Часть 1
26 января 2026 г., 09:38
В тот день, когда солнце, словно медный грош, закатилось за горизонт, оставив небо в долгах у сумерек, Коровьев, он же Фагот, верный спутник князя тьмы, задумался о вещах прозаических. А именно — о голодном брюхе Бегемота, коего аппетит, как известно, мог сравниться лишь с ненасытностью самой вечности.
— Позвольте заметить, мессир, — обратился Коровьев к Воланду, томно попыхивающему сигарой в углу комнаты, — наш уважаемый кот-солитер, изволите ли видеть, опять терзает примус. И терзает, надо сказать, столь яростно, что искореженная железяка вот-вот возопит к небесам, а соседи, чего доброго, примут сии вопли за сигнал к Страшному суду.
Воланд, не отрываясь от книги, кивнул с таким видом, будто Страшный суд был ему ровно так же интересен, как прогноз погоды на третье тысячелетие.
— Так что же вы предлагаете, любезный Фагот? — спросил он, перелистывая страницу.
— А предлагаю я, мессир, — зашептал Коровьев, изгибаясь в улыбке, как змея под флейту факира, — заменить сей архаичный прибор на чудо современной науки. Микроволновку, что ли. Говорят, в них даже слоны за минуту разогреваются.
Бегемот, услышав слово «разогреваются», выпустил из лап примус, который с грохотом рухнул на пол, выплюнув последние капли бензина.
— Микроволновка?! — взвизгнул он, подпрыгнув до люстры. — Да это же… это же… — Он замялся, ища подходящее сравнение. — Это же как шкаф для мгновенного пиршества! Гениально! А там, часом, не сидят маленькие демоны, которые пищу подогревают?
— Нет, — ответил Коровьев, поправляя пенсне. — Там сидят волны. Электромагнитные. Они танцуют в такт музыке электричества, пока сыр не расплавится, а курица не покраснеет от стыда.
— О! — Бегемот сложил лапы на груди. — Это поэтично. Почти как у Пушкина. «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, как мимолетное… волненье, как… эээ… грелка для еды!»
— Браво! — зааплодировал Коровьев. — Но хватит лирики. Пойдемте-ка, гражданин Бегемот, в храм потребления, именуемый «Универмагом». Там, говорят, эти шкафчики продают за смешные бумажки с портретом вождя.
***
Дорога до магазина напоминала сюрреалистический квест. Трамваи звенели, как обезумевшие цикады, прохожие спешили, будто за каждым гнался призрак пятилетки, а воздух пах солью, пылью и тревогой. Бегемот, облачившийся в клетчатые штаны и кепку «аэродром», важно вышагивал рядом с Коровьевым, размахивая хвостом, как флагом революции. — Скажите, Фагот, — спросил кот, — а не сойдет ли нам обычная печь? Или, на худой конец, костер? Я ведь мастер огненных танцев! — Костер? — фыркнул Коровьев. — Это же прошлый век, дорогой мой! Теперь модно греться от розетки. Представьте: нажал кнопочку — и вуаля! Вам и котлета в меху, и суп в облаках. А главное — никакой копоти, только легкий аромат прогресса. В «Универмаге» их встретило гудение толпы и специфический запах пыльного трикотажа вперемешку с надеждой. Очередь в отдел электротоваров извивалась, как раненая анаконда. — Куда прете, гражданин?! Вас здесь не стояло! — взвизгнула дама в лисьей горжетке, преграждая путь Коровьеву. — Пардон, мадам, — Коровьев картинно сорвал кепку. — Мы по спецталонам для инвалидов умственного труда и героев кухонного фронта! Вы только посмотрите на этого кота! Он три дня не ел, изучая квантовые смещения в кастрюле с борщом! — Котам не положено! — буркнул лысый гражданин в очереди. — И микроволновок на всех не хватит! — Кому не положено?! — Коровьев вдруг вытянулся, его клетчатый пиджак затрещал по швам, а голос обрел медные нотки. — Да знаете ли вы, что этот кот — единственный в мире специалист по настройке астральных антенн? Бегемот, продемонстрируй этим маловерам точность измерительных приборов! Бегемот, с видом оскорбленного достоинства, подошел к огромным контрольным весам в углу отдела. Стоило его лапе коснуться платформы, как стрелка весов сошла с ума. — Глядите! — орал Коровьев, тыча длинным пальцем. — Весы признают его величие! Стрелка указывает на созвездие Большого Пса! Это знак! А теперь посмотрим, как обвешивают честный народ... Коровьев легонько дунул на весы, и стрелка внезапно замерла на отметке «ноль», хотя на чаше стояла гиря в два килограмма. Очередь ахнула. Продавец, тощий гражданин с лицом, словно вытянутым щипцами, побледнел. — Что это у вас, любезнейший? — вкрадчиво спросил Коровьев, перевешиваясь через прилавок. — Осетрина в буфете второй свежести, а весы у вас — пятой? Или вы полагаете, что электромагнитные волны тоже можно недовешивать в граммах? Подайте нам немедленно «Сверхзвуковую мечту», пока я не превратил ваш кассовый аппарат в шарманку. Очередь, мгновенно уверовав в «спецталоны», расступилась. Продавец, дрожащими руками, извлек из-под прилавка блестящий агрегат. — Она умеет петь «Интернационал», когда греется? — деловито осведомился Фагот, проверяя дверцу. — Н-нет… Но зато у нее три режима мощности! — Мощность! — вздохнул Бегемот. — Это как у меня в когтях. А можно ее проверить? Не дожидаясь ответа, кот сунул внутрь принесенную с собой селедку. Продавец ахнул, Коровьев хихикнул, а микроволновка, зажужжав, принялась крутить рыбину, как шашлык на вертеле. Через минуту на прилавок выпала селедка, зарумянившаяся, словно от стыда за свою прежнюю холодность. — Браво! — завопил Бегемот, хватая добычу. — Это же кулинарный балет! Продавец, дрожа, выбил чек, даже не спросив паспорт. А когда странные покупатели ушли, завернув микроволновку в газету «Правда», он долго стоял, глядя на весы, которые теперь показывали вес в «миллион тонн», хотя на них не было даже пылинки.***
Вечером в квартире №50 разыгралась феерия. Бегемот, облачившись в фартук с надписью «Шеф-дьявол», тыкал в кнопки лапой, засовывая внутрь все, что попадалось под руку. В какой-то момент кот замер и извлек из-под ковра пожелтевший листок бумаги, исписанный мелким почерком. — Фагот, поглядите-ка! — воскликнул он, потирая лапы. — Я нашел в паркете чью-то совесть. Точнее, старый донос соседа на соседа. Как вы думаете, если его хорошенько прожарить в этой чудо-печке, не станет ли он благоухать фиалками и добродетелью? — Попытка не пытка, — отозвался Коровьев, с любопытством поправляя пенсне. Бегемот торжественно водрузил бумагу на вращающееся блюдо и нажал «Старт». Прибор загудел на низких нотах, свет в комнате слегка притух. Но вместо аромата весенних цветов из недр машины внезапно полыхнуло едким зеленым пламенем. Раздался сухой треск, и сноп изумрудных искр вырвался наружу, запачкав Бегемоту усы. — Тьфу ты! — кот отпрянул, отплевываясь. — Никакой поэзии! Вранье даже в микроволновке остается враньем, только горячим! В дверях кухни появился Азазелло, мрачно поглядывая на искрящийся агрегат своим единственным глазом. — Вы бы еще молнию туда запихали, — буркнул он, почесывая шрам. — На кой черт нам этот ящик, если у нас есть огонь преисподней? Коровьев вальяжно облокотился на подоконник и принял нравоучительный вид. — Э, нет, любезный Азазелло! Огонь — это классика, это ручной труд. А здесь мы имеем дело с невидимой силой. Эти волны, изволите ли видеть, — прямые младшие сестры тех самых лучей, которыми мы в старые добрые времена поджаривали Содом и Гоморру. Только теперь они, так сказать, в карманном, бытовом исполнении. Тот же гнев божий, но адаптированный для разогрева сосисок. Научно! Азазелло скептически хмыкнул, но подходить ближе не решился. Бегемот, не унывая, продолжил эксперименты, засовывая внутрь бублики, колбасу, часы (чтобы проверить, «расплавится ли время»), и даже том Булгакова — «а вдруг слова станут теплее?». — Глядите-ка! — орал он, когда книга, покраснев, начала испускать пар. — Теперь тут точно будет хеппи-энд! Коровьев же, развалившись в кресле, попивал коньячок из чайника и философствовал: — Вот видите, дорогой кот, прогресс — он как Воланд. Приходит нежданно, крушит старые уклады, а потом спрашивает: «Ну что, вам легче?» И даже если не легче — веселее уж точно. А Воланд, наблюдая из-за шторы, усмехнулся: — Интересно, скоро ли они поймут, что микроволновка — та же магия. Только вместо заклинаний — розетка. И, махнув рукой, он добавил: — Ну что ж… Пусть потешатся. Завтра, глядишь, Бегемот захочет стиральную машину. Или атомный реактор. На что Коровьев, будто услышав, крикнул из кухни: — Мессир! А что насчет посудомойки? Говорят, в ней даже черти отмываются! И ночь, смеясь, катилась дальше, унося с собой запах расплавленного сыра и безумия — точь-в-точь как в лучших романах мастера.
