Конец лысой обезьяны

Годы. Десятилетия. Века. Тысячелетия проходили. Время потеряло счёт, оно текло вязко, грязно, словно неоднородная смесь из рваной раны. То бурно, то густо. Человечество изменялось: в одни эпохи они взлетали к звёздам, строили города, созидали, исцеляли, мечтали о вечном мире. В другие скатывались в пропасть, жрали сами себя в братоубийственных войнах, травили землю, ластились к пороху и запретным телам. Циклы повторялись, белка не могла вырваться из колеса. И Война оставалась. Он не менялся. Не старел ни на миг. Тот же юноша, почти дитя, каким его видел первый земной царь. Ошибочно полагать что Война родилась когда появилось первое оружие или когда брат впервые занёс камень над головой брата. Нет, на самом деле Война родилась, когда лезвие впервые вошло в тело ребёнка. Новое оружие рождалось и умирало: от мечей к пушкам, от колесниц к танкам, от камней к ядерному оружию. Люди поняли войну, породнились с ней как собственной матерью. Конфликты множились–за землю, за веру, за ресурсы, за идеи, без причины. Все причины были мнимы, лишь буквы сложенные в бессмысленные слова, которые забывались после первой же пули, пролетевшей в сантиметре от головы. Везде, где гремел взрыв и кричал умирающий всегда был и Он. Рядом, где то на переферии, когда невозможно сосоредоточить восприятие на определённой точке. Взрывы и вопли довольно сильно мешали. Босые ступни шаркали по саже и костям лёгким легко и неспешно. И Война была.

. .

. .

. .

. .

Последний человек стоял на выжженной земле. Планета стала стальной могилой. Небо чёрнело от дыма и багровело от разорванных капиляров, воздух тяжелел от химикатов, трупных испарений, пепла, что падал, как грязный снег. Земля под ногами трескалась и проваливалась, усеянная осколками металла, костями, обугленными кусками кожи или одежды, уже не было понятно. Воздух пах горелым мясом, жаром пожаров и еще двухчастной какофонией тошнотворных нот. Срлдат медленно моргнул. А ведь ему едва исполнилось двадцать. Не повезло родиться в эру, когда войны не кончались никогда, когда с пелёнок слышны были лишь сирены, взрывы и крики. Военная форма, теперь грязная, окровавленная, разорванная неприятно липла к коже. Лицо в саже и пепле, царапины на щеках, губы потрескались. Но глаза еще живые, горящие чем то вдруг осознавшим себя. Он тяжело дышал, грудь вздымалась рвано, но разум был полностью чист. В пистолете один патрон. Ноги ослабли и тело медленно осело на землю. Он пустил взгляд на пистолет в руке–старый, потрёпаный, странно холодный в этом адском пекле. Он один. Слышал как в соседнем государстве взорвалась последняя атомная бомба, а потом наступила мёртвая тишина. Это осознание шкребётся где-то в затылке, но не более того. Он бы сидел так и дальше, если бы откуда-то спереди не послышались шаги, легкие и ровные. Босые ноги ступали по осколкам гранат, по пеплу, по кускам человеческих тел не замедляясь и не нарушая ритм. Солдат поднял глаза. В двух шагах от него стоял Он. Юноша, кажется, неземной красоты: кожа бледная, словно по его венам не текла кровь, волосы чёрные, прямые и растрёпаные, лицо девы с фрески самого богоугодного храма. Кофтан висел лохмотьями, покрытый грязью и пятнами. В голове солдата пронеслось только одно слово, без задней мысли, не подразумевающее ничего конкретного: «Прекрасен...» Рука с пистолетом задрожала. Странно, ведь ему совсем не страшно. Война сделала шаг ближе. Присела на корточки напротив–грациозно, без спешки. В чёрных глазах не отражался ни огонь, ни сам солдат. Юноша смотрел внимательно, бесстрастно, вглядываясь куда-то в чужой зрачок. Солдат знал о Нём. Слышал. В древних записях, в шепотах у костров, в бреде умирающих. Имя с древнего Единого Языка не переводилось или переводилось просто: война. Для людей того века Он стал многим и в то же время для каждого чем-то своим: мифом, бредом сумасшедших, теорией заговора, врагом, богом. Но человечества ведь больше нет, так что это уже неважно. Солдат теперь смотрел на Него в ответ. Следил за каждым чужим движением. Война протянула руку–тонкую, бледную–и коснулась жетона на шее солдата. Металл холодный, с выгравированным именем, номером, группой крови. Пальцы взяли его, подняли, рассмотрели. Голова чуть наклонилась набок. Потом отпустили. Жетон упал обратно на грудь. Что-то щелкнуло в черепе вместе с ударом металлической пластинки о ткань куртки. Зелёные глаза раскрылись чуть шире. Солдат понял. Война вечна, она жила раньше чем человек дал ей название, нет способов победить её. Нет способов... нет... да, точно, их не было. До того момента. Ветер пронёсся по выжженной земле, поднимая пепел–серые хлопья кружили, как надоедливые насекомые. Не было ни криков воронов, ни даже лихорадочных ударов сердца котые бы разбили эту оглцшающцю тишину, ничего. Солдат медленно раскрыл руки приглашая в объятия. Война смотрела долго. Первые глаза впились в глаза последние. Солдат не шевелился, руки не опускались. Вдруг хрупкое Тело качнулось едва заметно и пришло в движение. Шаг ближе, ещё один. Холодные руки сомкнулись на лопатках солдата, горячие обняли в ответ крепко, отчаянно, сжимая тонкую фигуру, чувствуя под пальцами ткань кофтана, пропитанную тем же что и его собственная одежда. Сколько прошло времени он не ощущал, восприятие постепенно притуплялось. После взрыва слух еще не вернулся, один глаз ослепила шальная пуля еще давно. Но несмотря на это солдат кажется впервые видел абсолютно все по-настоящему. он всё ещё сжимал Его. Чужая щека лежала на плече холодная и гладкая. Собственная рука, не выпустившая из пальцев пистолет медленно поднялась, дуло прижалось к виску. Он больше не дрожит. – Прощай, мир, – голос солдата звучал спокойно и осознанно, воодушевлённо почти. Это не "прощай" как "до свидания". Пуля прошла через мозг, это был короткий и влажный хлопок, что наконец разорвал звеняющую тишину. Тело обмякло, но руки не разжались сразу. Возможно, не разжались вообще. Последнее что солдат слышит–это мокрый хруст височной кости, последнее что чувствует–Чужие пальцы, что на мгновение сжимают ткань его формы сильнее. Война будет существовать пока жив хотя бы один человек. На выжженной земле планеты мучеников больше никого нет.