Среди теней и слов

Диканька тонула в липком, сером тумане, который, казалось, выползал прямо из разверстых пастей оврагов. В такие ночи даже собаки не решались лаять, забиваясь под крыльца и скуля от невидимой жути, пропитавшей воздух. В небольшом домике, отведенном петербургскому писарю, тускло горела единственная свеча. Николай Васильевич сидел за столом, вцепившись пальцами в пожелтевший край бумаги. Его лицо, и без того бледное, в неверном свете казалось восковой маской покойника. Перо дрожало. Чернильная капля сорвалась и расплылась на листе уродливым пятном, похожим на след копыта. Гоголь судорожно вздохнул, чувствуя, как внутри разрастается знакомый холод — предвестник обморока, призывающий видения, которые он и жаждал, и боялся всей душой. Громкий, бесцеремонный стук в дверь заставил его вздрогнуть. Николай выронил перо, пачкая пальцы в черной жиже. — Николай Васильевич! Вы еще не изволили отправиться к праотцам? — Голос Александра Христофоровича Бинха прозвучал резко, разбивая тишину, как выстрел. Дверь отворилась, впуская в комнату запах мокрой шинели, табака и свежего ночного холода. Бинх вошел, тяжело ступая сапогами по скрипучим половицам. Он выглядел раздраженным, как и всегда, когда сталкивался с чем-то, что не укладывалось в здравый смысл. Сняв треуголку, он окинул комнату хмурым взглядом и остановился на Гоголе. — Опять вы за свое, — вздохнул Бинх, подходя ближе. — Бледны, как полотно. Глаза горят нездоровым блеском. Вы когда в последний раз ели, Николай Васильевич? Или вы решили измором себя взять раньше, чем это сделает Всадник? Гоголь попытался подняться, но ноги подвели его, и он тяжело опустился обратно на стул. — Александр Христофорович... Я видел... Он близко. Кровь на листьях, она не сохнет. Бинх поморщился. Он терпеть не мог эти мистические бредни, но внутри него что-то болезненно сжалось. Он видел в Гоголе не просто странного юношу из Петербурга, а живое напоминание о том, что мир гораздо страшнее, чем написано в отчетах. И это раздражало его больше всего. — Близко, — передразнил он, вынимая из кармана фляжку. — Близко у нас только расследование, которое стоит на месте. Выпейте. Он придвинул флягу к Гоголю. Тот послушно сделал глоток, закашлялся, и на его щеках проступил слабый, лихорадочный румянец. Бинх стоял рядом, нависая над столом, и его массивная фигура казалась единственным оплотом реальности в этой комнате, полной теней. — Вы зря тратите на меня время, Александр Христофорович, — тихо произнес Гоголь, глядя на свои испачканные чернилами руки. — Я ведь темный. Ошибка в вашем здравом порядке. Бинх резко дернул углом рта. — Вы — не ошибка. Вы — единственное, что у меня есть в этой проклятой Диканьке, способное видеть дальше собственного носа. Хотя ваш нос, признаться, видит слишком много лишнего. Он положил руку на плечо Гоголя. Пальцы в грубой перчатке ощутили, как мелко дрожит юноша. Бинх хотел было отпустить его, вернуть ту дистанцию, что подобает главе полиции и судебному писарю, но не смог. Странное чувство ответственности — почти отеческой, а может, и более глубокой и необъяснимой — удерживало его на месте. Внезапно свеча мигнула и погасла. Комната погрузилась в непроглядную тьму. Гоголь резко выпрямился, его дыхание стало прерывистым и свистящим. — Он здесь... Александр Христофорович, за дверью... Бинх мгновенно подобрался, его рука легла на рукоять пистолета. Он не верил в призраков, но верил в опасность. — Николай Васильевич, никого там нет, кроме ветра. Но Гоголь его уже не слышал. Его тело выгнулось, пальцы судорожно вцепились в рукав шинели Бинха. Он начал заваливаться вбок, и Александр Христофорович едва успел подхватить его, не давая упасть на пол. Гоголь был пугающе легким, почти невесомым. Бинх прижал его к себе, чувствуя, как бешено колотится сердце юноши под тонким сюртуком. — Николай! Придите в себя! — Бинх впервые назвал его по имени, лишив обращения официальности. Гоголь не отвечал. Его голова откинулась назад, глаза закатились, открывая белки. В этом бессознательном состоянии он казался совсем хрупким, словно сделанным из тонкого фарфора. Бинх осторожно перенес его на кровать, стараясь не обращать внимания на то, как судорожно сжимаются его собственные пальцы на плечах писаря. Он сидел на краю кровати в темноте, слушая, как постепенно выравнивается дыхание Гоголя. Всадник, убийства, ведьмы — все это на мгновение отступило. Осталась только эта тихая комната и странная связь между суровым солдатом и безумным поэтом. Гоголь пошевелился и открыл глаза. Тьма была такой густой, что он не видел лица Бинха, но чувствовал его тепло совсем рядом. — Вы не ушли, — прошептал он. — Куда я уйду, — ворчливо отозвался Бинх, хотя в его голосе не было прежней резкости. — Разнесли бы мне тут всё в своем припадке. Завтра утром едем на хутор. И не вздумайте снова падать в обморок, я не нанимался вас на руках носить. — Вы ведь тоже боитесь, Александр Христофорович, — Гоголь слабо улыбнулся в темноту. — Боитесь, что я окажусь прав. Бинх ничего не ответил. Он лишь поправил одеяло на плечах Гоголя, и этот жест был красноречивее любых слов. В мире, где за порогом ждала вечная тьма, единственным спасением была рука, способная удержать тебя у края пропасти. Даже если эта рука пахла порохом, а твоя собственная — чернилами.