I was a black hole

I wish I could fake

I could pretend to love you, but I can't

You were a toy, for a messed up boy

Played with, then thrown away

— Привет, Берлин! Вы готовы? — грозно рыча и широко улыбаясь, Марко выскочил на сцену. — Ну что, Афины, пошумим? — пробежал по самой её кромке, и каждое его движение сопровождалось восторженными возгласами. — Париж, я не ви-и-ижу ваших ру-у-ук! — наклонился к залу, когда к нему тянулись десятки ладоней, и на секунду сжал одну из них. — И все вместе, давайте, Стамбул, прыгаем-прыгаем-прыгаем! Всё это будоражило, наполняло его творчество смыслом, а душу — теплом и искренней признательностью. Он впервые так много путешествовал: изучил, кажется, каждый уголок Европы, попробовал десятки блюд национальных кухонь, знал, где в каком городе взять самый вкусный кофе и познакомился с невероятным количеством людей, которых в обычной жизни никогда бы не встретил. Летний фестивальный тур прошёл ошеломляюще, осенний, первый сольный, — тем более. Каждая пара восхищённых глаз в зале вместе со своими обладателями приходила именно к ним, именно за их музыкой, и это пьянило сильнее любого алкоголя. Перелёт — переезд — саундчек — выступление — переезд — перелёт… Марко, который все двадцать восемь лет своей жизни не мог позволить себе путешествий дальше родительской деревни, вкушал новую реальность столовой ложкой, почти даже не жуя. Его музыку наконец-то не только слышали, но и слушали. Его существование обрело вес, а имя — значение. Как минимум в хорватской музыкальной индустрии. Сейчас же оно продолжало греметь на всю Европу. — А теперь собираем все ваши аплодисменты и направляем их Ма-а-артину! — Марко заводил зал, заигрывал с ним, и тот чутко откликался на каждый его вздох. — Барабанное соло от нашего человека-оркестра специально для вас! И Мартин бил по установке, задавая ритм не только их сету, но и биению сердец всех, кто стоял на танцполе. Они стучали в унисон, сливаясь в единый организм. Живой, дышащий. Обожающий. Марко стал голодным до этого состояния. Не из тщеславия или раздутого эго — просто однажды прочувствовав эту энергию, без подпитки ею становилось до удушающего пусто. Хотелось ещё, и ещё, и ещё. Больше и больше. Громче и ярче. Поэтому он добавлял города в график, соглашался почти на все предложения, даже новогоднюю ночь встретил со сцены — под залпы салютов и взметающиеся в воздух пробки от шампанского. Он смотрел, возвышаясь над толпой, как разноцветные вспышки взрывались в воздухе, окрашивая площадь то в красный, то в зелёный, и пел для счастливых людей, пока те загадывали свои самые сокровенные желания.  Марко тоже хотел бы что-нибудь загадать. Но он был занят. Марко пел.  Марко боялся замолчать. Тишина теперь воспринималась иначе. Ещё вчера, гонимый гулом фанатов, вибрацией под ногами и клокочущим адреналином, он скакал по сцене в липкой от пота футболке. А сегодня — снова пустота квартиры, плотно задёрнутые шторы и почти болезненное ожидание следующего переезда. Снова туда, снова к людям, снова на сцену. Лишь бы поскорее вновь почувствовать, что его ждут. Марко лежал на кровати, уставившись в потолок. Тело после вчерашнего гига ныло так, будто он пробежал марафон.  «Или отыграл хоккейный матч», — услужливо подкинуло ему воображение. Он устало усмехнулся. И как только Йере справлялся с такими нагрузками каждый божий день? Тур подошёл к концу. Не тур даже — так, пара межсезонных зимних опен-эйр выступлений. И кто вообще решил, что выступать в январе на улице — это хорошая идея? Даже для Хорватии. Но Марко согласился и на них, лишь бы не упускать эту возможность. Он не показывал вида и не говорил никому, что уставал, но всё ещё оставался человеком, которому физиология была не чужда. Конечно, он устал. Весьма ощутимо. Хотелось съездить к родителям, впервые свозить Бету куда-нибудь за границу, банально снять какой-нибудь дом с друзьями и провести там целые выходные, никуда не спеша. Но он не мог. Невольно вспомнился недавний разговор с Ведраном. Они тогда только согласовали этот зимний междусобойчик, перейдя к более долгосрочным планам. — Я примерно раскидал график гастролей на весну, глянешь? — Ведран тогда протянул ему распечатку. Марко начал бегать глазами по строчкам. — М-м-м, маловато городов, не находишь? — он вернул бумажку, но тут же поймал хмурый взгляд. — Что? — Мне кажется, вам бы сделать перерыв, — аккуратно начал Ведран. — Вы не были в отпуске с самого Блайнда, всё время то в турах, то в студии. Это, конечно, не моё дело, но… — Рад, что ты сам это понимаешь, — резко перебил его Марко, но потом запнулся. — То есть, нет, конечно, мне безусловно важно твоё профессиональное мнение. Но я в норме. Не успел ещё устать, знаешь.  Ведран вскинул бровь. — Ну что? Почему в это так сложно поверить? — воскликнул Марко. — Я понимаю, что отдых важен и бла-бла-бла. Просто… Просто хочется выступать, пока выступается. Что в этом зазорного? — он нарочно говорил слишком легкомысленно. — Вот выйдем на пенсию, тогда и отдохнём. Марко похлопал Ведрана по плечу и уже двинулся к выходу, когда всё же кинул через плечо: — Добавь ещё городов пять-шесть. И скинь обновлённый вариант мне на почту. Спасибо. Не дожидаясь возражений, он закрыл за собой дверь. О своём состоянии тогда он нагло соврал. Но не мог показать своему не просто менеджеру, но и другу, что ему было страшно. Что он упустит свой шанс, который достался ему вот так из ниоткуда. Свалился на голову, когда он был никем, за считанные месяцы перевернув жизнь на сто восемьдесят градусов. Ему казалось, что стоит остановиться, замедлиться, хоть ненадолго замолчать — и всё это исчезнет так же легко, как появилось. Он не чувствовал, что заслужил это тяжёлым трудом, как бы его ни пытались убедить в обратном. Все прошлые трудности — уличные выступления под дождём или палящим солнцем, ранние подъёмы и ненавистные начальники — незаметно стёрлись из памяти, померкнув на фоне внезапного триумфа, которого от них никто не ожидал. Поэтому он жадно хватал всё, пока публика ещё была тёплой, а интерес живым. Он помнил: уже совсем скоро пройдёт новый сезон Блайнда, и людям станет не до них. Появятся новые звёзды, новые фавориты и новые хиты. А их отправят либо на пыльную полку, либо — что ещё хуже — обратно в мусорку. Туда, где так долго гнили его треки и откуда он их вытащил с таким скрипом. Марко боялся снова стать никем. Но ещё страшнее было то, что его вообще это страшило. Потому что он неумолимо терял тот первоначальный, истинный смысл, ради которого это всё затевалось. Музыку. Он стирал свою личность, перерисовывая её под чужие ожидания, стал хамелеоном: перекрашивал волосы, менял сценические костюмы, набивал и перекрывал татуировки, экспериментировал с жанрами. Пел, даже когда не было голоса, и бегал по сцене, пока организм не выдерживал и давай сбой в виде температуры и ломоты в конечностях. Перелёт — переезд — саундчек — выступление — переезд — перелёт. И так по кругу. День за днём, концерт за концертом. Одни и те же шутки, одни и те же заигрывания с публикой: то Марко в определённый, чётко выверенный момент подойдёт разлохматить косу Мартина, то сам брат на другой песне ткнёт ему в задницу барабанной палочкой. Одни и те же лица в первом ряду, машущие хорватским флагом независимо от того, в какой стране он находился. Крики припевов, подарки, летящие на сцену: то браслет из бисера, то плюшевая игрушка, то ободок с кошачьими ушками. Всё это смешивалось в тошнотворную карусель, которую он уже не мог остановить. Она кружилась и кружилась, а Марко давно потерял счёт времени, городам и перелётам. Он любил всё это. И он незаметно начинал это ненавидеть. И от этого было по-настоящему страшно. 

⊹⊹⊹

Йере дисквалифицировали на целый сезон. Это и неудивительно — хорошо, что не выгнали из клуба вообще, хотя могли бы. И где-то внутри Йере был уверен, что они должны были. Он хотел этого, ждал, чтобы у него было что-то, чтобы была определённость. Чтобы его не оставили болтаться вот так. Он вышел из кабинета заместителя с ощущением, что его не наказали, а отложили. Как тот самый заблёванный трофей, к которому больше не хотелось прикасаться. Йере шёл по коридору быстрым шагом, спотыкаясь на кривом кафеле и чуть ли не падая плашмя на пол.  Алекси говорил с ним так, будто он уже прошлое.  Не было ни злости, ни сожалений — ничего, только усталая вежливость, от которой хотелось выть и посылать. Чтобы Алекси увидел, заметил, чтобы врезал ему хорошенько, и мозги бы тогда встали на место.  Но тот не делал ничего сверх. Не орал и не лебезил. Не злился и не радовался. Не смотрел прямо и не отводил взгляд. Он всё это время был настолько ровным, что Йере почти не заметил, как прошёл весь этот разговор. Уловил, что отстраняют на сезон и наблюдают, а дальше… А дальше он почти бежал в бар, но споткнулся на плохо уложенной плитке. И почти увидел в этом знак.  Тогда Йере развернулся в раздевалку — он теперь не в составе вообще, но индивидуальные тренировки остались, а значит, нужно поддерживать форму. И он направился прямиком туда, чтобы показать, что не надо его списывать со счетов, добежал до двери и… заперто.  И в этом он снова увидел знак.  Для верности он подёргал ручку ещё несколько раз, но она продолжала ему не поддаваться. Йере упёрся лбом в холодный металл, просто чтобы почувствовать. По спине пробежали мурашки, и кожа по ощущением была настолько тонкой, что ему в ней было холодно. Хотелось сделать что-то: напиться, подраться, потренироваться — только ничего из этого ему в действительности не хотелось. Он просто не знал, чем ещё забить время, потому что наедине с собой находиться категорически не было желания.  Подумать только, Йере не знал, чем заняться. Столько времени вся его жизнь была подогнана под строгий режим, а сейчас он не понимал, кто он вне этого режима. Ничего не хотелось, только лечь прямо на этот грязный кафель. Йере и лёг, повинуясь этому странному порыву. Где-то вдали загудели трубы, послышались смазанные голоса — жизнь клуба шла своим чередом, но уже без него. Вспомнилось, как в детстве после падений он тоже так валялся на земле, выдыхая боль и злость сквозь зубы. Тогда он вставал, отряхивался и шёл бить сильнее. Сейчас вставать не хотелось. Хотелось, чтобы пол поглотил его окончательно. Вот он — его пьедестал. В какой момент своей жизни он повернул не туда и оказался в этой точке?  Но почему-то, лёжа посреди пустого коридора, ему на короткое мгновение померещилось чувство, что он на своём месте. Йере смотрел в потолок, и ему стало спокойнее. Сейчас он мог позволить себе просто смотреть, без какой-либо цели. И в этой бесцельности было что-то пугающее. Он думал, что без бесконечного шума и криков умрёт, исчезнет, что его просто не станет, если люди перестанут говорить про него. Но прошло время, а он был здесь. Скандалы утихли, его изолировали, а он не умер: пялил в потолок, пытаясь понять, чего ему хочется. Он жил в чужом голосе всю свою жизнь, пытаясь убежать от пустоты, а теперь остался в ней — и ему было страшно и спокойно от мысли, что, может быть, здесь, на холодном грязном кафеле, можно наконец услышать не кого-то, а себя. И почему в голове всплыло воспоминание, как Марко пел про пинг-понг на улице, потому что не мог не петь?

⊹⊹⊹

Чем стремительнее росло количество подписчиков, тем больше становилось комментариев. Если раньше Марко заходил туда, чтобы получить порцию мотивации, подтверждения того, что они всё делают правильно, то теперь только взрывал себе мозг и попусту злился.  anka_banka эта песня полный флоп BSLover Фу это что за попса????? Невозможно слушать darksoul69 Зачем Марко перекрасился в блонд? Ему вообще не идёт… _marko_lover ну почему опять фотки с ней, она же страшная🤬 я была бы лучше элизабеты💔 Хорошее мгновенно терялось в шуме, зато желчь с ядом так и мозолили глаза. Марко не знал, как отгородить себя от этого, поэтому смотрел и смотрел. Листал, впивался глазами в одну строчку, переключался на следующую, будто нарочно выдёргивая из потока самое болезненное. Злился, ругался себе под нос, нещадно блокировал. Но продолжал жадно впитывать каждую букву. catsvids у меня одной ощущение, что парни уже выдохлись? «Людей не обманешь», — промелькнуло в голове на секунду.  То ли это была правда, то ли просто нелепое совпадение, но Марко это замечал. Будто люди чувствовали его усталость и натужность, распознали фальшь и вот-вот его разоблачат. Что он пустышка, однодневка, артист одной песни и вовсе не тот хороший мальчик, за которого они все его принимали. И это бесило. Он расстраивался, но упорно продолжал улыбаться и прыгать ради публики. Но публике оказалось этого недостаточно. Публика кровожадно требовала большего, а Марко больше не понимал, чего именно они от него хотят. Голосов стало так много, что он разрывался в попытке угодить всем и окончательно не растерять своих слушателей. glusic.peter Согласен. Кажется им пора отдохнуть _hello_kitty00 почему опять так мало городов?😭 когда приедете в белград?? vukojebina Со своими тупыми видео выглядишь как клоун. Когда уже будет новая музыка? miss_juicy72 Марко, мы скучаем по влогам, когда новое видео? Поэтому каждый раз он выходил из комментариев с тяжестью на душе и тянущей болью в висках. Больших усилий ему стоило не ввязываться в дискуссии — иначе он рисковал разрушить вообще всё. Марко чувствовал, как теряет равновесие, но упорно вгрызался зубами в отвесный склон, лишь бы удержаться. Он осознавал, что падать будет больно. И если это произойдёт, то его размажет так, что обратно в человеческую форму он рискует не вернуться. В какие-то моменты становилось откровенно жутко.  Люди были везде. Они собрались вокруг Марко в кольцо, и с каждым днём оно сжималось всё плотнее. Люди лезли в душу, лезли за кулисы, лезли к родным и близким. Хотелось закрыть глаза и уши и закричать, чтобы люди отошли хотя бы на полшага назад. Нарочно отгородиться от них, выстроить невидимую стену — такую же, в которую ещё недавно сам влетел на полной скорости, будучи с другой стороны, и едва не расшибся, — чтобы лишний раз никто не пытался через неё перелезть.  Но люди лезли снова и снова, выбивали двери, карабкались в окна, высверливали отверстия в местах, где кладка была особенно слабой, и лезли-лезли-лезли.  Он листал ленту Твиттера, когда взгляд зацепился за знакомый силуэт на фотографии. Марко отмотал экран обратно к тому посту. Дождался, пока изображение прогрузится, и застыл на месте, чувствуя, как его пробирает скользкая, замогильная дрожь. Это была Бета. Обычная фотография, чуть смазанная. На ней она просто шла по парку недалеко от их дома. Фотографировавший явно был за её спиной. И подпись: смотрите, кого сегодня увидела в парке👀  подходить не стала, она выглядела какой-то уставшей, но теперь интересно, что на ней за кроссовки? кто знает, напишите плз в реплаях У Марко задрожали руки. Он вдруг отчётливо понял: Бета — не публичный человек. У неё, в отличие даже от него — хотя себя он явно не назвал бы примером для подражания, — нет ни малейшего иммунитета вот к этому, как бы она ни храбрилась. Нет привычки к чужим пристальным взглядам, к лишнему вниманию, к навыку жить с бесконечным ощущением, что ты под прицелом. Она просто шла. Просто гуляла, ни о чём не подозревая. А за ней следили. Да, сейчас это выглядело безобидно, но от этого было не менее жутко.  В тот вечер Марко впервые серьёзно задумался о переезде. Куда-нибудь подальше от города, где у него будет свой дом с большим участком, огороженным уже не метафорическим, а реальным забором. Таким, через который нельзя будет вот так просто перелезть.

⊹⊹⊹

Йере сидел в кресле, откинувшись спиной, и смотрел в окно. Не на улицу, а куда-то сквозь: мимо стекла, мимо улицы, мимо людей, мимо зданий. Глаза не цеплялись ни за что, будто перед его взглядом было так же странно пусто, как и в голове.  Рядом жевал Боян — хрустел своими листьями салата и выжидал. Ждал, скорее, ведь это Йере его позвал. Совершенно внепланово, кстати говоря, просто ноги снова привели его в Загреб. Странный город, удивительный: опутал его со всех сторон и не отпускал.  Звук хрустящего салата раздражал. — Пиво пойдём пить? — хитро спросил Боян, дожёвывая. — Ты мне должен, вообще-то. В этом сезоне тебя нет, так что ты автоматом проигрываешь.  Йере уважал его в данный момент как минимум за две вещи. Первая: он всё ещё чтил их традицию из года в год угощать выигравшего в баре. А вторая: он не стал обходить тему с дисквалификацией. Хоть кто-то с ним разговаривал об этом. И он кивнул ему. Только машинально, потому что мыслями он снова всё ещё лежал где-то на кафельном полу и пытался себя услышать. Именно тогда в голову пришла мысль, что стоило бы сходить к Джесси по поводу колена. Извиниться перед Эрикой. Перед Йоханнесом. Томи, Алекси. Съездить к Бояну. Позвонить Мар… Нет. Не сейчас. Хватит с бедного Марко, ещё одна такая встряска будет слишком.  А внутри всё равно поднималось что-то неприятное. Хотелось согласиться с Бояном — пойти, напиться пива, а потом заскочить куда-то дальше, — и он почти это сделал, но почему-то его остановил страх. Не тот, который говорил, что он снова сорвётся, а тот, который не позволял ему говорить. Который заглушал его собственный голос гулом трибун и орами тренеров.  Это так выбивало из колеи, что Йере мотнул головой и попросил минуту.  Он открыл рот и закрыл. Провёл языком по сухим губам. Сердце билось слишком громко, а воздух проходил сквозь лёгкие медленно. Йере вдруг ясно понял, что если он скажет это вслух, назад дороги не будет. Нельзя будет снова притвориться, что всё в порядке. Что он просто устал. Что это пройдёт и что он справится.  Не справится и не пройдёт. А всё равно слова не шли. В голове мелькнуло идиотское: если сейчас рассмеяться, всё можно будет отменить. Он не рассмеялся. С Марко было по-друго… — Слушай, мне… — начал он и замолчал. Вторая попытка: — Мне, бля-я-я-ять, — выдохнул он, злясь на себя снова и снова — Плохо? Что? Воды? Что с тобой? — Боян смотрел настороженно и паниковал больше него самого. Как ни странно, от этого стало спокойнее: не только Йере боялся собственных откровений. — Мне плохо, да, — сказал Йере на выдохе. Это оказалось легче, чем он думал, но не так, как когда он признался в этом Марко в их последнем разговоре. — Но не… не физически. Не телом, вот здесь, — он указал пальцем на висок.  Боян молча смотрел на него, не мигая и даже не дожёвывая свой салат: замер, как выдра с набитыми щеками, но смотрел так участливо, что Йере рассмеялся. Не от напряжения и не в попытке замять фразу, а потому что стало правда смешно от этого нелепого выражения лица.  — Пофему ты щас…— пытался произнести Боян, спешно проглатывая еду. Быстро-быстро клацал зубами, чтобы не забыть мысль. — Из-за дисквала?  — Не, это было… апогеем, — пожал плечами Йере. — Это, скорее знаешь, следствие, а не причина.  — Та-а-а-ак, — Боян отпил кофе, отодвигаясь дальше. Йере усмехнулся, понимая, почему они так сдружились: тот улавливал, что ему нужно, на каком-то запредельном интуитивном уровне. Йере боялся сближения дистанции — Боян отодвигался подальше, чтобы дать ему пространства. — Я не знаю, как сказать. Сложно объяснить, — он опустил голову, утыкаясь взглядом в стол.  Йере хотелось бы сказать ему больше, но всю эту чернь ни одним словом было не описать, тем более английским. Он бы рассказал ему: про ночи, про кошмары, про то, как его всё тянет и тянет в пропасть, и как ему сложно с этим бороться. Он не сказал. Но и не стал замалчивать. В конце концов, кому, как не Йере, знать, что нельзя после длительного перерыва жать сразу сотку от груди. Так и здесь — нужно начинать постепенно. Сначала хотя бы не молчать и не врать. Только это.  — Попробуй? — предложил Боян.  Йере снова тяжело выдохнул.  — Знаешь вот это чувство, когда чем больше получаешь, тем меньше у тебя остаётся? — спросил Йере с надеждой. Боян неопределённо помотал головой, показывая рукой «и да, и нет».  В глазах напротив мыслей не было, но он всё равно сказал: — Примерно понял, да. — Когда всё проваливается, как в бездну, в которой нет дна… — Бездна — без дна, буква… Йере захохотал. — Ты понял. Да. Я просто… хуй знает, что делать. Чем дальше — тем хуже, я просто вижу, как скатываюсь в замедленной съёмке, и ничего не могу с этим сделать. И другим не позволяю, потому что… потому что я не хочу, чтобы кто-то видел, что я не в порядке.  — И ты не… — Бояна прервал телефонный звонок, на что тот сделал виноватый взгляд. На экране высветилось «Варселона». — Прости, извини, сейчас, алло? — Привет, Аккордеон, — Йере приглушённо услышал из динамика женский голос, говорящий на каком-то славянском языке. Он не понял ничего, но, судя по закатанным глазам Бояна и лёгкой улыбке, это было что-то смешное.  — Тебе не надоело? — спросил тот со смешком на том же непонятном языке, делая звук чуть потише.  Они говорили и говорили, а Йере думал, что это было даже мило — болтать о какой-то чепухе. А может, и о чём-то важном, но Йере этого языка не знал, а потому и сказать не мог. Но, глядя на Бояна, ему тоже захотелось позвонить кому-то со славянским акцентом и говорить глупости, от которых этот кто-то будет закатывать глаза и улыбаться. Кому-то не Бояну и не его жене. Невесте? Жене… Нет. Йере забыл, кто она ему. Вроде бы он был на свадьбе, но в своём помутнении забыл, на чьей. — Всё, пока, — затараторил Боян и положил трубку. — Извини, про что мы? А, да. Что я сказать-то хотел… А! А что с тем парнем? Который музыкант? Йере дёрнулся. — А что он? Ничего. Его тоже оттолкнул подальше, чтобы не видел, — Боян сочувственно поджал губы. — Что я… что, ну, я не совсем… что не совсем мне нормально. И что со мной что-то не так. А то ушёл бы, а так я хоть как-то, знаешь, могу почувствовать себя в порядке. Боян долго молчал. Потом неловко положил руку ему на загривок и взъёрошил всю причёску. От которой, правда, было одно название, но Йере, вообще-то, экспериментировал с образом! — Братан, — покровительственно начал тот. — Ты его оттолкнул, чтобы он ушёл, потому что испугался, что он уйдёт?  Это действительно звучало как бред.  — Ну, — попытался ответить ему Йере. — Нет, ну, понимаешь, если бы он понял, что я на самом деле не такой… каким кажусь, он бы ушёл. А так… Как будто не меня попросили.  — Чел, ты не кажешься крутым, — засмеялся Боян, на что получил пинок по ноге под столом. — Ай! Ладно, я понял, понял, не дерись, а то ещё один годик без игр будешь сидеть.  Они помолчали какое-то время, после чего Боян снова заговорил:  — Ты знаешь, ты как вот эти люди, которые сами свой дом сжигают, потому что боятся, что однажды забудут выключить утюг и всё сгорит, — сказал тот с мягкой улыбкой. —  Ты не даёшь людям увидеть тебя настоящего — идиотского, даже ранимого, я хуй знает кого там, — потому что уверен: увидев это, они сбегут. И делаешь это первым. И знаешь, в чём шутка? Ты добиваешься ровно того результата, которого боялся. — Ты когда таким умным стал? — поддел его Йере. — Я пропил тот момент, когда ты получил степень по психологии? Кто ты и куда дел моего брата?  Тот засмеялся и чуть не подавился салатом. — Это жизнь, мне человечек под боком читает книги про шизофрению — у меня не было шансов, — Боян отпил кофе и посмотрел в окно. — А вообще, я тебе предлагаю не решать за людей, что им нужно, а что нет. Ты сам решил, что твоему Марко всё твоё говно не надо, и спрятался. Ну не надо было бы ему — ну и ладно, его проблемы. А так ты просто решил за него и расстроился, что ему этого не надо. Да, людям может не понравиться то, что у тебя внутри, но… но это их мнение? Тебя не делает это хуже?  Йере ему не ответил. — Что мне делать? — вместо этого спросил он тихо. — Полдела уже есть — ты перестал делать вид, что всё нормально и ничья помощь тебе не нужна, — ответил Боян. — Дай людям шанс самим выбрать, нужно им твоё «не в порядке» или нет. Да, кто-то реально отвалится. Ну и хер с ними. А кто-то, может, именно таким тебя и ждал. Тот же Марко. Ты его оттолкнул, потому что боялся, что он увидит тебя настоящего и уйдёт. А вдруг он бы увидел и остался? Вдруг ему вообще было поебать на твою крутость, и ему нужен был ты? Он встал, потянулся, хрустнул суставами. Йере тоже начал собираться: со стоном поднялся и схватил свой рюкзак, пока Боян продолжал бубнить, а заодно и расплачиваться по счёту: — Ходи на терапию, не прогуливай. Учись быть… собой? Как объяснить-то, типа, страшным, слабым, любым. Сначала просто перед самим собой, потом перед другими. По кускам себя собери. Это дольше, чем просто всех отшить, зато в конце будет не пустота, а люди, которым ты реально нужен. Ты понял, да? Йере заторможено кивнул, не поднимая глаз. — А сейчас — пиво. Тебе пить могу не давать, но сам с радостью нажрусь за твой счёт. Как раз и подумаем, что тебе делать. А, и нам нужно какую-то шляпу забрать, а то Варрометр меня убьёт.

⊹⊹⊹

— Блять, да вы издеваетесь?! Марко брёл в студию, когда Ведран скинул ему ссылку на статью. Очередная желтуха, которая то и дело совала свой нос в чужое грязное бельё, чтобы вывесить его на всеобщее обозрение. Благодаря своей репутации, Марко обычно был там редким гостем, а когда случайно попадал — инфоповод оказывался настолько скучным, что не вызывал почти никакой реакции. Подобные медиа такое жутко не любили, поэтому быстро оставляли его в покое. Но в этот раз почему-то всё было пошло совсем по иному сценарию.  «Марко Пуришич встал на сторону абьюзера?» Даже звучало нелепо. Казалось, его поклонники должны были прекрасно его знать и не придавать этому значения. Но что-то заставило их поверить. И это было мерзко. Нелепо, унизительно и так тупо — он даже подумать не мог, куда это всё выльется.  Он просто поставил лайк. Не комментарий под постом, не какое-то спорное высказывание в интервью — один чёртов лайк. Это был коллега по сцене, с которым они пересекались пару раз на летних фестивалях, выступая друг за другом или где-то рядом. Их не связывало ничего, кроме обычного «привет-пока» и обмена парой дежурных фраз о качестве звука. Да и сам пост был абсолютно нейтральным: просто чёрно-белое фото с выступления. Марко лайкнул, не задумываясь. А сейчас это грозило обернуться катастрофой. «Марко поддержал отменённого артиста?» «Лайк, который говорит громче слов» «Фанаты разочарованы: Марко Пуришич встал на сторону Марко Бошняка»  Скриншот, на котором его лайк аккуратно обведён красным кружком. Ладони вспотели, телефон едва не выскользнул, и Марко с силой стиснул его, впервые ощутив желание раскрошить об асфальт к чертям собачьим. Он влетел в студию злобной фурией, и все разом кинулись искать первопричину. Оказалось, что пару недель назад Бошняка начали массово отменять: всплыли какие-то старые обвинения от его бойфренда, мутные истории десятилетней давности, вырванные из контекста переписки, чьи-то путанные показания без имён и каких-либо весомых доказательств. Но, как и всегда в подобных случаях, интернет уже кипел.  Тот самый чёрно-белый пост был чужим ответом на происходящее, но общественность он не устроил. А Марко даже не прочитал подпись. Поэтому следом в этот кипяток швырнули его самого. За компанию. И теперь он беспомощно плескался в нём, не успевая чистить комментарии: если ты поддерживаешь его, значит, поддерживаешь всё это  разочарование года… я думала, ты другой снимай маску, Марко, а то, кажется, она на тебя налипла Гневные тирады бесконечной чехардой перекрывали друг друга, стирая имена, аватарки и личности писавших. Это была настоящая анонимная травля. За то, чего он даже не совершал. От него требовали объяснений своей позиции, спрашивали, почему он молчит, бесконечно отмечали под чужими постами на тему того конфликта. Конфликта, который не имел к нему вообще никакого отношения. Никакой позиции у него тем более не было. Но ему больше нельзя было быть неосторожным или невнимательным. Точно не в том мире, где лайк считался публичным заявлением, а молчание — позицией. — Я просто лайкнул сраный пост, — без приветствий тихо сказал он, больше себе, чем Бете, когда та всё-таки с четвёртого раза до него дозвонилась. — Это не повод сбрасывать звонки, — огрызнулась она. — Я тут, вообще-то, тоже с ума схожу! Не ты один в этом дерьме оказался. Марко поморщился, но ничего больше из себя выдавить не смог. Бета тем временем немного смягчилась: — Я понимаю, что это тяжело, но, ради всего святого, прекрати впадать в истерику. Ведран что-нибудь придумает. А они скоро забудут, я уверена. И они действительно забыли. Не сразу, но через пару недель — да. Выкинули этот протухший инфоповод и переключились на парочку других, свежих и мясистых. Вот только Марко этого забыть уже не смог.

⊹⊹⊹

Он устал. Так смертельно устал — а ещё, кажется, на последнем концерте всё-таки подвернул ногу, — что сил не осталось совершенно ни на что. Он был пуст. Он злился. Он хотел домой. В горячий душ и под одеяло. Он просто хотел, чёрт возьми, хоть немного отдохнуть. Поесть, посмотреть какой-нибудь дурацкий фильм. Что угодно, лишь бы хоть ненадолго перестать держать лицо. — Простите, можно фото? — Нет, — грубо отрезал он, даже не удостоив голос вниманием. Домой. Скорее домой. — Что вообще за сраная привычка лезть к людям, когда они просто пытаются жить свою гребучую жизнь?! Отойдя на несколько метров, Марко всё же немного замедлился и обернулся. Какая-то девчонка со слезами на глазах так и осталась стоять в оцепенении на том же месте. Рука с зажатой в ней открыткой с его лицом безжизненно опустилась вдоль тела. Кажется, он только что разбил сердце бедному ребёнку. Возможно, даже нанёс какую-нибудь травму. Но он ничего по этому поводу не почувствовал. Только ускорил шаг, накинув на голову капюшон. Больше хорошим он быть не хотел. Ему не давали прохода, за ним и его близкими следили, его готовы были окунуть в грязь при первом удобном случае. Казалось, ещё немного, и он действительно слетит с катушек.  «Не бойся не отвечать фанатам взаимностью. Ты никому не обязан быть всегда открытым.» После того единственного ночного разговора этот голос снова зазвучал в голове на полную громкость. Со всеми акцентами и полутонами.  Картина, как Йере с трудом натягивал на себя совершенно пластиковое выражение лица перед болельщиками и как сдувался сразу, стоило им пропасть из поля зрения, заиграла новыми красками. И появлялась перед глазами всё чаще и чаще. Теперь он не только сочувствовал ему, но смог сполна ощутить это на своей шкуре.  Кажется, именно в этот момент Марко наконец понял, что имел в виду Йере, когда говорил про пресловутую чёрную дыру. Не столько понял, сколько прочувствовал: как внутри разверзлась огромная прожорливая пустота, которая поглощала в себя всё хорошее, что его окружало, не оставляя после себя ничего. Ни ему самому, ни всем, кто оказывался рядом. Она не создавала — она разрушала. И это стало его персональным кошмаром.

⊹⊹⊹

Не то чтобы Йере раньше об этом никогда не подозревал, но сегодня всю тренировку он думал, что он невыносимый. Именно сейчас, оставшись наедине с собой, он понял, какие на самом деле терпеливые люди его окружали. Окружают. Окружали.  Конкретно сейчас он был один. И как же он сам себе надоел — кто бы знал. Хотя, это знали все, кроме него. И Йере бежал на коньках вверх по наклону изо всех сил, пока желудок не скрутило, а во рту не появился кислый привкус. Пока его снова не вырвало, и он не сидел ещё полчаса над мусорным ведром. Почему-то ему всегда было проще заменить свои внутренние переживания телесным страданием. Наполнить свою голову болью в мышцах, звуком коньков, криками, синяками на теле. Кажется, он пытался себя убить. Кажется, он по-другому и не умел.  Но его это не остановило — только подстегнуло бежать вперёд, и в момент, когда Йере оступился, верёвка подхватила его. Дёрнула назад, оставив висеть в воздухе. И всё с телом было в порядке, а вот с головой — нет. Поэтому Йере снова и снова на себя матерился, вспоминая Алекси и этого чёртового менеджера, которые говорили ему, что его отстраняют. Мерзкими, холодным голосами. И дело было не в самом факте — да, это было справедливо, — дело было в том, как они на него тогда смотрели. Как на доломанный, разбитый дефект. И даже в мыслях не было противоречий от этой тавтологии: это была калечность в кубе, которую они всю выплеснули на него, оставив вариться в этом в одиночку.  Теперь — в одиночку. Йере всегда знал, что мог рассчитывать на Эрику. Знал, что она будет рядом, что спасёт его, поможет, и так оно и было: она помогла ему поговорить с Джесси про колено, организовала регулярные встречи с психотерапевтом, разобралась в его квартире, чтобы та перестала быть похожей на бомжатник. Но сама не вернулась. Как ушла от него тогда, в баре, вся в слезах, так и не пришла больше. Да, не нарушила обещаний, но во всём этом её больше не было. Или была, но теперь просто как Эрика Викман, а не как его подруга.  И это… это было больно. Поэтому он снова и снова вставал на наклонный лёд, представляя, как Эрика снова и снова уходит, а он безрезультатно пытается её догнать.  Чёрт возьми, это будто очередной сюжет его постоянного кошмара.  Сначала Йере попробовал извиниться: — Эрика, — начал он с неожиданной для себя стыдливостью, когда она стояла в очереди за своим привычным американо.  Она развернулась и вроде вцепилась взглядом, как обычно, но будто бы смотрела не в глаза. Это было странно — Эрика точно смотрела прямо в них, но взгляд ощущался размытым, расплывчатым.  — Я… слушай, я хотел извиниться, — выдохнув, сказал Йере, перестав лепить из себя мямляющую пятилетку. — Я уёбок и гондон, не стою даже этих обзывательств, и уж тем более не этим ртом произносить извинения, но… Прости. Я правда… Был не в порядке. Это не оправдание моего поведения, но это всё, что у меня есть. Прости. Йере ждал, что Эрика его оскорбит. Хотел этого, воображал. Или что она агрессивно на него зашипит, вцепившись в плечо и утаскивая куда-то в угол, чтобы высказать криком всё, что она про него думала. Йере уже почти ощущал следы её длинных ногтей на своём предплечье, боль в ушах от громкости голоса и жгучий презрительный взгляд. Но она продолжала расфокусировано смотреть ему в глаза.  В её живых, говорящих глазах сейчас не было ровным счётом ничего. Будто перед ней тоже никого не было. — Окей, — сказала она, уходя со своим стаканчиком. Йере остался нелепо стоять возле кассы, обескуражено смотря ей вслед.  И он бы продолжил так стоять, если бы не бедный бариста, которому надоело улыбаться и спрашивать о пожеланиях в спину.  В следующий раз он позвонил ей ближе к ночи. Эрика взяла трубку только с третьего раза. — Да, что? — и в этом вопросе действительно слышался только вопрос. Ни злости, ни усталости, ни улыбки — ни-че-го.  — Спишь? — спросил Йере невпопад. Ему хотелось услышать «привет, дорогой», «отвали», «что случилось?» или хотя бы «ты что, снова пьёшь?», но этого не было. Был просто набор слов, которые проходят дети и люди, пытающиеся выучить другой язык. Что-то такое базовое и до того обезличенное, что Йере было бы проще пообщаться с совой из Дуолинго, чем с его подругой.  — Занята. Что хотел? — в голосе Эрики не было даже напускной скуки.  — Я… — он снова не находил слов. — Ты… злишься? — Нет, — ответила она. — У тебя что-то ещё? — Да нет, просто… — в трубке послышались гудки.  На третий раз он отправлял ей в кабинет её любимые цветы, торт и кофе прямо к столу. Сначала казалось, что он всё это обнаружит в мусорке, но нет — всё использовалось по назначению и даже было принято с благодарностью, но… Но между ними всё ещё была бетонная стена, возле которой увядшие букеты складывались в венки.  А потом Йере не выдержал: напился у себя дома и приехал к Эрике под дверь. Ему было плохо, а выразить это было нечем — поэтому он зарыдал возле чужой двери, по ощущениям, не слезами, а коктейлем, и тогда — на одно мгновение! — ему показалось, что глаза Эрики на нём сфокусировались.  Жаль, что это предназначалось для пьяного, разрушенного Йере, которого уложили в кровать, а не для трезвого и злого. Где-то во всём этом закрадывалось какое-то подозрение, какая-то мысль — но уловить её было невозможно.  И всякий раз, когда он пытался к ней приблизиться — Эрика делала всё, что было нужно, и уходила. Отвела к Джесси. Уложила спать. Записала к психотерапевту.  А сама ушла. Как и Марко. И Йере почти дёрнулся побежать быстрее, лишь бы не думать об этом, но вместо этого замедлился. До тех пор, пока не остановился вовсе. В голове была целая толпа: Эрика, Алекси, отец, Марко, Йоханнес, Томи… Их всех хотелось разогнать, наорать, чтобы разбежались, но крики не помогали, а по движущейся дорожке далеко не убежишь, поэтому Йере встал. И стоял, тупо уставившись в стену перед собой. Это было мучительнее, чем снова напиться и кого-то ударить. Чем снова выиграть кубок. Чем снова прилететь к Марко, как тогда.  Йере постарался посмотреть на пять цветов вокруг себя. Потрогать четыре вещи. Услышать три звука. Найти два запаха. Попить воды. Он чувствовал, как воздух входил в лёгкие, как раскрывалась и двигалась грудная клетка, а мир не рушился. Боль никуда не делась. Пустота тоже. И Йере тоже всё ещё был здесь.  Поэтому он выдержал минуту, а потом ещё и ещё. И ему всё ещё было больно, внутри всё ещё было пусто, но он всё так же был здесь. Со своим разбитым сердцем, одиночеством и огромным желанием разрушить всё вокруг и внутри себя. Но здесь. И кажется, что он слышал свой испуганный голос изнутри.

⊹⊹⊹

— Эй, — тихий оклик заставил Марко вздрогнуть. Надо же, оказывается, последние несколько минут он просто залипал сквозь экран. Даже не заметил этого. — Ты ещё долго тут? Я тебя заждалась. Марко обернулся. В дверном проёме стояла Бета, туго затягивая пояс халата. Она смотрела обеспокоенно и как-то… замучено. Марко тяжело вздохнул и опустил взгляд. — Да, я скоро приду, мне тут буквально… — начал бормотать он, но запнулся, — буквально минут десять осталось, — кисло улыбнулся и поджал губы. — Пару правок внести, и прибегу. Бета скрестила руки на груди и скептически приподняла бровь. — Ты мне уже говорил это почти полчаса назад, а до этого ещё час назад, а до этого… — она выдержала паузу. — Если ты не хочешь секса — так и скажи. Я тогда залезу в пижаму и лягу, а не буду ждать, пока ты закончишь двигать свои сраные пиксели. — Я хочу, — протянул Марко неуверенно. Он почувствовал, как нога непроизвольно начала дёргаться, а во рту пересохло. Они ссорились редко, поэтому каждое её резкое слово прилетало уж больно хлёсткой пощёчиной. — Ты сам себе-то хоть веришь? — Бета тяжело вздохнула. Прошла вглубь кабинета и присела на пуфик. — Я же вижу, что с тобой что-то происходит. Точнее, я понимаю, что, но… Ты упорно молчишь. Улыбаешься, делаешь вид, что всё в порядке.  — Всё и правда… — «в порядке», хотел возразить он, но вовремя заткнул себя. Бета знала его слишком хорошо, а лжецом он всегда был паршивым. — Прости. Просто тур, ты же знаешь. — Конечно, чёрт возьми, я знаю про тур, — отчеканила она. Её глаза обеспокоенно бегали по его лицу, а пальцы машинально сминали завязки пояса. — Но я знаю и тебя. И раньше ты всё равно был рядом, даже когда валился с ног от усталости. А сейчас… Бета опустила печальный взгляд на свои ладони, и у Марко болезненно сжалось сердце. Он так хотел ответить ей что-нибудь успокаивающее, правильное, то, что она хотела бы услышать: что это всё ненадолго, что ему просто нужно немного прийти в себя, и всё обязательно станет как раньше. Но язык не поворачивался. Потому что он не хотел множить недомолвки и враньё. Их и так накопилось столько, что они успели скататься в плотный ком и теперь налипли на него так, что без последствий уже не счистить. Намертво. Потому что он не понимал, что с ним на самом деле происходит и как долго этот кошмар будет продолжаться. Зато твёрдо осознавал другое: как раньше уже не будет. Казалось, он никогда не сбросит с себя бремя приклеившегося уродливой маской образа и груз чужих ожиданий. Марко чертовски сильно хотелось побыть одному, вдали вообще от всех. Даже от Беты. Не ловить на себе чужие взгляды, не ощущать себя ни перед кем должным, не улыбаться, когда уголки губ упрямо тянулись вниз и казались неподъёмными. Он просто хотел, чтобы его не трогали, оставили в покое и дали наконец привести мысли с чувствами в порядок. Но он не мог себе этого позволить, даже дома. Особенно дома. Он сглотнул. Помолчал. Надеялся, что Бета скажет ещё что-нибудь, и ему не придётся оправдываться. Она же всегда его понимала. Иногда даже без слов. Видела, как ему тяжело, поддерживала и практически никогда не упрекала. Но даже её железного терпения не хватило — его поведение пошло по нему грязной ржавчиной. — Пожалуйста, давай не сейчас, — в итоге устало попросил он. — Я правда не хочу с тобой ссориться. Мне и так… непросто. — Зато мне охренеть как легко! — неожиданно прикрикнула она. Марко вскинул на неё затравленный взгляд.  Бета поймала его своим, тяжёлым, пробивающим насквозь. Стало не по себе: ему казалось, что она буквально могла прочитать, о чём он думал в этот момент. Не только в него — последние пару месяцев. Он попытался сглотнуть, но лишь зря напряг горло, настолько там было сухо. Она всё так же смотрела. Ждала. Но снова ничего путного от него не дождалась, поэтому, отдышавшись, продолжила чуть ровнее:  — Я и не пытаюсь специально ссориться, Марко, — теперь она звучала надломлено. — Я хочу понять, что происходит. Потому что в последнее время мне слишком часто кажется, что ты намеренно от меня отдаляешься. От всех нас, но от меня особенно. Ты почти не смотришь на меня. Лишний раз стараешься не прикасаться. Сидишь до ночи в телефоне или за компом под видом важных дел. Я никогда не лезла без спросу в твою работу. Но сейчас это касается меня. Нас. И я тоже устала. Поэтому будь так добр, объясни, что, чёрт возьми, происходит. Марко почувствовал, как внутри всё сжимается. Он хотел сказать, что дело не в ней. Что она ни в чём не виновата. Что он просто перегружен, потерян, напуган. Не знает, что делать с этой дурацкой славой, которая на него вдруг свалилась. Что ему страшно за неё саму — он так и не рассказал ей про ту фотографию, не хотел пугать. Но он снова промолчал. А Бета продолжала смотреть. — Я стараюсь, — вместо этого тихо произнёс он после затянувшейся паузы. — Правда стараюсь. Но меня не хватает на всё. Давай мы докатаем этот тур и потом поговорим? Кажется, Ведран был прав — мне нужен отпуск. Съездим куда-нибудь, развеемся, м? Марко говорил это и сам себе не верил. На языке осел горький привкус чего-то, название чему он прекрасно знал, но упорно игнорировал. Бета смотрела на него долго. Слишком долго. Потом вздохнула и поднялась на ноги. — Я пойду спать, — в итоге сухо сказала она, так и не ответив на его слова. — Если захочешь — приходи. — Хорошо, — Марко кивнул, едва сдержав облегчённый выдох. Разговор откладывался. Она ушла. А он заранее знал, что не придёт. По крайней мере до тех пор, пока она не уснёт. А потом снова крадучись проберётся в спальню, бесшумно ляжет на самый край кровати, даже не скинув футболку, и отвернётся. Марко всё прекрасно понимал, но катастрофически не знал, что с этим делать. Он цеплялся за надежду, что это правда пройдёт, стоит ему немного перевести дух. Что всё как-нибудь само собой восстановится и придёт в норму. Но правда заключалась в том, что это всё было ужасным самообманом. С самого начала. Он знал это, но всё равно упрямо верил, что сможет себя починить. Чуть позже. Поэтому каждый вечер он просто терпеливо ждал, когда она уснёт.

⊹⊹⊹

Почему Йере выбрал Прагу, он не знал. Мог бы прилететь в Таллин или соседнее Осло — Марко не делал Хельсинки городом в туре, очевидно, — это вышло бы и проще, и дешевле, и быстрее. Но ему хотелось уехать подальше от дома, а Загреб перестал быть гостеприимным. Или сам он был плохим гостем для этого города? В любом случае, рад ему там был только Боян и, может, случайные кошки, которым он чесал подбородки.  Концерт должен был пройти в местном клубе, где был танцпол, второй этаж и отдельные огороженные столики, гордо именуемые вип-местами. Поэтому он не торопился: перескакивал через подсыхающие лужи, вытирал об бордюр налипшую грязь и просто дышал, пытаясь собраться с мыслями.  Подумать только, Йере не видел Марко уже два года, а всё ещё вспоминал.  Так довспоминался, что купил билет в эту пародию на вип-место, лишь бы воскресить в памяти его образ. Как тот пел на площади вместе с братом — с Мартином, — как пел в ресторане, как пел у себя дома. Даже как на Блайнде, пусть и с закрытым лицом, но всё же.  Последнее время он часто вспоминал — даже представлял больше, — как Марко, сидя на пуфике возле кровати, поёт ему «Осень», а Йере спокойно засыпает без кошмаров и нервных вздрагиваний. Жаль только, что тот её так и не выпустил — оставил себе, видимо, решив не показывать больше никому. Поэтому он почти каждый вечер включал себе «Море», чтобы уснуть, представляя, как лежит на золотом песке в золотой час.  Он поднялся на второй этаж за свой столик, когда разогревочная группа всё ещё пела, хотя Йере думал, что это будет ненадолго. Но они всё не уходили. Ни спустя пять минут, ни спустя десять. Случилось это только через полчаса, когда нервы Йере были уже до того истощены, что даже на струны нельзя было использовать — порвались бы от одного касания. Йере дёргал ногой под столом, барабанил пальцами по поверхности и постоянно озирался, будто Марко должен был выскочить не на сцену, а позади него. Но нет: там был только серьёзный охранник, готовый драться с девушками, лишь бы не подпустить их ни на метр ближе к столику.  Нетерпеливая, нервная улыбка сама появилась на лице, когда зазвучал проигрыш и под него вышел Мартин, сооружая вокруг себя крепость из инструментов. Зал встретил его таким же беспокойным криком, какой сидел внутри самого Йере, но который он не мог выпустить. А когда выбежал Марко, не сдержался: звучно выдохнул, маскируя это под кашель. И от кого он сейчас прятался?  Он выглядывал из-под балконных перил, пытаясь прикинуть, насколько его вообще можно было заметить. Можно, но если сдвинуться поглубже в темноту, то нужно специально сосредоточить внимание, а Марко — Йере был уверен — этого делать не стал бы.  Крик вокруг всё ещё не стихал — приветствовал Марко, заглушая собой песню. Йере смотрел на него будто впервые, тот стал совсем другим: с дерзкой светлой стрижкой вместо чёрных отросших волос, не такой скованный и дёрганый, как раньше, но всё такой же знакомый. Настолько, что Йере практически видел Загребскую площадь почти четырёхлетней давности, голубей возле фонтана и ещё коротко стриженного Мартина.  И Йере улыбался, пытаясь даже эту улыбку сдержать, чтобы она не светила на весь зал. У Марко получилось. И у Мартина тоже. Они уже не пели голубям, они пели для многосотенной толпы, которая возвращала им их же песни своими нестройными криками. В горле стрельнула резкая боль. Ему хотелось то ли им подпеть, то ли выйти в туалет, то ли покурить. Йере тяжело сглотнул.  Всё, что Марко ему пел, показывал, рассказывал и говорил, теперь принадлежало им, другим людям. Людям, которые подпевали ему, в отличие от Йере, которые тянулись к нему и которые готовы были отдать ему своё сердце без оглядки. А Марко отдавал им своё. Йере их ненавидел. Эту танцующую фан-группу внизу, подвывающую компанию подружек сбоку, всех зрителей Блайнда и каждого, кто хоть раз слышал хотя бы одну песню Марко. Тот пел им, смотрел на них, отдавал им то, что раньше показывал только Йере.  А сам Йере так не мог. Он мог отдать Марко только своё тело. Это было легко и совсем дёшево, всё так просто и честно: ты — мне, а я — тебе. Его тело не стоило ничего, за все эти годы его не жалко было разбить, сломать, использовать и разрушить. Йере был уверен, что это и есть настоящая близость. Тепло, чужие руки, поцелуи. А Марко этого было не нужно — ему нужен был только сам Йере. И это оказалось слишком дорого отдавать. Не жалко даже, а страшно.  Зато его Э-ли-за-бе-та была смелой. Честной, даже яростной в своём творчестве. Марко с ней вырос так, как не смог бы ни с кем, и Йере пытался её за это ненавидеть. Вызывал в себе злость, намеренно поносил её со всех сторон, но всякий раз, когда он произносил в мыслях оскорбления, она смотрела на него из прошлого, из той инстаграмной фотографии, и… И Йере не мог. Просто встряхивал головой в попытке смахнуть с себя чужой непрошеный образ. Справа снова взвизгнули. Йере перевёл туда взгляд: фанаты кричали, и кричали, и кричали, а Марко им пел, и пел, и пел, и это превратилось в зацикленный бесконечный страшный сон, где в водовороте звуков и эмоций Йере больше не было места. Теперь он стал для Марко просто таким же лицом в толпе. Не ближе, чем все эти люди, которые не знали, что разбитые сердца можно вылечить двумя шариками мороженого с шоколадной крошкой. И что ещё хуже: они чувствовали к Марко всё то же, что и сам Йере.  Они пели хором «Блади», сотнями голосов, почти в унисон, и Йере чуть ли не упал на своём стуле. Поёжился, обхватывая себя руками, и хотя это красивая песня — сейчас она была жуткой. Эти люди уже забрали у него Марко, забрали его голос, его песни, но теперь они пели, что их руки в крови от его ран и от его тела, а Йере почти ощутил себя расчленённым, поделённым, и ему хотелось сбежать.  Или забрать от них Марко. Его будто рвали на части сотни тянущихся к нему рук, а он с радостью бы им бросился. Но всё же: Марко вырос. А Йере так и не научился делиться и поэтому потерял его целиком. Зато благодаря этому Марко стал наконец тем, кем мечтал быть — Йере нужно было только уйти.  Их дважды звали на бис. Дважды они на это велись и дважды у Йере кололо в сердце, когда Марко возвращался на сцену. Она так ему шла, с ума сойти можно. Он улыбался в свете софитов, откидывал рукой взмокшие пряди, кланялся: такой искренний, такой живой, такой уставший.  А ещё всякий раз Йере ждал, что Марко споёт «Осень», но сначала это была какая-то З-з-з-з-зоря, а потом — «Море». Спасибо, конечно, что Йере услышал это вживую, но перед сном он всё ещё будет лежать на песке под солнцем, а Марко будет расслабленно проигрывать аккорды на акустике, изредка перебиваемый шумом прибоя. Других вариантов нет.  Марко уже ушёл со сцены, а Йере хотелось догнать его: схватить за плечо, развернуть, увидеть ошарашенный взгляд. Нарваться на очередную взбучку или грубость, чтобы тот посмотрел на него, отделил от толпы обожающих фанатов. И Йере, смеясь, пошёл бы к нему навстречу. Хотелось бы, чтобы Марко разозлился. Чтобы прижал к стенке так, что воздух выбило бы из лёгких. Чтобы избил подушкой, говоря о том, как его ненавидит. Чтобы взял его где-нибудь в глубине этого клуба: за сценой, в подсобке или прямо на этом столе за спиной у охранника. Так, чтобы опять было тяжело сидеть, чтобы кожа горела, чтобы Йере утром надавливал на синяки. Чтобы Марко видел перед собой только его. Чтобы он забыл про всех этих людей. Чтобы Йере снова было легко, но… Но он даже не встал со стула. Народ расходился, свет постепенно затухал, а охранник обращался к нему, чтобы он тоже ушёл. Йере почти попытался вернуть себе Марко на одну ночь, но вместо этого просто продолжал сидеть, нервно дёргая ногой и бегая взглядом по сцене, будто Марко спрятался в темноте кулис.  А больше всего ему хотелось, чтобы Марко хотя бы раз снова спел ему «Осень». 

⊹⊹⊹

Марко брёл по незнакомым улочкам Праги, нарочно отдаляясь от центра. Вечер выдался тёплым — эта весна благоволила им почти весь тур, обрушившись дождём всего в двух городах. Жаль, что Марко от этого не становилось ни капельки легче. Этот концерт, как и предыдущий, как и тот, что был до него, прошёл мимо: он был на сцене, пел, играл на гитаре, общался с залом, вот только по ощущениям его там уже не было. Гул толпы, ритм ударных и собственный отчаянный скрим — он находился в эпицентре, но больше ничего не слышал. А хотелось прокричаться так, чтобы стало слышно хоть что-нибудь. Чтобы до хрипоты в горле и сведённых лёгких. Но — ничего. В этих звуках больше не было творчества, лишь пустое сотрясание воздуха. Он слишком хорошо помнил это состояние и до последнего надеялся, что больше никогда к нему не вернётся. Но оно вернулось само, заставляя его личную музыку заглохнуть. А с ним — апатия.   Кажется, те самые пресловутые дополнительные шесть городов всё-таки и правда оказались лишними. Но Ведрану Марко в этом признаваться ни за что не собирался. А ведь этот концерт был даже не последним — впереди их ждало ещё четыре.  — Поезжайте в отель, я хочу прогуляться, — выдавил он из себя, когда гомон толпы стих, а всё оборудование было аккуратно сложено по ящикам. Мартин одарил его тем самым странным взглядом, которым всё чаще смотрел в последнее время, но у Марко не осталось сил его расшифровывать. Он просто не мог сейчас оказаться с братом в номере один на один. Тот явно о чём-то догадывался, а Марко был не готов к очередному дотошному разговору, особенно к вопросам, под градом которых он снова почувствует себя непробиваемым придурком. Он правда им был, но вновь испытывать это чувство не хотелось. Поэтому Марко легко бросил напоследок: — Просто прогуляться. Недолго, — и вышел через служебный вход, плотно закутавшись в кепку, капюшон и очки. Он действительно просто гулял. Без конечного пункта, без маршрута, без цели по количеству шагов. Марко убрал телефон в карман и принципиально не доставал его, не сверялся с навигатором, не проверял время, игнорировал уведомления. Просто брёл куда-то. Резко менял направление, если видел вдалеке силуэты людей, сворачивал в самые тёмные, непримечательные переулки. Ему хотелось в них раствориться, чтобы вместе с ним растворилось и это скребущееся внутри ничего. Через три недели стартует новый сезон Блайнда, и Марко уже внутренне смирился с неизбежностью этого события. Но каждый концерт весеннего тура намеренно будто бы прощался с толпой. С его аудиторией, которая неумолимо от него сбежит. И тогда останется только он, голая сцена и пустой зал, из которого на него будут смотреть только скучающие бармены и охранники. Зато он наконец-то сможет отдохнуть. Наверное. Он шёл, уже не понимая, в какой стороне находился отель. Просто шёл-шёл-шёл, пока икры не начали гореть, а новые мартинсы — безжалостно натирать пятку.  Только тогда он позволил себе притормозить и оглядеться. С удивлением Марко понял, что оказался в типичном жилом квартале. На него смотрел унылый в своей обыденности семиэтажный дом. На его балконах то тут, то там было развешено бельё, которое мерно, абсолютно бесшумно покачивалось на верёвках. Через узкую одностороннюю дорогу тянулся зелёный пустырь, а за ним — череда ещё более безликих панелек, которые в тусклом свете фонарей навевали почти физическую тоску. Было так тихо, что на секунду Марко показалось, что он оглох. Не в силах сделать больше ни шага, он скинул с плеч джинсовку, постелил её и рухнул прямо так — на едва пробившуюся сквозь землю влажную траву. Ни скамеек, ни детских площадок искать уже не хотелось. Марко откинулся на спину и уставился в небо: звёзд не было видно из-за уличного освещения, зато плотные облака, подсвеченные фонарями, бежали слишком быстро. Как только что пытался убежать куда-то сам Марко. Но сейчас — нет. Сейчас он провожал их глазами и ни о чём не думал.  Только о том, что он больше не слышит свою музыку. Телефон в кармане подал признаки жизни, но доставать его не хотелось: наверняка или Ведран, или Мартин, или Элизабета. Марко едва заметно поморщился. Ни с кем сейчас говорить не хотелось, тем более отвечать на вопросы о собственном состоянии и странном поведении. Он и так понимал, что слишком много на себя взвалил, но сейчас ворох обязательств не позволял взять и всё отменить. Он не мог подвести людей. Хотел бы — но не мог. Короткая вибрация дала о себе знать ещё раз. Марко тяжело вздохнул, сел и всё-таки вытащил телефон из кармана. Jere Pöyhönen опубликовал(-а) новую историю Марко и сам не смог бы сказать, когда именно это снова началось. Просто в какой-то момент уведомления о новых постах и историях вернулись, а он опять стал следить за чужой жизнью. Возможно, сказался тот ночной разговор, возможно, те пугающие события, которые им предшествовали. Во всяком случае, Марко пытался убедить себя, что ему просто так будет спокойнее — если он будет знать, что происходит с Йере.  Он видел, как тот медленно, но верно возвращался в публичное поле после того, как скандал вокруг пьяной драки постепенно поутих и практически сошёл на нет. Как делал робкие выходы в соцсети, вновь и вновь натыкаясь на волну осуждения. Марко тогда злился на каждый агрессивный комментарий и на всякий случай блокировал их авторов. Он наблюдал, как Йере возобновил индивидуальные тренировки, как репостил посты о пристройстве котов из своего приюта и как крупица за крупицей в его взгляде снова начинало поблёскивать что-то живое, тёплое, робко горящее.  Тот нюанс, что от каждого нового подобного поста где-то глубоко внутри что-то глупо трепыхалось, Марко старательно игнорировал. Они теперь были друг другу никем — пусть так и остаётся. Но он искренне восхищался чужой стойкостью и тем непростым путём, который Йере прошёл. Да, впереди предстояло преодолеть ещё немало, но это уже разительно контрастировало с тем человеком, которого Марко видел вживую в последний раз. Он нажал на уведомление — это оказалась ссылка на Ютуб. Марко открыл её, не раздумывая ни секунды. Там его встретило видео продолжительностью почти полтора часа. Название, впрочем, совершенно ни о чём не говорило: «Jere Pöyhönen: ensimmäinen haastattelu uratauon jälkeen»  Воспроизведение сразу началось автоматически, и Марко от неожиданно громкого звука чуть не выронил телефон. Разумеется, всё было на финском, кто бы сомневался. Практически ни на что не надеясь, Марко полез в настройки, но случилось чудо: у видео были английские субтитры. Он тут же выбрал их и заодно проверил, чтобы качество стояло самое высокое, а скорость — стандартная. Обычно он ускорял всё раза в полтора, а то и в два, но почему-то сейчас, с Йере, так не хотелось.  Марко попытался устроиться поудобнее, если в его положении это вообще было возможно, и начал смотреть прямо так, без наушников, жадно впившись глазами в экран. 

⊹⊹⊹

— Давайте начнём с простого, — сказала Алесса, когда камера уже писала. — Кто такой Йере? Если не как спортсмен. Просто — кто? Йере слегка улыбнулся. На автомате, как он всегда делал перед камерой, но сейчас эту улыбку ничего не поддерживало. Лицо отреагировало быстрее, чем он успел об этом подумать. — Если бы ты спросила меня об этом пару лет назад, я бы всё равно сказал, что я правый нападающий. М-м, может быть, лицо финского хоккея, — он торопливо засмеялся, а потом задумался. — Сейчас… я человек, который… не знает, кто он вне этого.  Алесса недоверчиво на него посмотрела. Выдержала паузу, с которой ему сложно было справляться, но он упрямо молчал в ответ.  — Это звучит как очень общее определение. — Да, так и есть, — кивнул Йере. — Но лучше, чем ничего, и лучше, чем было до. Сейчас я хотя бы это вижу.  Она улыбнулась. — Ладно. Вернёмся в прошлое? — Алесса была мягкой — или делала вид, — с ней было сложно расслабиться, хотелось снова бравировать. — Первый кубок для «Джокеров» за пятнадцать лет. Исторический момент. Каково это: быть внутри такого события? — Громко, — ответил Йере, шумно выдохнув. Стоило ему это сказать — на секунду заложило уши, будто та самая сирена снова прошлась в голове. Возвращаться туда не хотелось, но его никто не спрашивал. — Очень громко. Все говорят про счастье, про эйфорию. Это всё было, конечно, но самое сильное, что я тогда чувствовал — облегчение. — Потому что ожидания закончились? — Ага, — он счастливо улыбнулся. Перебирал пальцами, пробуя успокоиться, но руки зудели, и хотелось что-то ими сделать. — И на секунду я перестал быть должен, — продолжил Йере, отводя взгляд к потолку. — Стране, клубу, отцу, самому себе. Но это длилось… мало. Слишком мало, чтобы спокойно выдохнуть.  — Многие скажут: «Но это же мечта. Ради этого всё и делается». — Да, — согласился Йере. Вдруг от собственных слов стало неуютно. На секунду мелькнула мысль пошутить, сбить тон, но он её проглотил. — И в этом проблема. Когда твоя жизнь — это одна большая мечта, у тебя нет права быть несчастным. Даже если ты им являешься. Алесса удивлённо вздернула брови. Он слегка засмеялся.  — Ладно, перестану я с тобой кокетничать, — она шлёпнула его рукой по плечу. Йере заметно расслабился. — Начнём, наверное, с очевидного, — Алесса заглянула в планшет. — Ты был на вершине. Лучшие сезоны, контракты, фанаты, а потом — скандалы, пауза, отказ спонсоров. Что случилось? Раньше Йере ответил бы быстро. Сейчас он молчал дольше, чем даже ему было удобно. — С катушек слетел, — выпалил он с хохотом, а потом замолчал. — Я долго думал, что со мной что-то случилось, — сказал Йере наконец. — Как будто была точка до и точка после. Что-то, что меня сломало. Но если честно… ничего не произошло. Ни травм, ни ссор, ни каких-то событий, — «ну, почти». — Всё это было очень медленным, постепенным. Это не, знаешь, это не ощущение вседозволенности меня так перекосило, как можно подумать. Да и как выглядит, что уж там. Вся эта шумиха была больше, м-м-м, попыткой почувствовать хоть что-то, кроме пустоты. Что-то хорошее, понимаешь? — Примерно, — кивнула Алесса. — Можешь описать вот это чувство, которое тебя преследовало? — М-м-м-м, я жил в постоянном напряжении, — поразмыслив ответил Йере. — В ощущении, что мне нужно достичь большего и тогда… ну, всё будет хорошо, я стану свободнее? Счастливее? — озвучивать все свои мысли целиком ему не хотелось. — И вот это стремление — делать хоть что-то — меня с ума и свело.  — Да-а-а, мир спорта про тебя всегда слышал хоть что-то. С тобой связано много новостей, — сказала Алесса без нажима, но и без попытки смягчить формулировку. Йере был ей за это благодарен. — Последняя — пьяная драка в баре, после которой тебя отстранили. И со спонсорами тоже возникли проблемы. Что это было? Йере не отвёл глаза, хотя очень хотелось посмотреть куда-то в сторону. Пальцы сами собой сцепились в замок. Он ослабил хватку, разжал их, но напряжение никуда не делось. — Это было закономерно, — пожал он плечами. — В каком смысле? — Алесса придвинулась ближе.  — В том, что я долго шёл к этому моменту, — ответил Йере. — Не сказать, что это следствие какого-то очень плохого события, ощущения, что мне всё можно, или чего-то такого ещё. Мне просто, м-м-м, я просто не заметил, как дошёл до этой точки. Просто раскачивал и раскачивал эту качель до тех пор, пока она мне по голове обратно не прилетела.  — То есть, ты признаёшь свою ответственность? — Ну конечно, — коротко посмеялся Йере. — Я был пьян, я был злой, я был не прав. — И всё же, — она сделала паузу. — Многие, я уверена, расценят это интервью как попытку извиниться. Вернуть доверие, контракты. Это извинение? — Я что, дурак, это же пошлая гадость, — хихикнул Йере. — В том смысле… Конечно, я виноват, очевидно, просто… Все эти публичные извинения выглядят как способ показаться хорошим, правильным, а это… ну, нечестно. Я могу сожалеть о том, что причинил вред, я могу отвечать за последствия. Я это и делаю, но вот это, типа, я испра-а-а-авился, больше так не буду или что-то такое — не. Не буду, конечно, так делать больше, но от этих показушных самобичеваний толку нет.  — Что происходит с тобой сейчас? — Сейчас я пытаюсь жить ина…

⊹⊹⊹

Видео прервалось — на экране высветился входящий звонок от Мартина. Марко несколько секунд молча пялился в экран, а затем заторможенно провёл по нему пальцем. — Да? — бросил он на выдохе. — Ты где? — недовольно прохрипел в трубке брат. — Не знаю, — честно ответил Марко, оглядываясь по сторонам. — Где-то. Сижу.  — Прошло два с лишним часа, — продолжил тот. — Я уже почти сплю. Марко машинально посмотрел на часы. — Знаю, — он отвечал односложно, потому что, казалось, слов больше просто не осталось. — Спи. Стой. — Чего? — Скинь адрес отеля, — потому что все они уже давно спутались у него в голове.  Мартин тяжело вздохнул и молча сбросил звонок. Спустя пару секунд от него прилетело сообщение. Марко вздёрнул плечами — уже ощутимо похолодало, — но с места не сдвинулся. Вернулся в Ютуб и нажал кнопку воспроизведения, отмотав видео на десять секунд назад. 

⊹⊹⊹

— Что происходит с тобой сейчас? — Сейчас я пытаюсь жить иначе, — подумав, ответил Йере. — Выплыть со дна, вот это всё. Это оказывается гораздо сложнее и легче. Трудно объяснить.  — Почувствовал контраст между тем, что было, и тем, что есть сейчас? — М-м-м, слегка, да. Но это тоже, знаешь не сразу и не во всём, наверное, но… Терапия помогает, конечно, — Йере задумался. — Сейчас я… Точнее, тогда я говорил себе, что это нормально, всё, что со мной происходит, — он на секунду прикрыл глаза. — Что все так живут. Что это цена успеха. Что если мне тяжело, значит, я просто недостаточно стараюсь. — И это работало? — Какое-то время, — заторможено ответил Йере. — Пока тело не перестало слушаться, а я не начал причинять боль людям вокруг и называть это характером. Или плохим днём. Или чем угодно, но только не признавать, что мне самому плохо.  — Ты понимал, что движешься ко дну? — Не-а, — просто пожал плечами Йере. — Я думал, что всё нормально, что это и есть жизнь. Что это просто такой период, который нужно переждать. Знаешь, когда ты всё время живёшь на пределе, то перестаёшь различать, где опасно, а где просто привычно. Он на секунду перестал чувствовать кресло под собой. Было ощущение, будто он сказал это не вслух, а куда-то в пустоту, и теперь ждал, отзовётся ли она. Но было тихо.  — Что стало последней точкой? Йере помолчал. Вспоминал пьяную драку, слёзы Эрики и долгий разговор с Марко. — Когда понял, что надо что-то делать? — Алесса кивнула. — Не знаю. Правда. В какой-то момент просто стало понятно, что если я не остановлюсь и не сделаю что-то с этим постоянным саморазрушением — просто убьюсь, может, даже буквально.  — Ты всегда выделялся, — какая неизящная смена темы. — Внешне. Маникюр, серьги, вот этот весь твой стиль… Очень эпатажно, хочу я тебе сказать, а хоккей — среда довольно жёсткая. Каково это — быть человеком, который не очень вписывается в стандарты? Йере хмыкнул. — Честно? — он наклонился вперёд. — Утомительно. — О как? — Алесса посмеялась. — Поясни-ка. — Дело в том, что ты всё время должен быть в два раза лучше, — сказал Йере. — Если ты ниже ростом, если ты выглядишь не так, если ты позволяешь себе быть заметным — тебе не прощают ошибок. Ты либо должен быть гением, либо становишься поводом для насмешек. Среднего не дано. Просто у меня… есть бэкграунд, скажем. Я мелкий. Сли-и-и-ишком мелкий не то, что для нападающего — для хоккея в целом. И сначала я упахивался, чтобы сорвать этот ярлык. А потом понял, что пока я — нескромно, но простите — гений, то мне будут прощать подобную эпатажность. Мне всё равно так или иначе чуть больше нужно доказывать свою состоятельность, что я могу здесь быть. Так что одним пунктом больше, одним меньше — роли не сыграло.  — Ага. А хотелось бы когда-то стать этим средним? Убрать всё лишнее, слиться с фоном? Стать просто…  Йере покачал головой. — Нет, — получилось сказать это уверенно. — Я хотел, чтобы меня перестали оценивать за это. Я всегда хотел… просто играть. Гонять шайбу, забивать голы и не слышать этого ублюдского «да с твоим ростом тебе ничего не светит». Но перестать быть собой — нет. Хотя это и адово.  — Я буду просить пояснять тебя каждую фразу, — она захохотала, и Йере невольно заразился этой лёгкостью. Но ответил он не сразу. — У меня всегда было ощущение, что я всё время на сцене, — сказал Йере наконец. — И если свет погаснет, я исчезну вместе с ним. И это тоже, кстати, повлияло на отлёт кукухи. Видишь, это не какой-то конкретный эпизод, это всё вместе. Я жил в постоянном страхе быть недостаточным. Недостаточно быстрым, недостаточно сильным, недостаточно нужным.  — И никто этого не видел? — Видели, конечно. — ответил Йере. — Но я никого не пускал и не позволял приблизиться, чтобы мне помогли. Ты что, я же сильный, я же гений, посмотрите на меня. Не может мне быть плохо — всё это для кого-то другого. А насильно причинять добро никто не хочет, и правильно делают.  — Ты сказал про терапию. Вскользь, прости, — кокетливо захихикала Алесса. — Для многих спортсменов это до сих пор табу. Готов ли ты говорить об этом публично? — Ты меня заставила! — посмеялся Йере. — Я не хотел! Но вообще… Готов, конечно, да. Вряд ли что-то способно навредить мне ещё больше. Я бы и сам сказал, даже если бы ты не спросила, как раз потому, что молчание меня почти убило. А ещё потому, что если хотя бы один человек услышит это и подумает: «О, это я», — значит, я не зря открыл рот. Ему вдруг стало странно говорить об этом без иронии, без защиты, и от этого внутри щемило.  — Это было твоё решение? Пойти туда? — Нет, — честно сказал Йере. — Меня заставили, но я очень сильно за это благодарен. Сам бы я не дошёл, конечно, так бы и продолжил всем пизд… врать.  — О чём? — О том, что мне нормально, — сказал Йере. — О том, что я справляюсь. О том, что если я ещё чуть-чуть потерплю, всё станет легче. Не стало, как видишь.  — Не боишься, что такой разговор повлияет на карьеру? На репутацию? — Какую репутацию? — захохотал Йере. — Я уже всё просрал, дальше некуда.  — Ты жалеешь о чём-то? — Сто процентов, — сказал он. — Банальная вещь, да, но о людях. Я стольких, м-м-м, потерял, пока пытался прийти вот к этому пониманию, что мне плохо, и только я сам могу себя заставить что-то с этим сделать. Мне же старались помочь, правда. Долго, упорно, но…  «Мне было страшно», — хотелось сказать ему.  — …но я не хотел их помощь принимать. Точнее, не считал, что она мне нужна, а с друзьями вёл себя ужасно. Хотя и мне было больно, и им, и всем вообще…  — И что дальше? Йере выдохнул. — Я учусь жить медленно, — проговорил он, потерев лицо. — Это звучит глупо, но для меня это самое сложное. Я больше не знаю, кем стану. Но я знаю, кем больше быть не хочу. — Если бы ты мог сказать что-то себе прежнему — тому, который только поднимал кубок, — что бы это было? Он молчал. — Я бы сказал, что это не конец. И не начало. Это просто момент. И что кубок ничего не лечит, — Йере тоскливо усмехнулся. — А лечат люди. И что просить помощи — не значит проиграть.

⊹⊹⊹

«Просить помощи — не значит проиграть.» После этого ведущая начала благодарить Йере за интервью и прощаться, но Марко уже не слушал и не читал — прислонил телефон уголком ко лбу и плотно зажмурился. В этот раз позвонить нестерпимо захотелось уже ему. Чтобы попросить той самой помощи. Чтобы ещё раз услышать этот голос, чтобы сказать, что Йере был во всём прав, а он так легкомысленно пренебрёг чужими ценными советами. Или просто послушать какую угодно дурацкую историю, лишь бы хоть на пару минут ему перестало быть настолько откровенно дерьмово. Рука сама соскочила к полоске такого нужного сейчас чата. Marko привет| Нет, ерунда. Marko посмотрел твоё интервью| Господи, ещё хуже. Marko можешь набрать?| Как же это жалко. Marko прости, что поздно, но мы можем поговорить? пожалуйста| Палец уже практически нажал на значок отправки, когда Марко накрыло внезапное осознание. Стало невыносимо стыдно и мерзко от самого себя. Ему не хотелось Йере нагло использовать, но именно это он только что собирался сделать. Прийти к нему не из искреннего желания поговорить, а просто потому, что самому плохо. Потому что невыносимо тоскливо. Потому что нужен якорь, чтобы окончательно не сорваться в бесконечную пучину отчаяния. После тех ночных откровений они с Йере снова незримо появились в жизнях друг друга. Нет, они не стали друзьями или хотя бы приятелями, но то и дело тихо обозначались где-то на периферии, как бы подавая сигнал: «если что, я здесь». Периодически лайкали фотографии, смотрели истории, но никогда больше с тех пор друг другу не писали. Это и не было нужно. Этого было достаточно.  Это было правильно. Они наконец расставили все точки, проговорили то, что так болезненно разъедало изнутри, и разошлись, разрушив те зависшие над шеями гильотины, которые грозились сорваться в любой уязвимый момент. Поэтому теперь всё было действительно как надо, пусть с лёгким, терпким привкусом печали — она была светлой, едва ощутимо ноющей под рёбрами, не ранящей, а скорее просто напоминающей. Друг с другом они больше не общались, и Марко чувствовал: так оно и должно быть. Но сейчас ему страшно захотелось всё испортить, нарушив свои же принципы, сорваться и просто написать какую-то чушь. Ещё лучше позвонить. А сильнее всего — увидеть. Прикоснуться, почувствовать, что тот действительно рядом, по-настоящему, а не в виде неосязаемой строчки в мессенджере или прерывающегося на помехи голоса в динамике. Убедиться, что Йере тоже до сих пор не смог его отпустить, как бы ни старался. Но это было физически невозможно. И, чёрт возьми, так подло, эгоистично, жутко несправедливо.  Этого себе он позволить не мог. Потому что, несмотря на все внутренние изменения, Марко всё так же не был готов показаться в глазах Йере плохим. Мудаком. И это подсознательное желание всё равно не отпускало, как бы он ни пытался убеждать себя в обратном.  А ещё ему было до дрожи страшно от одной мысли, что Йере его отвергнет. Что для него это уже пройденный этап, пока у Марко внутри, кажется, опять что-то робко затрепетало. Это бы его окончательно добило. Так что он сам со всем обязательно справится. Поэтому Марко стёр все эти безжизненные буквы из строки ввода, вновь сделав её привычно пустой. Тяжело вздохнул и с трудом поднялся на ноги, поморщившись. Затекли. Марко встряхнул ими, накинул джинсовку обратно на плечи и зашёл в приложение, чтобы заказать такси до отеля. Он справится. Как справился сам Йере. И он не будет втягивать его в свою чёрную дыру, особенно когда тот, казалось, только начал выбираться из своей.  Потому что когда Йере проходил через собственный ад — Марко рядом не было. В тишине двора раздалось тихое урчание двигателя подъехавшего автомобиля. Марко залез в салон. Подтвердив адрес отеля, он откинулся на спинку сиденья, и водитель тронулся с места.  А в это время где-то в десяти минутах езды в другую сторону тщетно пытался уснуть уже который день мучающийся от бессонницы Йере.