретного леса, погиб не просто мальчик, а целая вера, целая философия бытия, и то, что поднялось с холодной земли на рассвете, было лишь его бледной, опустошённой копией.

***

Дорогу к замку они преодолевали в одной из чёрных карет, запряжённых фестралами, и грохот колёс по мокрому булыжнику тонул в монотонном шуме дождя. Гермиона, сидевшая напротив, внезапно всхлипнула, глядя на них перед каретой, и крупная слеза скатилась по её щеке, оставив блестящий след. Рон молча, с неловкой нежностью, сжал её руку в своей, словно пытаясь передать хоть каплю тепла. Гарри же смотрел прямо перед собой, туда, где для него отчётливо вырисовывались скелеты, обтянутые чёрной, лоснящейся кожей, где пустые глазницы следили за дорогой, а кости крыльев поднимались и опускались в такт шагу. Он не чувствовал ни леденящего ужаса, как на пятом курсе, ни щемящей печали – только холодное, безоценочное принятие факта, как врач, констатирующий диагноз: Да. Смерть существует. Она здесь. Она запряжена в эту карету. И однажды она утянет и меня. Таков порядок вещей. Бессмысленно бояться или грустить о неизбежном. Камень на душе не сдвинулся ни на миллиметр от этой мысли, лишь стал ещё тяжелее и холоднее.

Сцена 2: Блеск свечей и тени на стенах

Хогвартс, освещённый тысячами парящих свечей под вновь зачарованным потолком, копирующим ныне хмурое осеннее небо, пытался казаться прежним – величественным, тёплым, волшебным. Но взгляд, привыкший за семь лет к каждой трещинке на гобеленах и пятну на камне, цеплялся за несостыковки, за следы недавней агонии. Новые плиты мрамора в стенах сияли девственной белизной, резко констрастируя с почерневшими от времени и дыма соседними плитами. Некоторые знаменитые гобелены отсутствовали – на их месте зияли пустые участки стены, как вырванные зубы. В воздухе, под густым, соблазнительным запахом жареных цыплят, печёной тыквы и свежего хлеба, витал едва уловимый, но назойливый шлейф гари, химической магии и сырой штукатурки – запах стройки на месте катастрофы. Гарри пробирался к столу Гриффиндора сквозь настоящую стену звуков: оглушительные овации, выкрики его имени, восхищённые вздохи первокурсников, хлопки по спине и плечам, такие сильные, что он слегка пошатывался. Он заставлял мышцы лица сокращаться, формируя натянутую, безжизненную маску улыбки, кивал, как заводная кукла, пожимал протянутые руки, ощущая в ладонях чужой жар и волнение, которые не могли растопить лёд внутри. Внутри его черепа царила гробовая тишина, нарушаемая лишь отдалённым, механическим гулом собственных мыслей, будто он наблюдал за всем этим спектаклем из глухой, звукоизолированной камеры, через толстое, небьющееся стекло, которое не пропускало ни единой эмоциональной вибрации.

***

Он рухнул на скамью между Роном и Гермионой, и знакомое дерево под ним казалось чужим, неудобным. Рон, не теряя ни секунды, с виртуозностью голодного подростка, наложил на свою тарелку гору еды, от которой захватывало дух.                   —«Ничего, ничего, – провозгласил он, и голос его прозвучал слишком громко, слишком нарочито весело, – сейчас как следует подкрепимся, и всё снова будет как в старые добрые времена! Помнишь, Гарри, наши первые пиры?» Гарри посмотрел на его полные щёки и оживлённые глаза и подумал, что «старые добрые времена» для Рона, наверное, заканчивались там, где начинался голод, страх и преследования. Гермиона, тем временем, с хищным, изучающим взглядом обводила зал, и её ум, всегда жаждавший систематизации, уже раскладывал увиденное по полочкам.       —«Невероятная работа, – прошептала она больше для себя, чем для них, – астрономическую башню, говорят, поднимали блоками, используя забытые заклинания гномьих каменотёсов, а для Большого Зала пришлось импортировать особый, светоотражающий мрамор из Италии… Мне обязательно нужно будет изучить применяемые техники, возможно, написать работу…» Гарри молча уставился в свою тарелку, где лежал идеально прожаренный цыплёнок, и слова Рона «как раньше» отскакивали от его сознания, как горох от брони, не находя ни малейшей зацепки, ни отклика. «Раньше» было сном, иллюзией, красивой сказкой, которая привела его в тот сырой, тёмный лес с холодным камнем воскрешения, болтающимся в кармане как насмешка, и с добровольным решением подставить грудь под смертоносный зелёный свет. Внезапно овации у стола Гриффиндора вспыхнули с новой силой, перерастая в громогласный рёв. К ним прокладывал дорогу Невилл Долгопупс, его доброе лицо пылало румянцем смущения и гордости. «Да здравствует наш Убийца Змей!» – орал кто-то из младшекурсников, хлопая Невилла по спине так, что тот кряхтел. Невилл, проходя, поймал взгляд Гарри, и в его глазах мелькнуло что-то – благодарность, просьба о подтверждении, тихое изумление от собственной храбрости. Старый Гарри расцвёл бы в ответ широкой, неподдельно радостной улыбкой, подмигнул бы, может, даже встал и обнял его. Новый Гарри лишь слегка, почти неощутимо, приподнял уголки губ, создавая жалкую пародию на улыбку. Внутри же что-то холодное, безликое и аналитичное тут же прошептало, как компьютер, выдающий отчёт: Объект «Долгопупс Н.». Задача: устранение ключевой угрозы («Нагайны»). Результат: успех. Фактор неожиданности: высокий. Эффективность: максимальная. Последствия: моральный подъём союзников, деморализация противника.       —«Ну ты даёшь, – фыркнул Рон, с набитым ртом, но его глаза блестели искренним восхищением, – наш-то Невилл! Ты только вдумайся! Представляешь, какое бы лицо скорчил Профессор Снейп?» Имя Снейпа не вызвало в Гарри привычного клубка сложных чувств – гнева, обиды, позднего уважения, вины. Оно просто всплыло, как строка в энциклопедии: «Северус Снейп. Бывший Пожиратель Смерти. Двойной агент. Умер от укуса нагайны.»       —«Да», – просто, без интонации, сказал Гарри, отламывая кусок хлеба и разглядывая его, будто впервые видел этот продукт. Рон на секунду замер, его брови, рыжеватые и светлые, медленно поползли вверх к линии волос. Он явно ожидал большего – хотя бы саркастичной усмешки, воспоминания, хоть какого-то отзвука в голосе друга. Но Гарри уже отвёл взгляд, уставившись в пространство над головами слизеринского стола, где в полумраке угадывалась знакомая, бледная, как полуденная луна, голова.

Сцена 3: Комната-призрак и бунт воспоминаний