Когда трахаться будем?

Воздух на крыше Фуринкан был пропитан запахом бетона и лени. Человек десять парней из разных бандок коротали время. Харука Сакура смотрел на спину Хаджимэ Умэмии, который только что резко отвернулся, потому что у Сакуры задралась майка. И всё. Полоска живота. Но Умэмия вёл себя так, будто увидел нечто непристойное. Опять. Этот идиотский румянец, эти отведённые взгляды, эта целомудренная паника из-за любого прикосновения… Они же не монахи. Они молодые парни. Они же даже встречаются! А Умэмия вёл себя как школьница из старой мелодрамы. Прямолинейность, всегда бывшая его коньком, сомкнулась в единый решительный импульс. Сакура встал, прошёл несколько шагов по бетону и громко, на весь пятачок, спросил: — Умэмия. Когда, наконец, трахаться будем? --- — ПОШЁЛ ТЫ! Голос Сакуры сорвался, хриплый от ярости и усталости. Вечерний воздух у старых складов Мафую был густым от пыли и запаха крови. Они стояли лицом к лицу, оба избитые, в потёртой одежде, едва держась на ногах после разборки с бандой «Шишито». Но злость друг на друга горела ярче всех сегодняшних синяков. Умэмия, обычно такой сдержанный, тряс его за плечи, глаза дико блестели в полутьме. — Ты хоть думаешь, что с тобой будет? Я СХОЖУ С УМА, КОГДА ТЫ ТАК ЛЕЗЕШЬ НА РОЖОН! Один против двадцати! Ты… ты самоубийца! — ХВАТИТ НЯНЧИТЬСЯ! — рявкнул Сакура, с силой сбрасывая его руки. — Я не ребёнок! Я всё просчитал! И вообще, пошёл ты к чёрту! Я и без тебя справлялся! Без твоих глазёнок, полных ужаса, как у кисейной барышни! «Кисейная барышня». Слова, словно раскалённая игла, вонзились куда-то в самое незащищённое. Умэмия замолчал. Его дыхание, секунду назад прерывистое и громкое, стихло. Вместо ответа он сделал одно-единственное движение. Резкое, не допускающее сопротивления. Он шагнул вперёд, в ноль, схватил Сакуру за лицо так, чтобы тот не мог отвернуться, и притянул к себе. И заставил замолчать. Не криком. Поцелуем. Это не было нежностью. Это была атака. Отчаянная, грубая, солёная от крови на губах и сбитого в пыль асфальта. Сакура попытался вырваться, издал muffled звук протеста, но пальцы Умэмии впились в его скулы, не давая отступить ни на сантиметр. Это длилось вечность: борьба, в которой не было победителя, только взаимное уничтожение границ. И когда Умэмия наконец оторвался, всего на сантиметр, его дыхание стало горячим шепотом прямо в губы Сакуре: — Самый сильный. Ты для меня самый сильный из всех, кого я знал. Я ни секунды не сомневался. Ни секунды. Но я боюсь. Понимаешь? Я с ума схожу от страха. Каждый раз. Потому что… — его голос дрогнул, стал тише, но от этого только яснее. — Потому что ты мне нравишься. Очень. Люблю. Всё. Весь гнев, всё раздражение, вся броня в Сакуре рассыпалась в прах. Он выдохнул, и его веки дрогнули. Тело, напряжённое для новой схватки, обмякло. — Меня тоже… — он начал, голос был хриплым, но уже без злости. — Меня тоже гложет. То, что я тебя в это втянул… что ты каждый раз из-за меня… — он сглотнул, собрался с духом и прошептал так же тихо, почти неслышно: — Ты… ты мне тоже нравишься. Больше слов не было. Умэмия снова приник к его губам, но на этот раз поцелуй был другим. Не атакой. Не тиранией. Это было признание. Неловкое, неумелое, дрожащее, но бесконечно правдивое. Они целовались среди развалин и своего же боевого хаоса, и земля под ногами больше не казалась твёрдой. --- Ну, и вот они здесь. На крыше. Все в шоке. Тишина была такой густой, что в ней тонули даже далёкие городские шумы. Чей-то окурок замер на полпути. Несколько человек инстинктивно шагнули к парапету, как будто оценивая высоту для экстренной эвакуации от этого сюрреализма. А Хаджимэ Умэмия просто стоял. Лицо его из розового превратилось в алый, глаза остекленели, дыхание остановилось. Он был похож на высокотехнологичный манекен, у которого внезапно отключили питание. Его спас Хираги. Не меняя бесстрастного выражения, он ткнул локтем в бок остолбеневшему гиганту и прошипел, не шевеля губами: — Дыши, идиот. Умэмия аж подпрыгнул, вдохнул со свистом, как человек, вынырнувший из-под воды, и его взгляд, дикий и несфокусированный, наконец упал на Сакуру. Без единого слова, движимый чистейшим инстинктом бегства, он рванул вперёд, схватил Сакуру за запястье (так, что кости хрустнули) и, пятясь, почти волоком потащил его к выходу. Дверь с грохотом захлопнулась, оставив на крыше сначала гробовую тишину, а потом взрыв хохота, криков и стука кулаков по бетону. Они сбежали в первый попавшийся пустой класс, едва не сшибая по пути пару первокурсников. Умэмия прислонился к закрытой двери спиной, как последний рубеж обороны. Его грудь ходила ходуном. Сакура выдернул руку. — Ну? — его голос прозвучал резко в тишине класса. — Объяснись. В чём проблема-то? Умэмия зажмурился, будто пытаясь собраться с мыслями. — Сакура… это… как мы можем… если мы даже… не встречаемся… — выдавил он, глядя в пол. Сакура почувствовал лёгкое головокружение. Не от слабости. От абсурда. — Как «не встречаемся»? — он сделал шаг вперёд. — Мы же признались друг другу. И поцеловались. Два раза! Эмоции: обида, досада, та самая щемящая нежность, перехлестнули через край. Сакура стремительно закрыл расстояние, схватил Умэмию за шиворот, притянул, заставив наклониться, и врезался в его губы своим поцелуем. Жёстко, властно. Отстранившись, он смотрел прямо в широко раскрытые синие глаза. — Вот, уже три! — выпалил Сакура. — Как это, по-твоему, называется? Ты что, тупой? Умэмия молчал. Его губы были приоткрыты, лицо горело. — Ну… мы же не… официально… — прошептал он, будто это было какое-то священное заклинание. Сакура вздохнул. Глубоко. И, недолго думая, нанёс короткий, жёсткий удар кулаком в солнечное сплетение Умэмии. Тот «оф»нул, согнулся пополам. Для порядка Сакура дал ему лёгкий подзатыльник, а потом, пока тот был беспомощен, снова притянул за волосы и поцеловал. Уже дольше, без злости, но с безудержной решимостью доказать свою правоту. Мозг Умэмии явно отказывал. Он замер, его тело совершало беспомощные микродвижения: руки то поднимались, то опускались. — Так, — сказал Сакура, отдышавшись. — Тебе нужно «официально»? Хорошо. Хаджимэ Умэмия! — он произнёс это громко, как приговор. — Будешь ли ты со мной встречаться? Да или нет? Умэмия, всё ещё ошарашенный, быстро кивнул. — Значит, раз теперь мы точно встречаемся, — начал Сакура, и в его тоне снова зазвучали нотки той самой крышесрывающей прямоты, — когда будем… Умэмия, в ужасе догадавшись, о чём пойдёт речь, и решив, что его нервная система больше не выдержит, на этот раз сам бросился вперёд. Он зажал губы Сакуры своими, глуша вопрос. Поцелуй, начавшийся как паническая мера, быстро перерос во что-то иное. Глубокое, жаждущее. Руки Умэмии наконец нашли своё место на талии Сакуры, а потом приподняли его. Сакура почувствовал, как его сажают на край пыльного учительского стола. Между его ног встал Умэмия, его белые волосы касались лба Сакуры… Дверь в класс со скрипом открылась. На пороге замер Цубаки. Он медленно моргнул. — Ой, ребят, — пролепетал он, отводя взгляд. — Я, конечно, слышал о том, что произошло на крыше, но… не в школе же. Это как-то… — он махнул рукой, отступая. — Ладно, ухожу! Дверь уже почти закрылась, когда щель снова приоткрылась, и в проёме показалась его хитрая физиономия. — Кстати! Сакура, дорогой, знай: наш романтик здесь последнюю неделю ходил, всем и вся жалуясь, что не знает, как пригласить тебя на свидание, как предложить встречаться и как… ну, думаю это ты сейчас и сам узнаешь. Всё, ушёл! Дверь захлопнулась. В классе воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием. Сакура медленно перевёл взгляд с двери на Хаджимэ, чьё лицо выражало абсолютный, бесповоротный ужас. На губах Сакуры медленно расползлась ухмылка. Широкая, зверская, полная предвкушения. — Жаловался, говоришь? — переспросил он тихо. — Ну что ж, Хаджимэ. Похоже, наш разговор только начинается. Официально. И Умэмия, поняв, что отступать некуда, просто сдался, притянув к себе свою прямолинейную, невыносимую и единственную причину для всей своей паники и всего своего счастья. На этот раз уже официально.