солнышко

Они были вместе долгие пять лет, словно одна душа в двух телах. Вместе прошли сквозь огонь и воду, через сопротивление мира, через непонимание. Родители Хёнджина смирились — это была жизнь их сына, его выбор. Родители Феликса не смогли принять, выгнав его со словами: «Ты нам больше не сын». Но Хёнджин не бросил. Он подхватил на руки его разбитый мир и унёс в свой дом. Его родители приняли Феликса как родного, отогрели, откормили, называли ласково — солнышко. Для Феликса это слово стало спасением, тихой гаванью после бури отвержения. Потом была их собственная квартира, скромная, но их. Феликс работал в цветочном магазине, где его улыбка расцветала среди роз и хризантем. Хёнджин строил карьеру в маркетинге. И какое-то время всё было идеально, как в первый день лета. Но даже самое яркое солнце может скрыться за тучами. Сначала тени были едва заметны: усталость, отсутствие настроения. Феликс понимал — работа тяжёлая, нужно просто быть рядом, молча поддерживать. Но тени сгущались. Резкие слова о немытой посуде, холодное молчание после ссор. Потом Хёнджин стал пропадать на работе сутками, а когда возвращался, то либо кричал, либо смотрел сквозь Феликса, будто того и не было. Каждый такой взгляд оставлял в душе Феликса маленькую, невидимую трещину. *** А тот день был таким светлым. Цветы в магазине пахли надеждой, клиенты улыбались, и один из них, очарованный сиянием Феликса, подарил ему букет белых камелий. — Вы сегодня выглядите как настоящее солнышко, — сказал он. Сердце Феликса, давно не слышавшее этого слова в ласковом тоне, ёкнуло. Он поспешил домой, чтобы устроить Хёнджину вечер, который вернёт всё назад: прибрался до блеска, приготовил любимую пасту и брауни, поставил в вазу подаренные цветы. Оделся красиво. И сел ждать. Ждал час. Два. За полночь. Дверь открылась с глухим стуком. — Почему ты так долго? Я же просил пораньше… — голос Феликса был тихим, как шёпот опавшего листа. — Потому что я работаю, Феликс. В отличие от некоторых. Феликс потупился, побежал разогревать еду. А потом был взрыв: раздражённый взмах руки, тарелка с карбонарой, разбившаяся о пол, брызги соуса на чистом кафеле. Упреки. Слёзы. И взгляд Хёнджина, упавший на нежные камелии. — А цветы откуда? — Мне клиент подарил. Сказал, что я похож на солнышко. В глазах Хёнджина вспыхнула чужая, холодная ярость. — Уже и любовников заводишь? Всё с тобой понятно. Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью. Феликс упал на колени среди осколков и еды, а потом, рыдая, схватил вазу и швырнул её в стену. Стекло рассыпалось звёздным дождём, цветы мягко упали на пол — последнее красивое жестокое искусство в их доме. *** Больше всего болела не рука, исцарапанная осколками. Болела душа. А потом, под утро, пришло сообщение. Фотография. На ней Хёнджин лежал на груди у незнакомого парня с тёмными волосами, а на шее того парня цвели синяки-засосы, словно ядовитые цветы. Второе сообщение было коротким: «Забудь. Он мой)». Мир, и так давно давший трещину, рухнул окончательно. Белый шум в голове. Тишина. И только одна ясная мысль — нужно написать письмо. Он писал его, и слёзы падали на бумагу, размывая чернила, словно сама вселенная стирала его вместе с этими строчками. «…теперь до меня дошло, почему ты постоянно был зол на меня. Я просто мешал тебе. За это извиняюсь. Будь счастлив с ним. Люблю и целую. Твой солнышко». Он вышел, не закрыв дверь. Бродил по спящему городу, пока не нашёл высокое здание, ведущее на крышу. Рассвет был нежно-розовым, прекрасным, как он сам когда-то. Город внизу только просыпался, не подозревая, что теряет своё самое хрупкое светило. Феликс улыбнулся, ощутил ветер — ветер, который казался ему дыханием свободы. Он расправил руки… и шагнул вперёд, навстречу тишине. *** Утром в новостях показали короткий сюжет: молодой человек, падение с высоты, причины неизвестны. Хёнджин, сидевший на чужой кровати, увидел мелькнувшие в кадре белые волосы и знакомую кофту. Лёд пронзил его грудь. Он умчался домой, где дверь была распахнута настежь — зловещее предзнаменование. Квартира была пуста. На столе лежало только письмо, сложенное аккуратно. Хёнджин прочёл его. Сначала медленно, потом снова и снова, пока слова не превратились в одно сплошное, пронзительное «Прости». Он рухнул на пол, сжимая в руках бумагу, пропитанную слезами того, кого он больше никогда не обнимет. Гнев, отчаяние, беспощадная вина — всё смешалось в один разрушительный ураган. Он крушил всё вокруг, но ни разбитые рамки с их улыбками, ни осколки посуды не могли сравниться с той пустотой, что разверзлась у него внутри. Он сам погасил своё солнышко. *** Ветер гулял по заброшенной аллее, неспешно срывая последние жёлтые листья с ветвей. Надгробие, ещё пахнущее свежей полировкой, хранило в себе холод — тот самый, что поселился в груди Хёнджина с того самого утра новостей. Он пришёл сюда не в первый раз, но сегодня давило особо — будто сама земля тянула его вниз, к тому, чьё имя было высечено на камне. Феликс. Наше солнышко. Прошло уже полгода. Шесть месяцев тишины в квартире, где каждый уголок кричал об отсутствии. Где зеркало в прихожей всё ещё ждало его улыбки, а на кухне, в щели между плитками, затерялся осколок той самой вазы — последний материальный след их последней ночи. Хёнджин не убирал его. Иногда он вставал на колени и проводил пальцами по острой грани, пока боль не становилась осязаемой, почти успокаивающей. Физическая рана была понятнее той, что точила его изнутри. Родители Феликса, поседевшие за одну ночь, смотрели на него пустыми глазами. Они не спрашивали больше. Они лишь приносили на могилу свежие хризантемы — те самые, что Феликс любил составлять в букеты. Хёнджин избегал их взглядов. Он боялся, что в них прочтёт вопрос, на который у него не было ответа. Почему? Как могло это случиться? Он и сам не понимал. Вернее, понимал слишком хорошо, и от этого понимания хотелось разбиться вдребезги, как та ваза. Он вспоминал всё, до мелочей. Как пять лет назад Феликс, выгнанный из дома, стоял на пороге его квартиры — мокрый от дождя и слёз, с одним рюкзаком на плечах. Как дрожали его руки, когда он принял первую чашку чая от матери Хёнджина. Как он потом, уже оправившись, украдкой мыл посуду за всеми, старался быть тише воды, ниже травы — будто боялся, что его счастье окажется хрупким и его отнимут. А Хёнджин… Хёнджин тогда поклялся себе, что станет для него щитом. Что больше никогда не даст ему почувствовать себя ненужным. Клятва, рассыпавшаяся в прах под грузом будничной усталости, раздражения и какого-то странного, непонятного ему самому желания убежать. Не было никакой великой страсти к тому другому, темноволосому парню с наглым взглядом. Была скука. Было желание почувствовать себя желанным без этой груза ответственности, без тихих вопросов в глазах Феликса, без его вечной, всё прощающей заботы. Это была измена не столько телу, сколько душе. Предательство самого света. И он, как слепой, не видел, как день за днём гасил в Феликсе его внутреннее сияние, пока от того не осталась лишь хрупкая оболочка, треснувшая в одно мгновение от пары жестоких сообщений. Письмо. Он знал его наизусть. Каждое слово, каждую слезинку, будто застывшую в чернилах. «…надеюсь, у вас будет так же всё хорошо, как и у нас с тобой». Эта строчка жгла сильнее всего. Даже в последние секунды Феликс желал ему счастья. Его солнышко зашло, прощая. Хёнджин опустился на колени перед холодным камнем, прижав лоб к шершавой поверхности. Слёз уже не было — они высохли много недель назад. Осталась только пустота, густая и вязкая, как смола. — Ликси… — прошептал он, и его голос сорвался, потерянный в осеннем ветре. — Я не могу… Я не могу без тебя. Эта жизнь… это не в жизнь. это — наказание. Он достал из кармана пальто маленький, старенький складной нож — тот самый, что когда-то подарил ему отец, сказав: «Для защиты дома». Какой иронии судьбы. Домом был Феликс. И он, Хёнджин, не защитил. Он разрушил. Теперь этим лезвием он мог защитить себя только от одного — от вечности без него. Лезвие блеснуло тусклым светом угасающего дня. Металл был холодным, почти успокаивающе стерильным. Он не думал о боли. Он думал о том утре, когда они только переехали в свою квартиру, и Феликс, смеясь, носился с покрывалами, обустраивая их первое общее гнёздышко. Как солнечный свет тогда заливал комнату, и всё казалось возможным. Он сделал глубокий, решительный взрез на запястье. Резкая, чистая боль на секунду перебила душевную муку. Тёплая алая струйка потекла по бледной коже, контрастируя с серым камнем. Второй взрез был уже почти ритуальным — симметрия небытия. Кровь темнела, впитываясь в землю у подножия надгробия. Силы покидали его быстро. Тело стало ватным, мир поплыл перед глазами. Он откинулся на спину, глядя в серое, низкое небо. Холод земли просачивался сквозь одежду, но ему уже не было страшно. Напротив, наступало странное, долгожданное облегчение. Тяжёлый камень вины, который он нёс все эти месяцы, наконец, растворялся. В последние секунды сознания ему почудилось, что тучи на миг расступились. И сквозь них пробился один-единственный, слабый, но упрямый луч солнца. Он упал ему прямо на лицо, согревая кожу почти живым, знакомым теплом. Теплом утра. Теплом домашнего очага. Теплом его улыбки. Хёнджин слабо улыбнулся в ответ. Его взгляд помутнел, дыхание стало тише, реже. Последним усилием воли он повернул голову к камню, к высеченному имени. — Я… иду… к тебе… — прошептали его губы, уже не чувствуя себя. — Моё… солнышко… Луч погас так же внезапно, как и появился. Ветер стих. На аллее воцарилась полная, безжизненная тишина, нарушаемая только далёким карканьем вороны. Два тела, одно под холодной землёй, другое — на холодной земле, наконец-то перестали страдать от холода. Они больше не были разделены. Во тьме небытия или в свете иного мира — они нашли друг друга. Где он и его Солнышко снова были единым целым. Где не было измен, горьких слов и пустых обещаний. Только вечный рассвет, который они больше не увидели здесь, но, возможно, обрели там.