Трудности сурдоперевода

Иногда Артём Тукаев ненавидит свою профессию. И, честно говоря, сложно его в такие моменты не понимать. Можно сколько угодно говорить о благородстве, романтизме и героизме врачей – но все эти пафосные высказывания мигом превращаются в ничто, когда вы сидите на своём рабочем месте в морге ФЭС, и без того переживая за отправившуюся на опасное спецзадание лучшую подругу, а у вас под рукой оживает телефон, являя на экране имя, заведомо ничего хорошего не предвещающее: «Вызывает Константин Котов». На миг Артёмом овладевает леденящий страх. Котов не будет просто так, без причины, звонить именно ему. А это значит… Господи, только бы живая! Тем не менее, будучи профессионалом, Тёма берёт себя в руки буквально за какую-то долю секунды и, нажав кнопку ответа, отзывается дежурно уже собранным, спокойным голосом: -Тукаев. Что там у вас случилось? Выясняется, что спокойствие и выдержка ему и впрямь понадобятся недюжинные. Потому что вместо внятного ответа в трубке раздаётся какое-то шипение, а попытки Кости что-то объяснить прерываются различимой даже на таком расстоянии женской истерикой. -Котов, соберись. Ты ранен? Или Дунаева? «Скорую» прислать? -Мы не ранены. Олю контузило из-за взрывной волны, она кричит, что ничего не слышит. Я не могу с ней справиться, она невменяема и в истерике! – голос капитана срывается от гнева и волнения – и ежу понятно, что он и сам в плане адекватности недалеко от напарницы ушёл. -Максимально осторожно грузи её в машину и пулей сюда, понял? – лучше бы ему не знать, скольких сил и нервов стоит патологоанатому сориентироваться на месте и ничего при этом не разбомбить, - И вот ещё что, покажи ей прямо сейчас мой номер в исходящих, чтобы хоть немного успокоить. Жду, - и с шумом выдыхает, отключившись. Твою ж… дивизию! Можно сколько угодно ему повторять «знал, куда шёл». Сколько угодно объяснять, что каждый опер на каждом задержании рискует жизнью и здоровьем. Но одно дело – какой-нибудь матёрый Круглов, Данилов или Шустов (и то за них беспокойно), а совсем другое – двадцатисемилетняя девчонка без особого опыта и со взрывным характером, судя по всему, получившая первую в жизни серьёзную боевую травму. И тем более, что эту девчонку он почему-то воспринимает как родную младшую сестру, хотя они знакомы всего-то пару месяцев. И был совершенно, категорически против того, чтобы гримировать её под мишень для преступника и отправлять на операцию в качестве живца. Но Галина Николаевна дала добро, хоть и с тяжёлым сердцем – другого выхода у них не было. Остаётся надеяться, их с Котовым ничем, кроме звуковой волны, при взрыве не зацепило… Служебная машина с операми на борту паркуется у ФЭС сорок минут спустя. Константин, памятуя наставления Тукаева, как можно бережнее выгружает девушку с пассажирского сидения и, так и не спуская с рук, вносит в здание. Честно говоря, чувствует он себя сейчас ужасно. Контузило бы самого – хватило бы сил и самообладания не впасть в истерику. У него ведь Дагестан за плечами, в конце концов… А тут – совсем юная девчонка, отчаянная, в панике и в истерике. И не какая-то там посторонняя девчонка, а любимая. Вот он и испугался за неё больше, чем за себя, потерял, пусть и ненадолго, контроль над ситуацией. До сих пор перед глазами эта жуткая картина стоит – она, невменяемая от слова совсем, по снегу катается, дрожит вся, мечется и повторяет одно и то же: «я не слышу, не слышу!». Он тоже, конечно, хорош – выдал на автомате дежурное «это пройдёт», слава богу хоть потом в себя пришёл и сообразил позвонить Тукаеву. Но сейчас не чувствует ничего, кроме страха за эту… катастрофу ходячую, которая у него на руках невменяемая лежит. Хорошо хоть не кричит больше, плачем заходясь. Или плохо? Костя ни шиша не смыслит в медицине и поэтому даже трогать её боится, чтобы лишний раз не навредить. Вся надежда – на Артёма. Артём Котову не нравится и не нравился никогда. Артём, в отличие от него, никогда не повышает голос и сам не выносит шума, криков и громких звуков. Артём привык прятать эмоции внутри, по нему никогда нельзя сразу понять, о чём он думает, и оттого он кажется подмороженным и подозрительным одновременно. Но сейчас не до личных симпатий или антипатий. Сейчас Олино здоровье на кону, а Тукаев, при всей его молчаливой рафинированности – врач от бога. Дверь морга предусмотрительно открыта – врач от бога и об этом позаботился. Бережно принимает всё ещё дрожащую Дунаеву в прямом смысле с рук на руки и перекладывает на секционный стол, моет как следует руки и только потом обращает на Константина тот самый взгляд, в котором без пояснений можно прочесть: «если ты хоть как-то замешан – беги». -Я закрыл её собой, - наконец выдаёт капитан, обессиленно выдохнув, - Но волна эта звуковая, чтоб её, всё равно мимо не пролетела. Я-то привычный, в Дагестане чем меня только не шарахало. А Оля – она же первый раз на таком рискованном задании и сразу так… Она же невменяемая была абсолютно. Кричит, плачет – я и растерялся. -Главное, ты привёз её сюда, - от Тукаева по-прежнему фонит тихой яростью, - А теперь очень попрошу, выйди. Мне нужно её осмотреть и оказать первую помощь, а стрессовые факторы в этом случае нужно исключить. «Стрессовый фактор», крякнув с досады, разворачивается и покидает морг, не решаясь спорить с патологоанатомом на пределе – а то ещё вскроет. Да и начальство поставить в известность надо… -Тёма, - обретя хоть какую-то связь с реальностью, Ольга пытается разговаривать, но даётся ей это с трудом: ещё бы – жутко произнести хоть слово, не различая собственного голоса, - Тёма, я не слышу… Ничего не слышу! – кажется, вот-вот – и она снова начнёт метаться в панике, вернувшись мысленно в то самое место в двух шагах от эпицентра взрыва. -Оль, всё будет хорошо. Я рядом. Я помогу, - Тукаев, несмотря ни на что, не перестаёт говорить – чётко и раздельно, памятуя не то врождённую, не то приобретённую способность подруги читать по губам. Та продолжает дрожать, но затихает немного. Только всё равно без седативного, кажется, не обойтись. Тёма, чертыхаясь про себя, открывает аптечку неотложной помощи и, найдя нужное лекарство, заряжает шприц. Девушка испуганно следит за его манипуляциями, отчаянно стараясь не провалиться в эту паническую пропасть обратно. Правильно истолковав её страх, друг показывает ей упаковку из-под лекарства. -Успокоительное? – переспрашивает она дрожащим голосом: видно, что каждое слово не физически, а морально даётся ей с трудом. Артём молча кивает. Лекарство, слава богу, действует быстро. Девушка продолжает восстанавливать контакт с реальностью, пока друг и врач в одном лице максимально осторожно её осматривает. В принципе, ему становится всё ясно, но перестраховаться стоит. А пока – пояснить всё ей хотя бы письменно, чтобы не пугать ещё больше. Мелкий шрифт заметок в телефоне только раздражает. Самому к окулисту надо, если ослепнуть не хочет к пятидесяти годам. Поняв бесполезность обращения к современной технике, Тёма решает действовать по старинке – благо, бумага для принтера и обыкновенная шариковая ручка всегда в его распоряжении. Спустя буквально минуту перед девушкой появляется записка неровным, но разборчивым почерком: -У тебя острая акустическая травма. Скорее всего, всё будет хорошо и слух восстановится быстро. Но лучше подстраховаться. Я сейчас позвоню в нашу клинику. Ольга смотрит растерянно, но уже не так испуганно: видимо, поняла главное – что её глухота временная и что ей займётся кто-то из его знакомых. Берёт ручку и отвечает тоже письменно, видимо, всё ещё боясь говорить вслух в звенящую пустоту: -В такое время? Сейчас почти ночь. -У нас в Бурденко очень хорошие отоневрологи, один из них – мой знакомый. Может быть, тебя положат на пару дней, но всё обойдётся, я уверен, - появляется на том же листке незамедлительно. Тукаев как врач всегда ратует за честность и сейчас врать подруге не собирается, тем более, тяжёлой травмы ей, скорее всего, удалось избежать. -Вы с Костей будете рядом? Амели только не говорите, она перепугается. Вот ведь… В этом вся Ольга Вадимовна – переживаем о других, а на себя – плюём с Эйфелевой башни! Тёма тяжело вздыхает, но снова пишет, понимая, как ей это сейчас важно: -Хорошо, не будем пока волновать Оксану. И я буду рядом, не беспокойся. Котова он к себе наручниками прикуёт, если ей так необходимо его присутствие. Хотя странно – Артёму всегда казалось, что Оля не знает, куда себя деть от слишком уж вездесущего и претендующего на её личное пространство ухажёра. Но сейчас не до лирики. Поэтому он действительно звонит маме и просит экстренно связаться с заведующим отделением отоневрологии. Мария Павловна, с трудом примирив материнскую тревогу с профессиональной дотошностью, сразу уточняет у сына, что стряслось на ночь глядя – но, поняв, что с ним всё в порядке, и едва услышав имя «Оля Дунаева», обещает немедленно связаться с дежурным врачом. Обеих Тёминых подруг, которых тот опекает по-братски, она прекрасно знает и срочностью ситуации тут же проникается. Ольга до сих пор, по правде говоря, соображает обрывочно и с трудом. Два часа назад она каталась в истерике по снегу, пытаясь услышать собственный голос и докричаться до Кости. Час назад – чуть не рухнула с секционного стола в морге и начала адекватно реагировать на происходящее только после вколотого успокоительного. Артём всё это время был рядом. Артём и сейчас рядом, обнимает её за плечи в приёмном отделении, успокаивает – хоть она и не слышит по-прежнему, но по губам-то читать умеет. Костя тоже с ними поехал, но его почему-то видеть не хочется. Хочется просто провалиться в сон и чтобы этот жуткий день, принесший ей столько боли и страха, наконец-то закончился. Сейчас боль и паника немного притупились от седативного. И очень хочется верить Тёминым словам, что последствия её травмы – временные, что слух восстановится, а она сама – вернётся в ФЭС, а не останется глухим безработным инвалидом. Вся надежда – на правоту друга и на хозяина кабинета с табличкой «Бортник А. С.», в которую сейчас упирается её взгляд. Бортник А. С. оказывается средних лет мужчиной, судя по всему, действительно хорошо знакомым Тукаеву, и, согласно тому, что друг потом для неё переводит уже с помощью заметок в телефоне, с его выводами солидарен: -Острая акустическая травма средней степени. Слух должен восстановиться к утру, но пока лучше побыть под наблюдением. При благополучной картине – через несколько дней выпишем и назначим курс медикаментов для восстановления. Но на работе придётся взять больничный, - последнюю фразу Тукаев выделяет крупным жирным шрифтом, вызвав совершенно неуместный, спровоцированный скорее нервами смешок девушки. -Да поняла я, поняла, не буду на выезды рваться, - произносит Ольга вслух. Главная опасность, слава богу, позади. Хотя бы обошлось без необратимых последствий. Вернувшись к сидящему в коридоре Котову, Артём передает ему заключение врача слово в слово. Константин, не скрывая облегчения, обессилено облокачивается о стену, но слов для успокоения Дунаевой всё же не находит. Сам непонятно как с ума не сошёл, да и она неизвестно как воспримет его попытки достучаться. Капитан просто неловко обнимает любимую и, чувствуя, насколько та устала, больше ни словом, ни действием не вмешивается. Девушку переводят в палату. Артём оставляет ей собранные в срочном порядке ещё в ФЭС вещи (как тут не порадоваться привычке большинства сотрудников хранить на работе запасную одежду и хотя бы зубную щётку и мыло?) и, перед тем, как уйти и передать пациентку дежурным врачам, снова что-то пишет на листе бумаги. -Прочитаешь при выписке, - Ольга вновь может прочесть сказанное по губам и со слабой улыбкой кивает. Её выписывают на третий день, хотя слух, как и обещал тот самый отоневролог Бортник, и впрямь вернулся уже наутро. Ну вот и смысл был держать её в больнице ещё два дня? Ох уж этот Тёма, его коллеги и эта их общая склонность к перестраховке! Поймав себя на такой неблагодарной мысли, девушка стыдливо опускает глаза в пол. Ну что вот она за человек, в самом деле? Он столько с ней возился, когда она себя не помнила от страха, боли и отчаяния – а она тут капризничает, как глупая малолетка! Да, ей придётся брать больничный, причём достаточно долгий. Да, она чувствует вину перед Рогозиной – вляпаться в такую переделку всего лишь на второй месяц службы можно было только с её фантастическим везением. Но, слава богу, весь основной кошмар позади, и ни её здоровью, ни трудоспособности уже ничто не угрожает. Через пару часов она уже будет дома. Теперь ей придётся надолго подружиться с берушами, лекарствами и вспомогательными витаминами для нервной системы. Но в её ситуации это меньшее из зол. Тёма встречает её буквально у ворот больницы. Крепко обнимает, едва увидев, и совершенно не понимает, почему у неё вновь глаза на мокром месте: -Оль, ну ты что? – пугается, прижимая к себе крепче, - Всё же хорошо, всё закончилось. Ты снова слышишь, ты вернёшься к привычной жизни и сможешь дальше работать в ФЭС. -Я так испугалась, - признаётся Дунаева, всхлипывая, - Как представила, что могла в один момент потерять слух и вылететь из ФЭС по нетрудоспособности, как пробка… -Ольга Вадимовна, ты… - Тукаев вновь еле сдерживает праведный гнев. Ну как, как вот объяснить этой ненормальной несносной дурище, что она в первую очередь человек, а не рабочая единица? И куда только Котов смотрит?! – Ты мою записку вообще не читала, да? -Читала, - улыбается подруга сквозь блестящие в глазах слёзы, - Но пока в последнее, честно говоря, с трудом верится. Хотя… - запинается, будто до последнего сомневаясь, сказать что-то важное или нет, и вдруг выдаёт на первый взгляд совершенно ни к селу ни к городу, - Мне в больницу звонил Паша Гранин. Я тогда уже могла слышать. Но не ответила, - и, выпалив всё это, в очевидном волнении отворачивается. -Я же говорю, дурища, - вполголоса, но с очевидной усмешкой бормочет Артём, в ответ на что получает ощутимый тычок локтем в бок: -Может, и дурища, но уже не глухая, так что хватит! – смеётся Ольга и тут же вздыхает грустно, - Я не знаю, что с Костей делать. Знаю только, что полюбить так и не смогла. -Ну тут уж только вам двоим разбираться, - философски подмечает Артём, - Но я, будучи тобой, в первую очередь честно ответил бы самому себе на вопрос, кто мне дороже – тот, кто звонит в больницу без разрешения, или тот, с кем угораздило связаться от безысходности. На такое Дунаевой остаётся лишь со вздохом кивнуть. Тёма всегда всё лучше других понимал… Следующим вечером капитан Котов, вернувшись с трудного выезда и отчитавшись Рогозиной, уже предвкушает скорое окончание рабочей смены и поездку домой к любимой девушке, пусть и без предупреждения. Но не тут-то было – прямо в коридоре его тормозит перегородивший ему дорогу Тукаев всё с тем же красноречивым «ты-накосячил-беги» взглядом, различимым даже на расстоянии. -Ну и в чём я провинился на этот раз? – вопрошает, устало закатив к потолку глаза. -Костя, я всё понимаю, - Артём не повышает голоса, но фирменной тихой ярости в каждой его фразе не услышал бы только полный идиот, - кроме того, почему ты за всё время так и не удосужился объяснить Дунаевой, что она важна сама по себе. Как человек, а не как функция. -Я уже и не знаю, как с ней разговаривать, - признаётся Константин, хоть и понимая справедливость его упрёка, но и сам свою правду осознавая, - Она же мои слова на десять делит. Думаешь, я не понимаю, что она мне только позволяет рядом быть, пока сама… А, да что я тебе рассказываю, - машет устало рукой. -Пока сама что? Из сил выбивается, пытаясь на таких вот заданиях доказать, что она чего-то стоит? Или кофе как не в себя хлещет, за чем ты тоже абсолютно не следишь? – не выдерживает Тёма, - Да, она взрослый человек и сама принимает решения. Но это не значит, что она не нуждается в заботе. Ты хоть раз удосужился чем-то, кроме собственничества, показать ей, что тебе на неё не наплевать – как на человека, а не как на трофей? -Много ты понимаешь, - бурчит Котов, борясь с отчаянным желанием разобраться по-мужски с этим слишком много о себе возомнившим знатоком женских душ и эмоций, - Я вообще думаю, что зря я её своим обществом насилую. Какой в этом смысл, если всей этой вашей заботы и понимания она всё равно ждёт не от меня? -Ну, как минимум, есть смысл поговорить об этом словами через рот, не так ли? …На другом конце города Ольга, даже не подозревавшая, что её буквально в сей момент спасают от нежданного визита не слишком любимого мужчины, бережно разглаживает листок бумаги, на котором непривычно разборчивым для врача почерком написано: «1) Хватит глушить кофе. 2) Никаких наушников. 3) Не смей в себе сомневаться. 4) Ты человек, а не функция». -Я помню, Тём, - усмехается невесело, - Но поверить пока не могу. А мысли нет-нет да возвращаются к позавчерашнему утру. Может быть, и не случилось бы никакой катастрофы от простого вежливого ответа на один-единственный звонок? Удалить из списка непринятый вызов от абонента «Павел Гранин» рука так и не поднимается.