Лакрица

Ей нравилось смотреть на луну. Она была красивой, холодной, приятной. Она не делала больно, как солнце. Она просто принимала — её молчаливое восхищение ею. Она знала ещё кое-кого красивого, холодного и готового принять любой её взгляд. А смотреть она умела — много и по-разному. Только вот она не могла дотянуться ни до одного из них. — Так что я получу, если притащу тебе эту штуку из Наружности? — Среда сидела за импровизированной барной стойкой в Кофейнике и лениво кормила своего хомяка семечками, проверяя, сколько же в него влезет. — Ты и так бесплатно получаешь большинство напитков, — ответила её подруга, тоже наблюдая за хомяком. — Да, но не все же! — усмехнулась рыжая Среда. — Новая кружка? — Она приподняла бровь, рассматривая кружку с надписью «без баб». Лакрица лишь пожала плечами, сосредоточив всё своё внимание на новой фигуре в Чайнике. Стервятник никогда не смотрел прямо. Именно поэтому Лакрица смотрела на него слишком часто. Он появлялся внезапно — не громко, не эффектно, а так, будто всегда стоял здесь, просто раньше его не замечали. Длинные руки и такие же длинные пальцы бережно, но крепко держали трость. Вся его фигура была слегка сгорбленной, будто он всегда пытался быть меньше, но при этом все его движения были полны уверенности, которую Лакрица чувствовала только от Слепого и Сфинкса. Говорят, это потому, что они росли вместе в Доме, но никто не знает точно. Чего Лакрица точно не ожидала — так это того, что их взгляды встретятся. Глаза у Стервятника светлые — не голубые и не зелёные, а светло-карие, почти жёлтые. Лакрице казалось, что их цвет меняется: при дневном свете — просто карие, тёплые; в коридорах Дома — ярко-жёлтые, почти светятся; когда он устал или молчит слишком долго — с холодным, янтарным отблеском. Она никогда не видела их настоящими. И думала, что если такое случится — значит, что-то в Доме пойдёт не так. Покраснев, она тут же опустила взгляд на чашку, а затем снова подняла его на Большую Птицу. Он всё ещё смотрел. И она больше не стала отводить взгляд. Ей казалось, что даже на расстоянии она могла видеть, как расширяются его зрачки. — О, это же Большая Птица! — звонкий голос Среды резко напомнил, где они находятся, и буквально заставил Лакрицу отвести взгляд на подругу. Та помахала блондину. Он лишь кивнул в знак приветствия. Среда и Лакрица были соседками по комнате. С первого взгляда казались такими разными, но стоило им начать говорить — и становилось ясно, что они просто продолжение друг друга в той или иной степени. Среда была из тех, кого в Доме замечают не сразу, но потом уже не могут «развидеть». Она появлялась тихо, неизбежно, словно между вторником и четвергом. Уже никто не помнил, когда она появилась и кто дал ей имя. Она просто будто была здесь всегда. Иногда Дом перегружал её. В такие моменты тело начинало жить своей жизнью: резкие движения, сорвавшиеся слова, внезапные звуки — будто кто-то внутри дёргал за невидимые нитки. Среда краснела, злилась, прятала руки в рукава и извинялась даже тогда, когда извиняться было не за что. Те, кто знал, делали вид, что не замечают. Остальных заставлял молчать красноречивый взгляд Лакрицы. Сама же Лакрица считалась «новенькой», хотя в Доме уже была несколько лет. С людьми Лакрица обычно держала дистанцию. Тепло она позволяла себе проявлять только к тем, кого могла назвать «друзьями», к котам, которых держала Кошатница в соседней комнате, и к растению, подаренному Стервятником. Его она поливала особенно внимательно, разговаривала с ним вполголоса и злилась, если кто-то трогал горшок без разрешения. Она слегка хромала — следствие старой травмы коленной чашечки. Это проявлялось не резко, а скорее как привычка: нога чуть задерживалась, шаг был короче, чем хотелось бы. Лакрица не любила, когда на это обращали внимание, и потому двигалась медленно и уверенно, отказываясь от любых проявлений слабости вроде трости или костыля. В Доме её считали местным «баристой» — хотя в Доме это слово почти не использовали. Просто говорили: «у Лакрицы можно взять». Что именно — не уточняли. Кофе, чай, что-то густое, что-то горькое, что-то, после чего становилось легче дышать. Лакрица варила всё. Так, будто знала заранее, кому и что нужно, и никогда не ошибалась. Её лицо при этом оставалось одинаковым. Скучающим. Вечно чуть уставшим, словно происходящее вокруг давно её не удивляло. Именно поэтому ей доверяли. В Кофейник приходили все. Те, кто ссорился. Те, кто молчал. Те, кто возвращался из Наружности, и те, кто никогда туда не ходил. Они говорили — много, невпопад, иногда слишком громко. Лакрица слушала, не поднимая глаз, помешивала, наливала, протирала столешницу. Никто не сомневался: она думает о чём-то своём. О книгах. О котах. О растениях. О чём угодно, только не о них. Это было ошибкой. Лакрица знала всё. Кто с кем поссорился. Кто не вернулся вовремя. Кто врёт, а кто просто боится. Она запоминала не слова — паузы между ними. Не имена — интонации. Не события — то, что люди не договаривали. Дом собирался у Чайника, как вода в углублении, и Лакрица была тем дном, которое всё это выдерживало. Она никогда не использовала знания. Не вмешивалась. Не предупреждала. В Доме это ценили больше всего. Иногда казалось, что если Кофейник исчезнет — Дом ослепнет. А если исчезнет Лакрица — Дом начнёт говорить вслух то, что раньше позволял себе только шёпотом. — Слушай, это же он дал тебе имя? — рыжая Среда хитро заулыбалась, наблюдая, как обычно бледное лицо Лакрицы медленно краснеет. — Охооо, — засмеялась она и потребовала рассказ от подруги. — Да, он мой крёстный, он дал мне «правильное» имя, — она снова неосознанно подняла взгляд на вожака, который что-то внимательно слушал у Рыжего. Только разговоры вожаков Лакрица почти никогда не слышала, будто сам Дом напоминал ей, где её место. — А поподробнее? Я не знаю деталей! Лакрица лишь вздохнула и начала рассказывать, зная, что подруга не отстанет. В Дом её привёл отец после смерти матери. «Больную девчонку», — как он сказал Акуле. С ногой у неё что-то случилось. Падение. Резкий щелчок в колене. Кто-то сказал: «Пройдёт». Не прошло. Врачи посмотрели поверхностно, наложили повязку, велели беречься и забыли. Она научилась жить так. Коленная чашечка иногда смещалась. В хорошие дни она шла почти нормально. В плохие — нога подводила внезапно. Когда её отец понял, что дочь теперь такая навсегда, отношение слишком резко изменилось. Если бы не её мать, она бы попала в Дом ещё раньше — та защищала дочь до последнего. Но и она ушла. Отец оставил её у ворот и уехал, не оглянувшись. Она осталась стоять с сумкой, слишком тяжёлой для одной руки и слишком личной, чтобы поставить на землю. Нога отозвалась знакомой тупой болью — не сильной, но настойчивой, как напоминание: я причина, почему ты здесь. Дом пугал её и манил. Он был странно живым: коридоры тянулись дольше, чем должны были, тени сидели в углах, и запахи — книг, кофе, старой пыли — рассказывали истории, которых никто не произнёс вслух. Она не знала, куда идти. Сначала она сидела в углу общей комнаты или Чайника, наблюдая. Люди появлялись и исчезали — Табаки, Лорд, Среда, Рыжий. Они были как тени и свет одновременно. Смотрели на неё, но не спрашивали лишнего. Иногда кто-то подходил — тихо, без слов — и оставлял что-то на столе: бусину, орехи, пачку пластырей. Дом говорил через них. Лакрица понимала: здесь можно быть собой, здесь можно дышать. Кто-то пытался звать её разными именами: Пепел, Хромая, Тихоня. Все эти имена скользили по ней, но не цеплялись. Со Средой она сразу нашла общий язык. Она сразу поняла, что эти имена не подходят ей, но и сама не пыталась дать ей имя — говорила, что не хочет брать ответственность «крёстной». Очень быстро она узнала, что в Доме есть Летуны и что Среда была одной из них. Она уходила в Наружность не так, как другие. Не суетилась, не хвасталась, не приносила с собой слишком много. Возвращалась всегда вовремя, с пустыми руками или с чем-нибудь маленьким, неприметным — тем, что не кричало о себе и не пахло чужим. Иногда это был пластырь, иногда — ключ, иногда — странная мелочь, назначение которой никто не спрашивал, но которая вдруг оказывалась нужной. В первые дни Среда везде таскала её с собой, кроме Наружности, естественно. Но Среда была везде: в Лазарете, в Кофейнике, на этажах воспитателей, на площадках и чердаках. И, конечно же, в части мальчиков. Там они бывали чаще всего, потому что там были люди, которых Среда могла назвать «друзьями». — Мне нужно встретиться со Слепым, — Среда была слишком спокойна, что было странно для неё. Она не любила встречи с главой Дома и его заместителем, говорила, что не любит, когда её «обнюхивают». Оставив её одну в коридоре, сама Лакрица направилась к четвёртой группе, нервно дёргая руками. Подумав, что это хорошая возможность неспешно осмотреться, она направилась вдаль коридора, разглядывая объявления, наложенные друг на друга, рисунки, что будто бегали по этим многострадальческим стенам. Нога болела больше обычного — каждый шаг отдавался тупой болью, и она уже начала оглядываться, где бы можно было присесть. Но вдруг перед ней появился он. Стервятник. Она не слышала его шагов. Она не увидела его. Она почувствовала лёгкий аромат леса и эвкалипта. Обернувшись и увидев его впервые, ей показалось, что коридор сузился, свет стал темнее, а тени — длиннее. Она замерла, физически чувствуя, как чужая тень обволакивает её и сжимает так, что становится трудно дышать. Тогда она впервые почувствовала, что её могут съесть. — Ты… — пробормотала она, но слова застряли в горле. Он посмотрел на неё. Ни улыбки, ни угрозы. Просто внимание. — Я, — спокойно ответил он, слегка улыбаясь. — Ты? Пальцы сжались в кулаки. Она не знала, чего ждать от него. Но инстинкт говорил: осторожно. — Называют Тихоней, — это имя пока что держалось дольше всего, но ей не нравилось. Она забывала, что это её имя, оно не отзывалось. Стервятник долго молчал, опираясь на массивную трость и рассматривая её с ног до головы. — Не твоё имя, — проговорил он, а затем в один момент скривился и быстрым шагом подошёл к подоконнику, усаживаясь и сжимая колено. Это было личное. Это было запрещено видеть. Она чувствовала это. Но не могла оторвать взгляд. Она не смотрела на его колено. Она смотрела на водопад светлых волос, падавших через плечо. На длинные пальцы с чёрным, немного потёртым лаком для ногтей. На длинные, подкрашенные в трауре, ресницы. — Так меня называют, — она пожала плечами и запоздало отвела взгляд, разглядывая очередной рисунок на стене. В ответ послышался хриплый смешок, но прежде чем она успела спросить, почему он смеётся, из-за угла выскочила перепуганная Среда. — Ты! Почему ушла одна?! — она ткнула в неё пальцем, подходя всё ближе и не замечая бледную тень на подоконнике. — О, так это твоя подружка, Среда? Я-то думал, ты хорошо понимаешь значение имён в Доме, а подружке имя хорошее не смогла придумать? — И ты здесь, Папа Птица, — более дружелюбно улыбнулась она и будто немного заступила собой подругу. — Ты же знаешь, я не люблю давать имена. — Знаю, — он поднялся и стал подходить ближе. Ничто уже не показывало, что несколько минут назад он стоять не мог от боли. — Тогда давай я дам? — Ты же обычно не становишься крёстным… — Крёстным? — переспросила новенькая, не отводя взгляда от парня. Её вопрос будто и не услышали. Стервятник ещё раз взглянул на неё и, усмехнувшись, ушёл. — Кто это был? — Стервятник, глава одной из групп парней, также известный как Папа Птиц. Не очень… безопасный, но очень интересный и забавный, — пожав плечами, Среда повела её дальше по коридорам, рассказывая что-то об иерархии Дома. Лакрица слушала, запоминала, но перед собой видела лишь светлые пряди и тёмные глаза с расширенными зрачками. Тем же днём они снова зашли в Кофейник, и, попробовав местный кофе, она тут же скривилась и спросила, можно ли самой сделать себе напиток. Благодаря Среде ей разрешили в качестве эксперимента попробовать, и она управилась мастерски, сразу пробурчала что-то о маленьком выборе чашек, выбрав одну — неприлично красную, — начала медленно варить кофе, добавляя понемногу то ли сахара, то ли соли, то ли крахмала, а может, и ещё чего-то. Через пару минут по Кофейнику разлетелся аромат кофе: люди заглядывали, принюхивались и заходили узнать, что же здесь такого новенького. В тот же день ей предложили остаться за стойкой, и причин отказаться у неё не было. Сначала она просто помогала. Подать кружку. Протереть стол. Помыть посуду. Никто не называл это работой, и она тоже. Но она заметила, что здесь говорят иначе. Слова падали в кружки, как сахар, — не сразу растворялись, оседали на дне. Люди наклонялись ближе, понижали голос, начинали с шуток и заканчивали тем, что не собирались говорить вслух. Она поняла, что Кофейник был местом, где Дом позволял себе расслабиться. Где стены слушали, но не запоминали вслух. Где можно было сказать лишнее и сделать вид, что этого не было. Первую тайну она услышала на четвёртый день. Поняла, что это тайна, — по паузе. По тому, как человек замолчал и посмотрел на неё, ожидая реакции. Лакрица не подняла глаз. Не изменилась в лице. Продолжила делать напиток. И в этот момент что-то щёлкнуло. Не в ней — в Доме. После этого говорить стали больше. Не потому, что она задавала вопросы — Среда быстро отучила её это делать, — а потому, что она не отвечала. Не комментировала. Не пыталась помочь словами. Она поняла правило очень чётко: можно слышать всё, если потом не говорить ничего. Через неделю ей уже приносили ингредиенты «для тех самых напитков». Через месяц — забывали, что она здесь не всегда была. Большая Птица тоже стал одним из её постоянников. Он не пил один и тот же напиток, но не каждый день. И никогда не просил первым. Она просто научилась видеть. Это был чёрный, очень крепкий кофе. Не горький — глубокий. Без сахара. Без молока. Но с одной странной деталью, о которой почти никто не знал. Лакрица добавляла каплю тёплого мёда. Не для сладости — для округлости. Так, чтобы вкус не бил, а держался. Иногда — щепоть молотого аниса или корня солодки, почти незаметно. Только если он выглядел особенно уставшим. Она подавала этот напиток в тяжёлой тёмной кружке, которую никогда не ставила в общий ряд. Он не спрашивал, откуда она. Она ловила каждый момент, когда могла посмотреть на него чуть дольше, чуть больше. Иногда их взгляды пересекались, иногда она отводила взгляд, а иногда просто не могла оторваться. Никто из них это не комментировал. Она помнила их первую встречу, как он предложил дать ей имя, и чем дальше, тем больше она этого хотела, потому что понимала: она не «Тихоня». Это имя не принимал Дом. Но и Стервятник не спешил. Он не давал имён сразу. Он сначала смотрел. Долго. Иногда — слишком долго, так, что человек начинал думать, будто его вот-вот съедят. Лакрицу он видел в Чайнике. За стойкой. С кружкой, с ложкой, с этим выражением лица, которое будто говорило: мне всё равно, — и при этом слышало всё. Он приходил брать кофе и уходил последним. Возвращался не за напитком — за тишиной, которую она оставляла после себя. Он заметил, что после Лакрицы разговоры менялись. Не обрывались — оседали. Люди уходили задумчивыми, раздражёнными, успокоенными — разными, но никогда пустыми. Ему понадобилось время, чтобы понять почему. Она была не сладкой. Не утешительной. Не ласковой. В её кофе была горечь. В её молчании — пауза. В её взгляде — отсутствие обещаний. Она не нравилась всем, и ей было всё равно. Именно поэтому она оставалась. Однажды он сказал это вслух, будто не ей — а Дому. Тихо, почти неразличимо: — Она как лакрица. Дом не возразил. Лакрица — вещь странная. Её не любят с первого раза. К ней привыкают. Кто-то отворачивается, кто-то тянется снова, но если она прижилась — без неё уже не так. Стервятник дал имя не потому, что она варила кофе. И не потому, что молчала. Он дал его потому, что Лакрица меняла вкус Дома, не меняя себя. Потому что её присутствие ощущалось позже. Потому что она оставалась — даже когда уходила. Когда он сказал ей имя, он не объяснял. В Доме так не принято. Он просто произнёс его однажды, между глотками кофе: — Лакрица. Она подняла глаза. Не удивлённо. Не благодарно. Просто — внимательно. Имя легло. Дом его принял. Она — тоже. И Стервятник понял, что назвал правильно. От этого осознания улыбка сама поползла вверх, медленно превращаясь в оскал. Она так и не поняла, как это произошло, но уже на следующее утро Дом и все его обитатели знали её новое имя. Имя, которое дал сам Стервятник. — Как-то так всё и было, — закончила она свой рассказ, пододвигая к подруге её кофе с апельсиновым соком. — Значит, ты испугалась меня в нашу первую встречу? — у стойки оказалась ещё одна тень, из-за появления которой Среда аж подскочила. Но не Лакрица. Она видела его. Всегда теперь видит. Видела, как он молча сел за стойку, как не отводил от неё взгляд, пока та рассказывала ту историю, которую он и сам знал не хуже. — Ты и сейчас меня иногда пугаешь, — Лакрица слегка улыбнулась ему и, достав его чёрную кружку, приступила к кофе. — Ты сегодня варишь иначе, — сказал Стервятник, наблюдая за её движениями. Лакрица не подняла глаз. Мешала дольше обычного. — Всем или тебе? — спросила она. Он пожал плечами. Она кивнула, как будто это что-то объясняло. Поставила кружку на стойку, но не подвинула — оставила ближе к себе. — Значит, день был длинный, — утвердительно сказала Лакрица, наблюдая, как он всё равно тянется к чашке. — Ты это по мне поняла? Лакрица лишь легонько кивнула, наблюдая, как Стервятник делает первый глоток. — Ты всегда так внимательно смотришь? — Я не смотрю, — сказала Лакрица. — Я варю. — Тогда вари ещё, — сказал он. — Мне нравится, когда ты думаешь, что я не замечаю, — проговорил он, пряча улыбку в чашке. Она наконец посмотрела на него. Коротко. Проверяя. — Ты замечаешь слишком много для человека, который приходит за тишиной. — А ты слишком громко говоришь как для человека, что молчит. Она отвела взгляд первой. — Пей, — сказала Лакрица. — Остынет. Он сделал ещё глоток, закрывая глаза на секунду дольше, чем нужно. — Ты сегодня добавила солодку. — Не добавляла, — ответила она спокойно. — Тебе показалось, с кем не бывает. Он поставил кружку обратно. Уже пустую. — Тогда пусть мне чаще кажется. Лакрица молча взяла кружку, помыла её, перевернула и поставила сушиться. И только когда он ушёл, позволила себе очень маленькую улыбку — которую заметила только Среда. — В следующий раз, когда надумаете нежничать, предупреди, чтобы я успела уйти, а то в следующий раз меня стошнит, — она наигранно скривилась и лишь посмеялась, когда Лакрица бросила в неё мыльную губку. *** За окном лил холодный дождь, из-за которого окна Кофейника запотели плотной пеленой, а из-за гулящих сквозняков большинство домовцов попрятались по углам своих комнат и, конечно же, в Кофейнике. От толпы, что и не думала рассасываться, у Лакрицы уже болела голова — и, к сожалению, не только она. Она уже стояла за стойкой дольше обычного, и нога сильно ныла, глухо напоминая о себе. Всегда стараясь не показывать во время «работы» лишних эмоций, Лакрица и сейчас стояла молча, не меняясь в лице. Напряжение выдавала лишь ложка, что могла несколько лишних раз цокнуть об стенку чашки. — Да я хоть сейчас тут всё переверну, — парочка бандерлогов с сальными волосами явно были чем-то расстроены. Они сидели перед Лакрицей за стойкой и всё это время тихо переговаривались. — Ага, и за это тебе набьют зад, — хохотнул второй, бросая косой взгляд на Лакрицу. — Кто? Глухонемая? Так она же даже не догонит, — засмеялся первый и перегнулся через стойку, приближая своё лицо к лицу девушки. — Ты вообще говорить умеешь, Хромая? Лакрица не очень любила конфликты, поэтому просто молча смотрела ему прямо в глаза. — Ты что-то о хромых говорил? Длинная и худая рука появилась между Лакрицей и логами, которые тут же испуганно отшатнулись. — Хотите, наверное, ими стать? Так я вам быстренько ножки переломаю, — он оскалился, приближаясь к их лицам. — Косточку за косточкой, — прошептал он, смотря прямо в испуганные глаза. — Н-нет, мы не… — хотели было оправдаться они, но Стервятник одним движением вытащил из-под тощего парня стул, и тот громко хлопнулся на пол, при этом пискнув не хуже любой девчонки. Стервятник смотрел на них сверху вниз. Уже не улыбался. Только смотрел — как хищная Птица на жирную мышь, которой даже не перекусить. Они больше не пытались что-то сказать — только как можно быстрее убежали, даже не оглядываясь. Кофейник замолчал, наблюдая. Стервятник остался стоять на том же месте и медленно переводил взгляд с одной группы людей на другую. Кто-то боялся, кто-то сразу всё понимал и отворачивался, принимая новое правило, кто-то (Рыжий) стоял и нагло хихикал. Как только он повернулся к стойке и сел на освободившееся место, Кофейник снова ожил и зашумел, будто ничего и не произошло. Он ничего не говорил, лишь нагло рассматривал её. Лакрица тоже молча подвинула ему его кофе и продолжила работу. Нога ныла всё сильнее. Она старалась это скрыть, но всё чаще опиралась на стойку и незаметно разминала ногу. Стервятник всё так же молча ушёл. Позже, когда людей стало меньше и воздух остыл, он вернулся. В руках у него был старый барный стул. Им когда-то пользовался сам Стервятник, пока не нашёл для себя вариант получше. Он зашёл за бурную стойку и поставил его сбоку. Стул вписался, будто всегда там и стоял. — Не надо, — сказала Лакрица тихо, не поднимая глаз. — Я знаю, — ответил он и ушёл. Постояв ещё немного, она посчитала вдохи, чтобы успокоить сердце и хотя бы немного приглушить боль. Кофейник уже пустел, и она, сжав зубы, села. Становилось легче, и она наконец позволила себе выдохнуть и размять колено рукой. На следующий день он пришёл, как обычно. Лакрица начала варить его напиток раньше, чем он успел подойти. Сделала его мягче, теплее. Дала настояться дольше. Он взял кружку, сделал глоток и замер. — Ты сегодня… — начал он. — Да, — сказала она. Он кивнул. И в этом кивке было всё: я вижу, я понимаю, я рядом. *** Этим вечером Среда ушла в Наружность, даже не предупредив, как долго её не будет. Просто «пока», и Дом стал для Лакрицы в два раза тише и опасней обычного. Комната начала душить, будто выкачали весь воздух. Резким движением она накинула на себя чёрное худи и вышла в коридоры, чтобы проветриться. Но она не учла, что вечером Дом всегда был другим. Он шуршал, дышал, переставлял углы. Лампы светили не туда, а тени жили дольше людей. Сначала она узнавалa маршрут. Потом — перестала. Коридор свернул не туда. Дверь, которой здесь не должно было быть, оказалась приоткрытой. Лакрица не испугалась сразу — в Доме страх приходит позже, когда уже поздно. Она поняла, что заблудилась, только когда посреди коридора, который она будто видела впервые, увидела небольшое сооружение, напоминавшее палатку. Всё было забросано нереальным количеством подушек, одеял и разных амулетов. Ткань палатки шевельнулась сама по себе. Свет внутри был тёплый, неровный, как будто его держали ладонями. Запах — дым, трава, что-то горькое и знакомое. Лакрица остановилась. — Я не искала, — сказала она в пустоту. На всякий случай. — Дом редко верит в это, — ответили изнутри. Стервятник сидел у низкого света, спиной к входу. Он не обернулся сразу. В ночи люди узнаются не глазами. — Он меня сам привёл, — сказала Лакрица. — Значит, так надо, — сказал он и жестом пригласил её войти. Она вошла и сразу увидела несколько знакомых лиц из Кофейника, которые в бессознательном состоянии расположились в разных углах бунгало. — Ночь Сказок, — просто объяснил Стервятник и сделал ещё одну затяжку из своей трубки. Именно из неё исходил запах трав. Она кивнула и села на входе в палатку. За тканью палатки что-то прошуршало — не шаги, а воспоминания. Она всегда слышала лучше, чем видела. — Ты не боишься? — спросил Стервятник. — Боюсь, — честно сказала она. — Но не тебя. Он лишь усмехнулся и протянул к ней руку. Взял её подбородок в свои пальцы, приподнял её лицо и приблизился. От неожиданности Лакрица начала краснеть и неосознанно приоткрыла рот. В это же мгновение Стервятник выдохнул прямо в её лицо большое облако дыма, и перед глазами всё поплыло. — Лакрииии, просыпайся, — Среда не жалела силы, чтобы как можно эффективнее разбудить подругу с помощью небольших шлепков по плечу. Лакрица же резко открыла глаза и так же резко подскочила, садясь на кровать и в панике осматриваясь вокруг. — Лакрица? Что случилось? Кошмар приснился? — конечно, она уже понимала, что в Доме не бывает просто кошмаров. Лакрица тяжело дышала, смотря на свои руки, а затем откинула одеяло и стала рассматривать ноги. — Среда, я... — прошептала девушка и уткнулась в плечо подруги. — Всё хорошо... расскажи мне. И она рассказала. О том, как очнулась одна в каком-то здании из цемента. Ни окон, ни дверей. Вместо них — просто дыры. Стены уже начали обрастать диким хмелем. Она была очень испугана, но заставила себя подойти к "окну" и увидела, что рядом есть большой город. Она аккуратно вышла из здания и буквально побежала в его сторону, но почти сразу нога застряла в корнях деревьев, и она упала. Только тогда она и осознала, что изначально её больная нога и не болела, но вот опять у неё нога болит, всё та же. Тут она начала пытаться проснуться. Щипала себя, била по щекам, по ноге. Ничего не помогло, она всё в том же лесу, только теперь ещё и темнело в придачу. До города было далеко, и ей ничего не оставалось, кроме как вернуться в цементную заброшку. Всю ночь её трясло от холода и боли в ноге, так сильно, что она так и не смогла уснуть. С первыми лучами солнца она кое-как поднялась и первым делом нашла палку и несколько зелёных веток, чтобы выровнять ногу. Так же ей удачно подвернулось несколько толстых веток, которые стали её костылями. Так она кое-как начала пытаться добраться до города в надежде, что там ей помогут. Но, придя в город, её ждал ещё больший ужас. В городе не было людей. Точнее, были лишь их тени. Они плыли по асфальту, по стенам, по витринам, проползали по Лакрице. Она пыталась говорить, кричать, но была будто сама для них тенью, её ничто не замечало. Нога ужасно ныла, как и желудок, поэтому она зашла в первое же здание, что показалось ей похожим на магазин. Там всё было точно так же, как и на улице: только тени и полная тишина. Она очень боялась, но взяла первый попавшийся батончик с кассы и жадно съела его, зажмурив глаза в ожидании какого-то наказания, но ничего не произошло. Не имея уже никаких опасений, она пошла дальше по торговым рядам и осела в отделе с морепродуктами. Почему-то очень тянуло к креветкам. В одном из отделов она нашла нормальный бинт для своей ноги, а также обычный рюкзак; запихнув в него всё, что посчитала необходимым, она снова побрела в город, опираясь на свои "костыли". Как она и думала, тени были по всему городу. Вечером она села на лавку в центре города, дожидаясь, что произойдёт ночью, когда теней не будет видно. Она сидела и ждала. Город полностью погрузился в темноту, но в одно мгновение вспыхнул яркий свет, от которого Лакрице пришлось зажмуриться, а через секунду её поразил шум вокруг: множество людей появилось вокруг, машины сигналили друг другу в пробках, в клубах громко играла музыка. Шок быстро прошёл, и Лакрица начала бегать к людям, чтобы попытаться узнать, где она, но люди брезгливо отталкивали её и кричали что-то на незнакомом языке. Лакрица быстро поняла, что этим точно ничего не добьётся, поэтому снова просто села на ту же лавочку и стала наблюдать за всеми и ждать. Всю ночь город жил свою лучшую жизнь, но как только начали появляться первые лучи солнца, весь свет, как по щелчку, потух, погружая город на несколько секунд в тьму. А когда город снова начал освещать солнечный свет, тени снова появились, а у Лакрицы нестерпимо чесалась спина. Она решила, что это из-за того, что ей пришлось в прошлый раз ночевать где попало, поэтому первым делом она направилась в первый попавшийся отель. Взяв первые же ключи, что висели позади стойки регистрации, она пошла искать этот номер. Он оказался на высоких этажах, но благо работал лифт. Войдя в номер, первым делом в глаза бросилось, что он полностью был красным. Брезгливо скривившись, она сразу направилась в душ, который тоже был красным. Вымыв из себя всю грязь, она выдохнула и перевязала ногу обратно. Нереально клонило в сон, так что она нашла на прикроватной тумбе часы и навела их на время перед закатом, чтобы успеть уйти. Но на самом деле она надеялась, что сейчас уснёт, а проснётся уже в своей кровати в Доме. Но чуда не произошло. Прозвенел будильник, и она стала собираться, чтобы уходить. Она снова вернулась в центр, снова попыталась поговорить с кем-то, но результат был тем же. Она снова просто села на ту же лавочку и стала наблюдать. Спина продолжала чесаться. Так проходил день за днём. Как только её нога более-менее выздоровела, она начала исследовать город днём, пытаться понять язык. Спустя несколько месяцев неизменной рутины изменилось две вещи. Первая: днём за ней начала ходить одна и та же хромая тень, которая кого-то очень напоминала Лакрице, но она не могла вспомнить кого. Но он был с ней везде, разве что в душ с ней не ходил. Она мысленно так и звала его Тень. Она могла говорить с ним, даже если он не отвечал, она знала, что он слушает. Удивительно было то, что ночью он всё так же оставался просто тенью. Вторым изменением стало "наказание". По крайней мере, она думает, что это оно. Теперь, каждый раз после её "ночёвок" в отеле или "закупок" в магазинах, где она просто брала всё, что нужно, у неё появлялись перья. Первой реакцией был шок и страх. Она пыталась их вырвать или состричь, но ничего не помогало: стоило ей моргнуть, и они появлялись снова. Она пыталась вести "честный" образ жизни в этом городе, но её везде гнали, ибо она не знала язык, а значит автоматически становилась для этих людей чужаком. Спать она пыталась на улице, но ночи как назло становились всё холоднее. Она была права в том, что за эти "честные" дни у неё не вылезло ни одного нового пера, но ей не очень хотелось умереть на улице, голодной и холодной, поэтому она просто пыталась сократить всё к минимуму. Но даже так, спустя год такой жизни, она уже была вся покрыта перьями, и ночью теперь была вынуждена прятаться в лесу возле города, потому что люди её боялись и устраивали на неё целую охоту. Тень следовал за ней даже в лес. В одну из ночей в лесу её подкосила сильная лихорадка. Она потеряла сознание, и единственное, что она чувствовала — ужасную боль в спине и как кто-то гладит её по голове. На утро она уже ничего не помнила. Ни кто она, ни где она. Она знала лишь, что она птица. Возможно слегка большая, но определённо голодная. И она взлетела на поиски еды, на поиски себя или пары. Она ещё не знала. Она летала долго, подкрепляясь мелкими созданиями, что попадались. Что это были за создания, не было важно. Но вот она услышала плач. Плакала птица, такая же, как она. И она летела к нему. Она нашла его в гнезде. Одинокого и злого. А возле птицы что-то знакомое. Какая-то тень. Птица в гнезде была больше неё. Он поднялся и стал медленно ходить вокруг неё, а затем что-то проворкотал и потёрся клювом об неё. Он предложил остаться, и она осталась, наконец-то чувствуя, что нашла то, что так долго искала, и чувствуя, что на своём месте. — И потом я проснулась здесь... — прошептала Лакрица, вцепившись в руку Среды, которая заворожено слушала рассказ подруги. — Лакрица, ты ведь слышала, как в Доме кого-то называют прыгунами?.. — тихо начала Среда, будто говорила что-то запрещённое. Та лишь слегка кивнула, начиная понимать, к чему та клонит. — Но я ведь не могла стать... — Нет, скорее всего тебя просто забросило... Сколько ты там пробыла? — Как человек, около двух лет, как птица — не смогу сказать точно, но сезоны менялись как минимум четыре раза... Боже... — она опустила голову на руки и попыталась утихомирить то чувство пустоты внутри. Сколько бы она ни пыталась, в голову приходили лишь яркие янтарные глаза второй птицы. — Я принесу тебе кофе, хорошо? Твой любимый 3 в 1? Хорошо. — Среда не знала, чем ещё может помочь подруге, поэтому поспешила сделать хотя бы это. Но как только она открыла дверь, в ней появился высокий блондин с тростью. — Могу я войти? — смотрел он прямо в глаза немного испуганной Лакрицы. Среда посмотрела на подругу через плечо и, дождавшись от той кивка, отошла в сторону, а затем и вовсе вышла из комнаты. Стервятник подошёл к её кровати и сел на стул, на котором только что сидела Среда. — Как спалось? — слегка усмехнулся он, смотря всё так же в глаза. — Чем ты меня накачал?.. — Ничем, ты должна помнить, что это Дом привёл тебя в мою ночь, а не я, — он лишь пожал плечами. Она молча смотрела на него, а потом на свои руки. — Мне понравилось летать... — Ты была прекрасна... Взгляды снова встретились. "Ты знаешь. Это ты." "Я знаю. Это я." Его рука потянулась к Лакрице и мягко поправила выбившуюся прядь у её уха. — Ты всегда прекрасна... — тихо прохрипел он, не отводя от неё взгляда и продолжая держать руку уже на её щеке. — Я хочу быть рядом... — шептала она, неуверенно прикасаясь своими пальцами к его руке на своём лице. — Я хочу быть рядом... — повторил он, а затем судорожно выдохнул и наклонился, прислоняясь своими губами к её лбу и зажмуриваясь. Лакрица же была готова растаять от той ласки, которую она чувствовала в этих прикосновениях, в этих взглядах и этих словах. Она также прикрыла глаза, просто наслаждаясь моментом и надеясь, что он никогда не закончится.