Shadows and lies mask you from me

      Он никогда бы не подумал, что в какой-то момент настолько сойдёт с ума и будет мысленно гоняться за несносным мальчишкой, чтобы вырвать для него из груди горящее сердце; вырвать, сказать: «Теперь это твоя проблема» и с облегчением пропасть из его жизни — так же, как он пропал из жизни Артура.       Не хотелось ни есть, ни спать, ни притворяться, что всё в порядке, обманывая в первую очередь себя. Мерлина за это время он видел от силы пару раз: мальчишка, судя по всему, предусмотрительно решил на глаза принца не попадаться. Правильно делает, подумал было Артур, прежде чем начал отчаянно выть.       Во снах спасения от собственной любви не было. Мерлин — родной, желанный, взаимно влюблённый — смотрел на него не замутнёнными презрением глазами, протягивал руку, а затем растворялся, горьким пеплом оседая на лёгких. Артур задыхался; хотелось расцарапать грудную клетку, добраться до кровоточащей раны где-то под рёбрами и насильно выдрать из себя. Наследный принц знал, как убивать людей и животных; знал, как управлять государством на благо народа; знал, как поддерживать порядок в армии и документах, — но как привести в порядок собственную голову Артур Пендрагон не знал. Как вылечить разбитое сердце — тоже. Знал лишь, что обязан выбраться из этого как можно скорее: у наследника престола не было времени на подобные глупости.       Первые несколько дней помогали изнурительные тренировки и бесконечные дела: Артур заставлял себя работать от восхода солнца до огарка последней свечи. Слуги пытались унести её раньше времени, умоляя принца пожалеть себя, но грубым окриком отсылались куда подальше. Раньше Артур позволял себе подобные вольности только в адрес одного конкретного балбеса. Иногда доходило до того, что Мерлин насильно оттаскивал его в постель или же вызволял усталое тело из-за стола, ругая на чём свет стоит. Артур чувствовал себя любимым.       Артур ломался.       Влачить существование королевского отпрыска стало в разы тяжелее, когда исчезло плечо, на которое всегда можно было опереться. Слишком Артур расслабился. К хорошему быстро привыкаешь. Артур ненавидел себя за это. За то, что не мог вернуться в строй и нести свой крест, как прежде, самому.       Августовский вечер наступал раньше и раньше окутывал покои принца. Привычным движением он зажёг свечу — больше для того, чтобы хоть чем-то занять руки. Смотреть в бумаги больше не было сил. Голова гудела от бесконечной борьбы против себя самого, и хотел Артур лишь одного — покоя. Но такая роскошь была недоступна даже в королевском доме.       Поняв, что толку от него никакого нет, и пообещав отругать себя за это позже, Артур потёр глаза, потянулся, разминая затёкшие мышцы, и решил выйти на кухню стянуть кувшин вина. Он стал заметно больше пить. Милое лицо не забывалось: наоборот, оно смотрело на него с упрёком, и от этого плакать хотелось ещё больше. Но Артур не знал, чем ещё себя занять. К остальному он просто потерял интерес.       Когда добытое вино упокоилось на столике, кровать прогнулась под весом Артура и его бед, и тяжёлый вздох сорвался с пересохших губ. Он не целовал Мерлина уже неделю. И больше всего на свете ему хотелось хотя бы увидеть его и почувствовать, что он не один. Одиночество снова вступало в свои права, опутывая сгорбившуюся фигуру принца, присваивая его себе, давя, подчиняя, хороня. Артур и не подозревал, насколько этот человек заменял ему целый мир.       — Мерлин... — прошептал он, закрывая лицо ладонями.       Из-под кровати раздался звонкий чих.       Прежде чем Артур успел выхватить меч и наугад ткнуть лазутчика, оттуда — в пыли, грязи и со смущённым румянцем на щеках — вылез так неосторожно упомянутый всуе Мерлин.       — К вашим услугам, — сказал он, и Артур не знал, какому порыву поддаться: наступить каблуком на причину его душевных терзаний или расцеловать глупое лицо, пока оно не исчезло. Потому что это сон. Не могло быть не сном.       Видимо, он так долго молчал, что Мерлин ещё больше стушевался и не рискнул выбираться из относительно безопасного места.       — Пока ты не начал орать, объясню: у нас мало времени, потому что твой отец за мной следит, — Мерлин выставил руки вперёд в оборонительном жесте и зашептал быстрее, — он обещал уничтожить тебя, если я приду. Нас обоих.       — С чего мне тебе верить? — выплюнул Артур, стараясь вложить в вопрос весь яд, скопившийся за неделю, но остановить затрепетавшее сердце у него не вышло. Вот и она — проклятая надежда.       — С того, что... — повысил было голос Мерлин, но тут же одёрнул себя и быстро вылез из-под кровати, отряхиваясь и не отрывая глаз от Артура. — С того, что я так больше не могу. Не могу без тебя. Это очень эгоистично, и я подставляю в первую очередь тебя, но я уже на стенку лезу. Устал придумывать маршруты, чтоб на тебя не наткнуться. Устал видеть перед глазами твоё напуганное лицо.       Ставить под сомнение авторитет отца не хотелось, но доверие Артура и так трещало по швам — а сейчас и вовсе разбилось на тысячу осколков; обезумевшее от радости сердце рвалось в любимые руки, всё нутро Артура жаждало объятий, и даже разум дурманяще уговаривал его поддаться сладким словам. Пусть ложь — пусть! Мерлин здесь, снова несёт какую-то чушь, Артур может его коснуться, может поцеловать, может...       Его ужасало, как сразу он отмёл все сомнения и выкинул на помойку все свои принципы, строившиеся годами. Фигура отца, долгое время возглавлявшая иерархию в его голове, мгновенно забылась, обратилась в прах в пользу огромных серых глаз, смотревших на него теперь с мольбой и тоской. С виной, которую сам Артур не мог выдрать из себя с момента их расставания.       Он простил. Поверил, простил, принял назад и раскрыл объятия — Мерлин, не думая ни секунды, упал в них, шмыгая носом и бормоча что-то про слепых и глухих родителей и про нерадивых слуг, возомнивших о себе чёрт знает что.       — Думал... смогу без тебя... Как лучше хотел... — голос его дрожал, пальцы крепко вцепились в чужую рубашку. Артур медленно мотал головой, мечтая, чтобы Мерлин заткнулся и дал себя поцеловать. — Я не вру, Артур, клянусь своей любовью, не вру, гореть мне на костре, если хоть слово неправды сказал...       — Я знаю, знаю, — прошептал Артур, касаясь губами макушки. — Всё хорошо.       — Язык вырвать хотелось... Прости меня, мой принц, жизнь моя, прости самонадеянного, я и подумать не мог, что настолько... Что так привязал ты меня к себе... Хоть взашей гони, не уйду больше, только если умру...       — Помолчи.       — Нет, я виноват, так виноват перед тобой, что удавиться хочется...       — Мерлин.       Мерлин оторвал покрасневшее лицо от плеча Артура, и в глазах его плескалось такое раскаяние, что сердце, и без того не успокаивающееся, заболело с новой силой. Артур прижался к нему губами, коря себя за каждую плохую мысль, за одно только намерение пытаться жить дальше без него. Пусть отец подавится своей желчью. Если он готов на такое за спиной Артура, то не отец он ему больше. А он-то, дурак, думал, один родитель присматривает за ним с небес, а второй — на земле.       — Я в глаза тебе смотреть не мог, — снова начал Мерлин, прижимаясь к Артуру всем телом, словно боясь, что его опять отберут. — Никогда в жизни большей лжи не говорил. Я в воздухе так не нуждаюсь, как в тебе. И я на всё готов, чтобы снова тебе это доказать.       — Ты лучше скажи для начала, — проговорил Артур, зацепившись взглядом за кожу под задравшимся рукавом, — что это?       Мерлин скосил глаза, вздохнул и, потупив взгляд, ответил:       — Зарубки. За каждое плохое слово.       Артур испустил задушенный хрип и вжал обмякшего Мерлина в себя, закрывая и мысленно клянясь оберегать его как самое главное сокровище.       — Что делать будем? — прошептал Мерлин спустя какое-то время гробового молчания. — Твой отец нам жизни не даст.       — Пусть, — сказал Артур. — К чёрту сходит. Я бы вышел с ним на мечах...       — И не думай, — отрезал Мерлин. — Ты мне живым нужен.       — Так сомневаешься в моих навыках? Большего оскорбления мне ещё не наносили.       — В топку мечи твои, — выплюнул Мерлин. — Ты всё равно ничего не докажешь. Только беспорядки учинишь. А это не нужно ни Камелоту, ни тем более тебе.       — А чего ты хочешь?       — Покоя... с тобой. Я снова потеряю тебя, если ты убьёшь отца и станешь королём.       Мерлин нежно провёл пальцами по щетинистой щеке. Кажется, кое-кто решил совсем на себе крест поставить. Артур прильнул к прохладной ладони, впитывая ласку.       — Тогда сбежим.       Мерлин сглотнул. Он надеялся на такой ответ, но... Но знал ведь, как много значит для Артура его королевство. Как много для подданных значит сам Артур. Не хотелось отбирать у них веру в светлое будущее.       Но отбирать Артура у самого себя уже второй раз просто не представлялось возможным. Ни для одного государства Артур не значит столько, сколько для Мерлина. Он уже однажды попытался вырвать его из своего сердца и чуть не захлебнулся кровью: любви оказалось слишком много. Какой толк в ней, если он не может отдать всю её Артуру?       — Уверен?       — Так же, как в том, что люблю тебя больше жизни. Ад, в который она превратится, если мы останемся, того не стоит.       Для Мерлина этого оказалось более чем достаточно. Он вытащил из кармана артуровское кольцо, чуть не выронив его из дрожащих от волнения рук, надел на законное место и поцеловал пальцы. Ни одна клятва не сравнилась бы с преданностью, которой лучились серые глаза. Артур едва не задохнулся от нахлынувших чувств и снова прижался к сухим губам.       Когда на следующий день принц не спустился к завтраку и ни одна прислуга не смогла внятно объяснить, куда он делся, Утер отправился в его покои. Личный обыск ничего не дал — лишь на письменном столе безмолвным знаком покоилась корона. Сомнений не осталось. И у Утера никого не осталось.