Слепит

Му Цин ненавидел то, что не мог отрицать. Он вообще редко отрицал правду — но эту хотел бы стереть, вырвать с корнем, сделать вид, что её никогда не существовало. Проклятый Фэн Синь больше не вызывал в нём той чистой, удобной ненависти, к которой он так привык. Он всё так же раздражал, злил, доводил до желания врезать ему кулаком. Это никуда не делось. А вот отчаяние, поселившееся в груди, — не уходило уже давно. Раньше его можно было игнорировать. Закрыть глаза. Назвать это ненавистью и жить дальше. Но не теперь. Не теперь, когда этот идиот спас его. Вытянул из лавы. Нёс на своей спине, удерживая так бережно, словно нёс не извечного соперника, а хрупкую фарфоровую вазу. Не теперь, когда Му Цин впервые в жизни почувствовал себя… в безопасности. Приходилось признать: ещё с самой юности, с тех пор как Се Лянь по своей бесконечной доброте граничащей с глупостью принял его на службу, Му Цину казалось — рядом с Фэн Синем нечего бояться. Не зря Его Высочество так ему доверял. Да божe, назначенный телохранителем, Генерал Наньян временами выглядел скорее нянькой — или даже матерью! Сколько раз Му Цин закатывал глаза на его чрезмерную заботу о принце, на этот бесконечный контроль, на готовность заслонить собой от любой тени. И сколько раз он не позволял себе признаться, что… завидует. Фэн Синь невзлюбил его сразу. Пусть поначалу и не показывал этого открыто, но Му Цину, выросшему в суровой бедности, многого и не требовалось. Он слишком часто видел этот взгляд — недоверчивый, оценивающий, пренебрежительный, высокомерный, — чтобы не узнать его с первого раза. Возможно, он хотел бы, чтобы всё сложилось иначе. Тогда, в самом начале, в его голове и мысли не возникало соперничать с телохранителем принца. Он ведь даже не знал его. Но в тот момент, когда Фэн Синь окинул его тем взглядом, всё было решено. И всё же, несмотря ни на что, существовало одно «но», которое раз за разом обрекало Му Цина на глупое, болезненное желание — чтобы этот человек наконец перестал подозревать его во всех смертных грехах. И этим «но» было то, что Фэн Синь никогда не отказывался от их соперничества. Он принимал его так же естественно, как дыхание. Подхватывал каждую перепалку, не избегал ни споров, ни рукопашной, и если доходило до драки — бил без колебаний, с той самой силой, с какой бил и Му Цин. Так, как они не позволяли себе сражаться ни с кем другим. Удар в нос, в рёбра — так что бы искры из глаз посыпались, а дыхание сперло. . Му Цин слишком хорошо знал: с другими так нельзя. Попробуй только — словом или делом — ответить очередному избалованному выродку, и тут же последует требование наказать. Его слова не станут слушать. Его мотивы — разбирать. Потому что правда не имеет веса, если ты стоишь ниже. А как может быть виноват тот, чьи родители занимают высокие места и никогда не пачкали руки? Но с Фэн Синем было иначе. У него была честь. Упрямая, несгибаемая, почти болезненная. Он никогда не жаловался на синяки, не выносил ссор на чужой суд, принимал каждый удар как собственную оплошность. И со временем — вопреки всему — стал смотреть на Му Цина как на равного. Но с Фэн Синем было иначе. У него была честь. Упрямая, несгибаемая, почти болезненная. Он никогда не жаловался на синяки, не выносил ссор на чужой суд, принимал каждый удар как собственную оплошность. И со временем — вопреки всему — стал смотреть на Му Цина как на равного. За это Му Цин был ему благодарен. Пусть и никогда бы в этом не признался. Он вообще многое скрывал. Он пытался. По-настоящему. Сдерживал язык, сглаживал углы, даже позволял себе осторожную мягкость. Но Фэн Синь оставался всё тем же — прямолинейным до тупости, подозрительным до абсурда. В каждом шаге навстречу он видел заговор, в каждом слове — ловушку. И Му Цин просто перестал. Какой смысл тянуться к тому, кто заранее уверен в худшем? Если Фэн Синь хотел врага — он его получал. Му Цин носил эту маску годами. Она была удобной. Надёжной. Безопасной. Была. Теперь, как бы он ни старался, забыть пережитое было невозможно. И проклятый, Огромный член — чтоб ему пусто было — задачу совсем не упрощал, внезапно став куда спокойнее реагировать на его колкости, а то и вовсе подбирая слова. За ним раньше такого не водилось. Это бесило. Злило до невозможности. Генерал Сюаньчжэнь шипел, плевался, не раз сам доводил дело до драки — и всё равно сдавался под этим напором. В конце концов, даже самые ленивые начали замечать, что отношения двух южных божеств стали куда спокойнее. А разрушений в новой столице — заметно меньше. И вот теперь… посмотрите на него. Стоит и пялится, как в небо поднимается очередной фонарь, совершенно не беспокоясь о том, что из-за этого Фэн Синь уже в который раз обгонит его в соревнованиях. Всё равно придётся подняться на Небеса и устроить по этому поводу конфликт — чтобы проклятый идиот ничего не заподозрил. Иначе… иначе Му Цин просто не знал, как это объяснять. После Кровавого Дождя отправка фонарей определённому божеству стала новым символом любви. А Генерал Сюаньчжэнь — определённо и совершенно точно — не любит этого придурка! Он делает это исключительно из благодарности. За спасение. И всё. Му Цин упорно игнорирует тихий внутренний голос, который шепчет, что ради Се Ляня он почему-то никогда такого не делал. Он быстро заглушает его другим — более удобным: даже если бы он осмелился отправить фонарь в качестве благодарности, Кровавый Дождь, помешанный на Его Высочестве, просто не отпустил бы Му Цина живым. Да, так думать было куда проще. Он понятия не имел, что сказал бы Фэн Синю, узнай тот об этом. Гордость не позволила бы признать уязвимость и искреннюю признательность. А вывернуть всё в насмешку — впервые в жизни — не было ни сил, ни желания. Но ещё пару мгновений… всего лишь чуть-чуть он может себе позволить. Принять это тянущее тепло и тяжёлое отчаяние, пока яркий, пылающий фонарик поднимается в небо. Прикрыв глаза, он даже позволяет себе представить, как тот попадает в руки Фэн Синя. Но ни молитвы, ни просьбы в его голове не звучат. Му Цин не молится. И не просит. Он просто отдаёт то, чего внутри него скопилось слишком много. А затем, открыв глаза, снова оказывается на Небесах — в шуме, суете, оглашении результатов. И никто, увлечённый происходящим, даже не замечает его короткой отлучки. — Дворец Сюаньчжэня — пятьсот девяносто девять фонарей! — Дворец Наньяна — шестьсот фонарей! Взрыв аплодисментов прокатился по залу, почти оглушая. Му Цин привычно скривил губы выдавая очередной язвительный комментарий — о том, что, видно, слава Генерала Цзюйяна так и не отпустила Фэн Синя, — но тот лишь фыркнул и, не глядя на него, буркнул про то, что просто кое-кто завидует, что уже который год подряд проигрывает. Теперь уже Му Цин не сдержался и растянул губы в ледяной ухмылке. Про себя — с особым, злым удовольствием — он отметил, что, пожалуй, и правда мог бы завидовать… если бы не знал, чьими руками каждый год отправляется решающий фонарь. Он закатил глаза и отвернулся — и почти тут же наткнулся взглядом на внимательные, тёплые глаза Се Ляня. Тот мягко улыбался, но Му Цину хватило одного мгновения, чтобы понять: Его Высочество всё заметил. И исчезновение. И совпадение. И победы Наньяна. Сердце неприятно ёкнуло. Радости в этом не было. Но и страха — тоже. Се Лянь не станет вмешиваться. Он всегда позволял им самим разбираться — как бы болезненно это ни выглядело со стороны. И всё же Му Цин почему-то был уверен: эта тема ещё не раз всплывёт между ними в разговоре. — Вы чего так переглядываетесь? — раздался рядом подозрительный голос. — Что-то случилось? Му Цин вздрогнул и мысленно выругался. Ну конечно. Когда Цзюйян был не нужен, он всегда оказывался слишком наблюдательным. — Не твоего ума дело, — огрызнулся он. — Мы просто попрощались. Я ухожу. Он выпрямился, словно ощетинившийся ёж. — Уходишь?.. — Фэн Синь выглядел искренне сбитым с толку. — Но праздник же ещё не закончился. — Представь себе, я в курсе, — язвительно фыркнул Му Цин. — У меня, в отличие от некоторых, есть работа. И тратить время впустую я не собираюсь. На удивление, Фэн Синь пропустил шпильку мимо ушей. — Но ты уже четвёртый год после Тунлу так делаешь! — не отступал он. — Это всё из-за фонарей? Из-за того, что я тебя обхожу? Ну хочешь… Он запнулся. И вот это было плохо. Му Цин слишком хорошо знал это выражение лица: сосредоточенное, праведно-решительное. Так Фэн Синь выглядел в те редкие, но особенно опасные моменты, когда собирался сказать что-нибудь исключительно глупое. Либо до бешенства выводящее. Либо — что куда хуже — выбивающее почву из-под ног. Му Цин поспешно вдохнул, собираясь перебить его, но Фэн Синь успел первым. — Хочешь, будем считать их общими? — выпалил он. — Они же всё равно южные. Мир словно на секунду остановился. Рот Му Цина захлопнулся — а потом открылся снова, беспомощно, как у выброшенной на берег рыбы. В голове стало пусто. Совсем. Лишь спустя мгновение шок отступил, уступив место жгучей, слепящей ярости. — Ты совсем охренел?! — сорвалось с губ. — Мне не нужны твои подачки! Засунь себе это «общие» куда подальше! Думаешь, мне сил не хватает тебя обойти?! — Нет, я не… — Да подавись ты своим чертовым фонарём! Мне плевать на твою победу! Удар обрушился стремительно — резкий, звонкий. Щёка Фэн Синя дёрнулась, но уже в следующее мгновение он не остался в долгу. Привычная, до боли знакомая драка вспыхнула между ними — яростная, почти рефлекторная — пока их не растащили в разные стороны. После чего Му Цин гордо вздёрнул подбородок и ушёл, не оборачиваясь. Он не признавался даже самому себе, что его задело не только унизительное предложение. Его взбесил сам смысл сказанных слов. Никогда — никогда — фонари не делили между собой покровители одной стороны. Даже если узы были крепкими. Даже если храмы стояли рядом. Если фонари считались общими — это значило лишь одно: связь между божествами была куда глубже и опаснее любых слухов. Даже во времена Повелителей Воды и Ветра такого не было. Фэн Синь — настоящий идиот, раз не знает этого!

***

— Но, Ваше Высочество, я правда не понимаю, что сделал не так?! — Фэн Синь всплеснул руками, когда праздник наконец начал возвращаться в привычное русло. — Я ведь не виноват, что мои служащие уже который год обходят Му Цина! Да у одного из фонарей вообще даже молитвы не было! В этот момент Се Лянь мысленно тяжело вздохнул. Как раз виноват, хотел он сказать — но вслух, разумеется, не стал. — Это я понял, — произнёс он вместо этого. — Мне интересно другое. Что именно ты ему сказал, раз Му Цин так вспылил? — Да ничего такого, за что в морду бьют, — обиженно пробормотал Фэн Синь. Он вдруг ощутил странную неловкость — и, раздражённый этим ощущением, тут же упрямо добавил: — Я вообще хотел как лучше! Он немного замялся, потом заговорил быстрее, будто опасался, что его перебьют. — Его же явно задевает, что он который год уходит раньше всех. Даже раньше Лин Вэнь! Весь Фестиваль ходит, как неприкаянный дух. Ну я и подумал — что плохого, если мы будем считать фонари общими? Всё равно мы покровительствуем одной стороне, а если не считать этот один фонарь, счёт у нас почти всегда равный… При этих словах на щеках Се Ляня проступил едва заметный румянец. — Я правда не понимаю, почему он так взъелся, — искренне продолжал Фэн Синь. — Он же сам говорил, что хотел быть друзьями. А разве друзья не делятся всем? Ну скажите, Ваше Высочество. Ваше Высочество?.. Только сейчас он заметил, что Се Лянь стоит, прикрыв лицо ладонью, крепко сжимая переносицу двумя пальцами. — Неудивительно… — тихо пробормотал тот себе под нос. — Неудивительно? — тут же насторожился Фэн Синь. — Что именно? То, что Му Цин на меня взъелся? Но почему? Се Лянь тяжело вздохнул. Потёр висок и поднял на друга усталый, но всё ещё мягкий взгляд. Даже он — далеко не знаток тонкостей небесных отношений — знал эту простую истину. И тем более удивительно было, что Фэн Синь о ней либо не знал, либо вовсе не подумал, как его слова могут прозвучать. Особенно для Му Цина. — Фэн Синь, — медленно начал он. — Ты когда-нибудь слышал, чтобы небожители делили между собой фонари? — Ну… — Наньян замялся, пытаясь вспомнить. — Нет. Но у большинства отношения либо напряжённые, либо всё заканчивалось плохо. — А Повелители Воды и Ветра? — напомнил Се Лянь. — У них часто были общие храмы. — Но они отвечали за разные стихии, это логично! — тут же возразил Фэн Синь и вдруг осёкся. — Тем более… ну вот, к примеру, тебе и Собирателю цветов ведь тоже иногда возносят общие… Он запнулся. Лицо его стремительно покраснело. Дошло, понял Се Лянь и неловко улыбнулся. — О, чёрт… — выдохнул Фэн Синь едва слышно. До него медленно, болезненно доходило, что именно он едва не предложил Му Цину. А если бы тот согласился? Хотя нет. Не согласился бы. Никогда. Му Цин вообще не подпускал его к себе ближе, сколько бы Фэн Синь ни пытался. И почему с этим человеком всегда так сложно? …Стоп. Он что, расстроился от мысли, что Му Цин бы не согласился? Будто он хотел этого согласия? Да ну, бред. До чего только не доводит эта несговорчивая язва! А ведь он просто пытался найти с ним общий язык! Резко тряхнув головой и мысленно пообещав себе больше ни при каких условиях не заикаться о фонарях рядом с Му Цином — если он, конечно, не хочет, чтобы его в следующий раз действительно порубили на кусочки, — Генерал Наньян устало вздохнул и наткнулся на до ужаса понимающий взгляд Се Ляня. — У меня и в мыслях ничего такого не было, — зачем-то оправдался он. И поспешил покинуть праздник. Эти мысли он выбросил из головы. Ровно до следующего года.

***

Раскат грома прокатился по Небесам, и чаша с вином вновь застыла в руках очередного несчастного. Му Цин, прислонившийся плечом к колонне, лениво приподнял бровь. Даже гадать не стоило — это был Пэй Мин. Значит, небожителям в который раз предстоит наблюдать за очередным похождением Генерала. Право слово, можно было бы выбрать и что-нибудь поинтереснее. С откровенной скукой досмотрев пьесу о ещё одном разбитом сердце, Сюаньчжэнь оттолкнулся от стены. Игра скоро закончится — а за ней начнётся шествие фонарей. Ему нужно будет спуститься в мир смертных, что бы успеть купить фонарь. Пусть глупый Цзюйян снова порадуется своей победе. От этой мысли щёки предательски тронул лёгкий румянец, а в памяти всплыли слишком громкие слова: «Можем считать их общими». Тупица! Он уже собрался уйти, когда беда, как говорится, подкралась незаметно. Кто-то — явно бессмертный — сунул ему в руки чашу с вином. К счастью, рефлексы Бога Войны не подвели: Му Цин без промедления передал её дальше и только шагнул в сторону. Как в тот же миг Небеса вновь разразились громом. Любопытство — слабость, в которой Му Цин не любил признаваться — заставило его всё же обернуться. Он хотел лишь мельком взглянуть на очередного «избранного»… и застыл. Чаша покоилась ровно в руках Фэн Синя. Ноги Генерала Сюаньчжэня словно вросли в пол. Будто само пространство удерживало его на месте. Он не мог отвести взгляда — и не имел на это ни малейшего желания. Интерес — острый, тревожный, слишком знакомый — не позволял упустить ни одной, даже самой незначительной детали. Тяжёлые портьеры медленно разъехались, являя взору то, что, по всей видимости, должно было изображать Столицу Бессмертных. По сцене сновали люди в пёстрых одеждах, создавая иллюзию живого, шумного города. И вот наконец появился он — «Фэн Синь». В сверкающем подобии доспехов, с луком, небрежно переброшенным через плечо — чтобы, не дай небеса, никто не усомнился, кого именно он олицетворяет. — Что это ещё за пьеса?.. — нахмурившись, пробормотал настоящий Генерал Наньян. Тем временем навстречу «Фэн Синю» вышел «Му Цин» — в тёмных одеждах, с гордо поднятой головой и размеренной, отточенной походкой. На поясе у него был закреплён деревянный чжаньмадао. За его спиной следовал служащий, одетый в скромные, темные одежды, державшийся особняком. Он опустил голову, едва заметив Генерала Наньяна. Сцена быстро развернулась: резкая перепалка между двумя богами, острые слова, напряжение. Затем «Му Цин» резко взмахнул своими длинными волосами и приказал служащему уходить. Но когда «Сюаньчжэнь» вихрем покинул сцену, служащий задержался. Он обернулся. Его взгляд был прикован к прямой, удаляющейся спине Генерала Наньяна. Рука дрогнула, потянулась вперёд — будто он хотел окликнуть, остановить… или хотя бы коснуться. — … Но окрик Генерала заставил его вздрогнуть. Рука безвольно опустилась. Ещё один тоскливый взгляд — и служащий поспешно ушёл со сцены, следом за «Му Цином». Следующая сцена была тоскливо пустой. Свет приглушенный. И лишь одинокую фигуру служащего, освещал единственный светлый участок. Он сделал шаг вперёд — и заговорил: — «О ты, что равный солнцу… если бы наши дворцы не враждовали, был бы у меня хоть малейший шанс удостоиться твоего взгляда?» Настоящий Фэн Синь резко закашлялся, словно подавившись воздухом. Осознание происходящего обрушилось слишком внезапно, слишком ясно. Он метнул быстрый взгляд в сторону Му Цина. Тот стоял мрачнее грозовой тучи. — Ох-хо… — протянул Пэй Мин с откровенным интересом, с нескрываемым удовольствием следя за развитием действа. Служащий на сцене тем временем запел — тихо, протяжно — песню о безнадёжной, искренней любви, от которой невозможно спастись. Декорации сменились. Теперь перед ними раскинулся Праздник Осени в мире смертных. Толпы людей, огни, смех — и всё тот же служащий, спустившийся с Небес. Злость и раздражение что до этого испытывал Му Цин, резко исчезли, смытые волной настоящего, живого, страха. Он знал, что будет дальше. Знал слишком хорошо. И хуже всего — остановить это он не мог. Любая попытка выдала бы его с головой. Заставила бы окружающих задуматься. Замечать. Тем временем, служащий, тяжело вздохнул и произнес: — «Если мне не позволено открыть тебе сердце словами — я сделаю это иначе. Пусть мои чувства достигнут тебя… на Небесах». Когда юноша взял в руки фонарь, по телу Му Цина пробежала дрожь. Он на мгновение скосил взгляд — на Фэн Синя, нахмурившегося, напряжённого, не отрывающего глаз от сцены. Фонарь взмыл в небо. И по жестокой, насмешливой иронии судьбы угодил прямо в руки "Генералу Наньяну". Портьеры сомкнулись. Пьеса закончилась. На мгновение воцарилась, ошеломленная тишина, пока... — Теперь понятно, почему дворец Наньяна побеждает уже который год! — весело воскликнул Пэй Мин. — Генерал Сюаньчжэнь, кажется, вы чего-то не знаете о своих служащих, хо-хо. После его слов, оживились и остальные, разразившись смешками и бурным шепотом. Му Цину показалось, будто ему вывернули душу наизнанку и на миг выставили напоказ всему залу. Лишь усилием воли он подавил желание просто развернуться и уйти — куда угодно, лишь бы прочь отсюда. Вместо этого он закатил глаза и ответил Мингуану тонкой, ядовитой усмешкой: — Боюсь, просто кое-кого до сих пор не отпускает слава Цзюйяна. Теперь она ещё и незаслуженно задела моих служащих. А вам бы, генерал Мингуан, стоило получше заботиться о репутации собственного дворца. Кто знает, — он слегка прищурился, — вдруг очередная ваша обезумевшая бывшая снова доберётся до Небесной столицы? Пэй Мин поморщился, приняв шпильку молча. Фэн Синь же, казалось, вовсе не отреагировал. Он смотрел куда-то мимо, погружённый в свои мысли, и Му Цин не знал — радоваться этому или, наоборот, тревожиться. Неужели его и правда зацепил возможный смысл разыгранной на сцене истории? Праздник тем временем покатился дальше, будто ничего не случилось. По рядам снова пошли чаши с вином. Му Цин, воспользовавшись моментом, отошёл в сторону и с облегчением прислонился спиной к холодной колонне. Камень приятно остужал кожу. Он был глупцом, если всерьёз рассчитывал, что происходящее останется незамеченным. С самого начала эта затея с фонарями была рискованной, опрометчивой — и безнадёжно глупой! Пусть Фэн Синь и не свяжет нелепую пьесу со своими ежегодными победами, но сам факт, что подобная история уже разошлась по миру, был ясным знаком: пора заканчивать. Этот раз — последний. Больше ни один фонарь не взмоет в небо из его рук. Ускользнув из чужих взглядов лишь на мгновение, Му Цин оставил на празднике своего двойника и поспешно удалился. Всё равно сейчас никому не было до него дела. А Наньян, судя по всему, пребывал в полном оцепенении и вряд ли приблизится к нему хотя бы на шаг. Ноги сами привели его в неприметную, затерянную среди холмов деревушку. Перед лавкой с фонарями он остановился, глядя на единственный оставшийся. Му Цин горько усмехнулся. Он правда… собирается это сделать? Несколько монет тихо звякнули на прилавке. Торговец радостно улыбнулся, протягивая фонарик. Му Цин взял его — и в тот же миг сердце в груди отозвалось глухим, тяжёлым ударом. Последний раз. Действительно последний. Больше он не позволит себе слабости. …так он сказал себе. На всякий случай проверив, как обстоят дела у его двойника, и убедившись, что всё спокойно и скоро начнётся подсчёт фонарей, Му Цин ускорил шаг. Как и всегда, он остановился в отдалении от небольшого храма, где объявляли, в чью честь отправляются огни. — «Если уж я не могу открыть тебе своё сердце в словах, то сделаю это иначе…» — тихо, с почти самоуничтожительной усмешкой повторил Му Цин. — Какая же глупость, — прошипел он. — Если не можешь открыть сердце словами, лучше не открывать его вовсе. Презрение в его голосе резануло воздух. Но руки — предательски дрогнувшие — с невероятной бережностью подтолкнули фонарь ввысь. На одно короткое мгновение он вспыхнул ярче, осветив бледное, слишком открытое лицо Му Цина — и отразился блеском в чужих глазах. Бог юго-запада ещё мгновение смотрел, как огонёк поднимается всё выше, растворяясь в небе. Затем сжал кулаки и резко развернулся, делая шаг вперёд, собираясь уйти. И замер. Холод осознания прокатился по коже, стянул внутренности в тугой, болезненный узел. Пальцы сжались слишком сильно; ногти вонзились в ладони, оставляя тёмно-красные полукружья. — Значит… это всё-таки был ты. Высокая фигура в золотых доспехах шагнула вперёд. Му Цин непроизвольно отступил. — Я долго сомневался, — продолжил Фэн Синь. Его голос звучал растерянно, почти неуверенно. — Даже думал, что всё это просто выдумал. Но всё же решил проследить и... оказался здесь. В его взгляде было слишком много удивления. Настоящего, неподдельного. И именно это неожиданно разозлило Му Цина. Злость — старая, надёжная — мгновенно нашла своё место, помогая выровнять дыхание, вернуть контроль. Привычная ядовитая усмешка скользнула по губам. Он отступил ещё на пару шагов и небрежно опёрся о ствол дерева, скрестив руки на груди и иронично приподняв бровь. Теперь перед Фэн Синем стоял уже не тот, кто секунду назад отправлял фонарь с невысказанной болью. И не тот, чьи глаза расширились от страха, когда его поймали. Только Му Цин. Холодный. Колючий. Недосягаемый. Фэн Синь совершенно не понимал происходящего. Он не понимал Му Цина — и это бесило сильнее всего. В какую игру тот играет на этот раз? Что за маску натянул? — Ну и что с того? — вызывающе бросил Сюаньчжэнь, нарочно грубо, надеясь лишь на одно: разозлить Генерала Наньяна настолько, чтобы тот, наконец, отстал. — Что с того? — переспросил Фэн Синь, искренне ошарашенный. А затем сорвался: — Вот это я и хочу знать! Какого хрена ты вообще этим занимаешься?! Он не собирался кричать. Честно. Но вид Му Цина — этот показной холод, эта ленивая усмешка поверх ещё не остывшего фонаря — вывел его из себя. «Если не можешь открыть сердце словами — лучше его не открывать». Идиот. Какой же он идиот. Фэн Синю не нужны были красивые признания. Не нужны были слова. Ему нужно было лишь одно — проломить этот проклятый барьер, который Му Цин годами выстраивал вокруг себя. — Хах… — Му Цин попытался усмехнуться с презрением. — А сам как думаешь? Он не хотел этого разговора. Не хотел, чтобы его чувства снова измазали грязью, чтобы намерения вывернули наизнанку. Но выбора уже не было. Или так — или всё рухнет сразу. — Я не знаю, — неожиданно спокойно сказал Фэн Синь. — Уже пятый год ты отправляешь фонари. Пятый год позволяешь мне выигрывать. Почему? Слишком спокойный голос. Слишком внимательный взгляд. Му Цин опешил. Почему именно сейчас этот болван не орёт, не кидается обвинениями? Почему смотрит так, будто… будто уже знает ответ? Нет... Нет! Этого нельзя было допустить. Усмешка медленно сползла с его лица. Му Цин выдохнул — тихо, почти неслышно — и поднял взгляд. В нём не было прежней колкости, только усталое, опасное смешение. — Благодарность, — буркнул он. — Что? — не расслышал Фэн Синь. И тогда Му Цин взорвался. — Благодарность, ты чертов идиот! — рявкнул он. — Ты вытащил меня из лавы! Вот и всё! Он оттолкнулся от дерева и попытался пройти мимо, будто разговор окончен, будто вопрос закрыт. Но Фэн Синь очнулся слишком быстро — и поймал его за руку. — Стой. Му Цин дёрнулся, но не вырвался. Фэн Синь смотрел прямо в глаза — в эти недовольные, злые, глубокие омуты — и не отпускал взгляда. Он знал: Му Цин тоже не отвернётся. Не из упрямства даже , а из гордости. — Я бы поверил, — медленно сказал он, — если бы это было один раз. Или если бы ты отправлял фонари не только мне… но и Его Высочеству. Он сделал паузу. — Но ты этого не делаешь. Дыхание Му Цина сбилось. Слишком резко. Слишком заметно. И хуже всего, что Фэн Синь почувствовал это — учащённый пульс под пальцами, напряжение, которого нельзя было подделать. Му Цин попытался вырвать руку, скрыть всё за вспышкой гнева. Но хватка Наньяна была слишком крепкой. — Тогда почему?! — сорвался он. — Ну же! Я хочу услышать твои версии! Ты ведь не думаешь… — он замолчал на полсекунды, а затем выпалил: — …не думаешь же ты, что я могу что-то к тебе испытывать?! Мысль эхом отдалась в голове — мерзкая, навязчивая. О том, что тут, даже думать было не нужно. Все и так очевидно. — Или репутация "Огромного члена" совсем уже затуманила тебе мозги?! — Да что ты всё цепляешься к этому прозвищу?! — огрызнулся Фэн Синь. — Или тебе так хочется проверить?! Он понял, что это ошибка, слишком поздно — когда чужой кулак с размаху врезался ему в нос, и воздух наполнился сухим, болезненным хрустом. Они снова покатились по земле, обмениваясь ударами — привычно и яростно метеля друг друга. Но на этот раз Му Цин бил иначе. Сильнее. Без расчёта. Будто вовсе перестал контролировать себя. Каждое движение было рваным, бессмысленным, и именно это лучше любых слов выдавало, в каком раздрае он находился. В какой-то момент они скатились с холма, и Фэн Синь, извернувшись, всё же сумел перехватить его руки прижав их к земле, навалившись всем весом на вырывающегося Му Цина. Тёплый, обеспокоенный карий взгляд столкнулся с отчаянной чернотой обсидиановых глаз. Лишённый возможности действовать, Сюаньчжэнь зашипел — зло, надломленно: — Я не люблю тебя. Слышишь? Не люблю. Я просто… просто издевался. Давал тебе победу, потому что ты сам бы не смог её взять. Это же так смешно, да? — голос дрогнул. — Ты ведь и так всегда думаешь обо мне самое худшее. Так почему сейчас… почему сейчас что-то не так, чёрт тебя дери?! Сорвавшийся, почти звериный крик ударил Фэн Синя прямо в грудь. Потому что Му Цин был прав. Он действительно всегда ожидал от него худшего. Не оставляя даже шанса на иное. До Тунлу. Там, стоя на крыше и глядя вниз, Фэн Синь впервые по-настоящему понял, что может его потерять. Что человек перед ним — не соперник, не раздражающий ублюдок, а кто-то, чья гибель разорвала бы его изнутри. А сейчас… сейчас Му Цин кричал всё то, что скрывал годами. — Прости, — тихо, но твёрдо сказал Фэн Синь. Му Цин замер. — За что ты извиняешься, придурок?! — За всё. Я правда был идиотом. — О, а сейчас, значит, нет? — съязвил Му Цин, всё ещё пытаясь вырваться. — И сейчас тоже, — слабо усмехнулся Фэн Синь. — но, из нас двоих ты здесь, ещё больший идиот. Ведь всё это время не давал мне сказать, что я тоже тебя люблю. Тело под ним застыло. Тёмные глаза распахнулись в неверии, губы приоткрылись — и на одно короткое мгновение Фэн Синь подумал, что наконец пробил эту броню. Но Му Цин моргнул. И в следующую секунду его взгляд полыхал обидой и яростью. — Мне не нужна твоя жалость, чёрт тебя…! Действовать оказалось проще, чем объяснять. Фэн Синь накрыл его губы своими — резко, отчаянно, так, будто от этого зависела его жизнь. Он не дал Му Цину отстраниться ни на миг. Отпустив его руки, он обхватил его торс, прижимая ближе — слишком близко. Му Цин тут же замычал в поцелуй, обрушивая на его спину град ударов. Фэн Синь не отступил. Он только крепче прижал его к себе и одной рукой добрался до лица, мягко огладив влажную от сорвавшихся слёз щёку. Поцелуй стал медленнее, глубже — он сминал, зализывал, удерживал, пока удары не ослабли. Пока Му Цин сам не позволил больше. Пока не впустил. Теперь уже Му Цин притянул его к себе, обхватив за шею — хотя казалось, ближе быть невозможно. Тело в руках Фэн Синя наконец поддалось, выгнулось, принимая чужую близость. И только тогда Фэн Синь позволил себе отстраниться — совсем немного — и прижался лбом к его лбу. Они дышали тяжело, загнанно, не отрывая взглядов друг от друга. — Как же я тебя ненавижу… — выдохнул Му Цин. Фэн Синь тихо рассмеялся и быстрым поцелуем прижался к губам. — А я тебя люблю. И впервые чужая закрытость перестала его злить. Му Цину нужно было больше времени. Значит, он даст ему это время. Всё, сколько потребуется. Даже если его будут поливать ядом ещё сотни лет. — Кстати, — вдруг радостно добавил Фэн Синь, — в этом году ещё неизвестно, кто победит. Пока ты грустно смотрел на один фонарь, я отправил пять. За каждый год, что упустил. Му Цин фыркнул и, не отказывая себе в удовольствии, дал ему слабый подзатыльник — места для замаха всё равно не было. — Идиот… — тихо проворчал он, отводя взгляд, не в силах выносить затапливающей нежности от которой на душе становилось тепло и уютно — вовсе я не был грустным... — Конечно, — тихо согласился Фэн Синь. То ли с тем, что он идиот. То ли с тем, что Му Цин совсем не был грустным. И Сюаньчжэнь подумал, что все равно любом случае — это не было правдой.