Когда стихает Прибой

Глава 1 Потеря близкого человека — это тишина. Не та, что перед бурей, та, что предвещает. А та, что наступает после взрыва. Когда утихает грохот, рассеивается пыль и в воздухе навсегда повисает абсолютная, беспримесная тишина. Глухая, ватная, давящая. В ней собственное сердцебиение отдаётся глухим гулом в висках, единственным доказательством, что ты ещё жив. После смерти мамы (которая умерла 10 лет назад) я перестала быть человеком. Я стала функцией, набором алгоритмов, запрограммированных на выживание.Функция «проснуться по будильнику». Функция «сварить кофе, пока греется тостер». Функция «пройти маршрут от дома до офиса, не глядя по сторонам». Функция «перебрать бумаги, кивая в такт монотонному голосу начальника». В общем я стала той кем никогда и никому не хотелось, я стала швом между мирами. Душа, если она и была, отключилась. Не кричала, не рвалась — просто замолчала, как заглушенный двигатель за толстой стеной. Моя тоска– не эмоция. А физическая плотность,барьер. То, что внутри меня (память, боль, пустота) начало отвердевать, как лёд в стакане. А по ту сторону стекла — этот мир. Но лёд треснул. Сначала в зеркале в ванной. Трещина прошла не по стеклу, а по моему отражению, разделив лицо пополам. Наутро трещина была уже на оконном стекле, повторяя тот же путь. Родители, бабушка — их уход был тяжёлыми, отполированными временем камнями, лежавшими на дне сознания. Анна стала той последней, почти невесомой соломинкой. И под её тихим хрустом что-то внутри не просто сломалось — рассыпалось в мелкую, неосязаемую пыль. Теперь я была не верблюд без груза. Я была просто пространством, бесцельно бредущим по пустыне собственной квартиры, среди знакомых теней и немых предметов. Мама часто говорила, вычерчивая в блокноте свой идеальный день: «Распорядок — это портрет души. Видно, где свет, а где тень». Мой портрет теперь был почти пустым холстом. Три чёрные, жирные кляксы: Кофе. Дорога. Сон. И между ними — размытые, серые поля без названия. Ирония была в том, что сны пришли только после её смерти. Раньше, ложась спать, я проваливалась в чёрное, безвоздушное ничто. Теперь же сознание, словно получив негласное разрешение, начало проецировать тусклые, ничем не примечательные киноленты. Прозаичные сцены из офиса, фрагменты дороги, лица без эмоций. Кино для пустого зала, для никого. И ещё были кошки. Две. Каждое утро, как по расписанию. Рыжий увалень, похожий на засаленный подушечек, и чёрный скелет в бархатной шкуре. Они сидели на холодном подоконнике соседнего балкона, частью став пейзажа: дерево, фонарный столб, две кошки. Только живые. Только наблюдающие. Их безмолвное присутствие было единственной формой диалога в моём мире. Они не наблюдали. Они инспектиовали повреждение. В тот вечер, наливая очередную чашку чёрного, я вдруг почувствовала, как пол уходит из-под ног. Не физически, не в голове кружилось. А внутренне — будто лопнула последняя невидимая струна, что удерживала меня в вертикальном, условно-правильном положении. Я обернулась к окну. Чёрная кошка, словно почувствовав мой взгляд, медленно, демонстративно зевнула, обнажив иглы мелких, острых зубов в розовой пасти. И я закрыла глаза. Не чтобы собраться. Не чтобы сделать вдох. А чтобы наконец перестать сопротивляться гравитации этого беззвучного взрыва. Я просто разрешила себе утонуть.