Марьям

† Марьям научила его многому. От молитвы до боли в коленях, до горлового без единой слезинки. Она не была кем-то особенным. Она просто была. Как ветер, который лишь единожды касается лица, чтобы коснуться так же и других следом. Из любимых вещей в её жизни были лишь шест, лсд и редкие вечера с Шимом, которые они проводили в одинокой комнатке мотеля. Пыль в этом месте протирали лишь они сами, сбрасывая свою одежду куда попало. Лицо девушки редко было облагорожено косметикой. С ним ей это было не нужно. С ним можно было дать себе передышку. Быть живой. Со временем, когда зависимость от удовольствия в виде кислоты стала прогрессировать, Марьям исчезла. Потерялась среди новых и старых контактов в списке тех, с кем Джеюн любил проводить вечера. Но было и то, что его в этой пропаже смогло напрячь. Ему не было ясно, почему он так любил быть с ней. Не её. А именно находиться в её обществе. В его жизни было много проституток. Ещё больше в ней было безымянных кисок, которые он пробовал лишь из собственной любви к этому делу. Без лиц. Он не помнил ничего, кроме действия и дрожи чужих ног вокруг собственной головы. Марьям — имя. И это имя он знал слишком хорошо. Он оглядывался, когда слышал отголосок этого имени на улице. Он хмурился, когда за телефонным разговором выводил на клочке бумаги или стикере «Марьям». Он бесновался, когда собственное раздражение заставляло его снимать с себя одежду обычного человека и одеваться, как тот, кому грех не ведан. Она посещала вечернюю службу каждое воскресенье. Она приходила и целовала образ Марии. Она приходила. Но сегодня не пришла. Джеюн тяжело выдохнул, снимая очки с зудящей от давления переносицы. Он не говорил большую проповедь — у него не было времени подготовиться. Он решил, что сам хочет её увидеть. И её не было. Её номер перестал существовать. Её лицо стало заплывать странной мглой времени. Её глаза — те, которые смотрели со странным слишком мягким спокойствием — теперь приходили в память лишь тогда, когда Джеюн был занят. И это было ужасно, ведь он не мог собрать их и запечатлеть заново. Он о ней забывал. И впервые Шим встретил собственное противоречие этому этапу. Его тело забывало, а разум противился. Он стремился запомнить человека, который не проживёт долго. Который уже может быть мёртв. Она хорошо сидела на кислоте. Могла и на игле, чего Джеюн не замечал. Но Марьям могла прятать. Но разве можно было спрятать что-то от него? Можно. Ещё как. Конечно. † Под утро, когда он прикрыл глаза, всего на мгновение. Она пришла к нему. В тишине белой камелии. Она сидела у ног Матери Христа и скулила в таком отчаянии, что сердце Джейка сжалось до острой режущей изнутри боли. Марьям жила. Она была жива. Но тот кошмар, что она приняла на свои плечи — тот грех — она не имела никаких путей, чтобы обойти его новой стороной. Не дать себе пасть во искушение, которым её манили огни и вывески ночного города. Джеюн больно ударился плечом о косяк двери. Он пытался сориентироваться в своей же комнате. В темноте. Всё резко стало таким. Большим. После уменьшилось. После вновь увеличилось. Весь мир вокруг пульсировал в солнечной позолоте. Марьям не появлялась больше. Никогда. А утренние слёзы, которые Джеюн до сих пор считает лишь проявлением собственной слабости, они были простой водой, что стекала по напряжённым скулам, по впавшим щекам, по шепчущим молитву покаяния губам. † Тишина в машине была болезненной. Джеюн пытался дышать, но у него не выходило. Губы заволокло туманом сигареты. Он выдыхал, а вдохнуть не мог. Потому что тело отказывалось принимать новый виток жизни. Не из-за зависимости, не из-за пропасти, не из-за страха. Что-то мешало. Изнутри. Что-то мешало ему отпустить. Сказать себе, что это конец. Последняя их с Марьям встреча была обычной. Она не была о прощании. Она была о бессмысленном столкновении, об отсутствии контроля, о давлении на плечи и низ живота. Глаза заслезились вновь. Спустя пол года. Ни могилы, ни тишины. Она осталась касаниями ветра, но не осталась номером в контактах. Когда в последний раз она вообще звонила ему? Они хоть раз говорили по телефону? † Джеюн вернулся в храм вновь. Он не готовил проповедь. Он не шел на служение. Образ Марии путался. Лицо Марьям с жалостью смотрело на своего сына. Распятого когда-то в будущем на кресте. Она уже заранее знала, что родит того, кто будет обречён умереть — будет казнён. Людьми. Теми, кто когда-то превозносил его. Теми, кого он исцелял. Теми, кого он учил. Тепло собственной дрожащей руки на плече спасает — фантомное объятие. Фантом чужой души. † Марьям было двадцать, когда она скончалась. Джейку тогда было шесть с половиной. Он стоял у гроба своей сестры и лил слёзы. Тихие. Губы его шептали молитву. Мама всегда говорила ему, что Богу неведомо время. Он знает о том, кто молится об умерших. Даже те молитвы, которые были произнесены после смерти — он знает о них, слышит их. И всё, о чём Джеюн с того дня просил, было простым «прости её и дай ей быть счастливой». Её тело было в тату. Её глаза всегда были блестящими от гадости, которую она глотала или нюхала. Отец порол её до шестнадцати. С шестнадцати — привязывал дома к кровати и не давал Джейку даже посмотреть. Даже глазком. Он разделял их. Сестра могла не есть днями. Потому что руки связаны, а отец на работе или в церкви. Джеюн мог жить с ней в одной квартире, но ни разу за неделю её не увидеть. Ночами, когда она плакала, он плакал с ней. Его голова тогда кружилась, а мир пульсировал в бликах лунного сияния. Ресницы тяжелели от влаги. Рот продолжал шептать одну молитву на все времена. † Утром, когда рука коснулась старого шва на запястье, Джейк почему-то уронил кружку. Любимую. Свою. Кофе расплескался по полу. Осколки остались в луже айсбергами. Губы растянулись в странной улыбке. Джеюн разразился хохотом. Истерика наступила ему на спину, оцарапала плечи, защекотала лёгкие. Он выбежал в ванную. Задыхающийся и борющийся с темнеющими кругами во взгляде — он наконец-то её увидел. Марьям. По щекам стекала тушь. По вискам — пот. По телу — дрожь. Она выглядела болезненно. Её грудь была оголена. Её тело совсем осунулось, словно она пила одно лишь кофе утром и принимала причастие каждый вечер. Её лицо было искажено в гримасе отчаяния. А когда руки потянулись к зеркальной поверхности, Джеюн потерял её. Но он вдруг нашел кое-кого иного. Он нашёл себя. † Она пила таблетки. Каждое утро. И она ужасно хорошо скрывала это от него. Настолько, что утрами, когда его голова шла кругом, он списывал это на побочки антидепрессантов. Но это была Марьям. Она жила, она любила, она прощалась. Каждый её визит, каждое усталое «доброй ночи» — она ждала, когда Джеюн ослабит хватку, когда позволит охватить себя. И проглотить. Она пила таблетки по расписанию. Она спасала своего брата от самой себя. Как от болезни. Она изгоняла себя из него. Она лечила его. Марьям прижимала его к груди во сне, чтобы на утро рассыпаться пеплом. В один день — окончательно. † Это назвали редким случаем. Когда одна из личностей находит в себе смелость избавиться от самой себя во благо другой. И Марьям была таковой. Точно такой, какой маленький Джеюн себе её представлял. До её зависимости, до избиений, до голодовок, до смерти. Доброй. Жмущей к груди в грозу. Тихой. Но до одури преданной. Такой была Шим Марьям — девушка, чью жизнь прервал собственный отец на глазах совсем ещё маленького Джейка. Это было редким случаем. И это закончилось. Завершилось. † — Её появление изначально было ответом на насилие, которое давило сначала на неё, а после стало давить и на вас, — без нажима произнес мужчина. В который раз. Он говорил это каждый раз, когда Джеюн усмехался и просил повторить. Снова и снова. Он не мог поверить. Не мог развидеть её. Не мог перестать чувствовать её пульс. Она была. Она жила. Он даже целовал её. Он чётко ощущал соль её слёз на губах. И вновь усмехался. — Она появлялась в моём кабинете чаще, чем вы, — продолжал мужчина, — и она правда была готова пойти на это. И она это сделала. Это был её выбор. Её решение. И это первый опыт на моём веку, когда вторая личность пытается обезопасить истинную. Это был первый случай известный науке. Первый раз, когда подобное произошло. Но Джеюн не мог быть этому рад. Не мог быть счастлив. Его глаза пульсировали вместе с сердцем и висками. — Она убивала себя под вашим присмотром. — Она любила вас и лечила так, как могла. Она делала всё, что было в её силах. И она это сделала. † Мария с печалью держит своё дитя на руках. Она смотрит на него. На свою ценность. На свой смысл. Джеюн смотрит на свою руку. На ней навсегда остались следы от розг и ремней. И не только на ней. Он смотрит вверх — вновь. Мария не движется, но Джеюн видит на её щеках слёзы и видит стекающую вместе с ними тушь. † Ему было шестнадцать, когда диагноз поставили. Ему было семнадцать, когда он сам прервал лечение. Джейку вчера исполнилось тридцать. В свои тридцать — он похоронил свою старшую сестру во второй раз.