Обнимать тебя — мой единственный дом

Тёмная комната Димы казалась отдельным маленьким миром — только они вдвоём, только их дыхание, только тепло тел под одним одеялом. Свет от уличных фонарей едва пробивался сквозь шторы, рисуя мягкие серебристые полосы на полу и на её волосах. Полина лежала на боку, свернувшись калачиком, как всегда, когда засыпала у него. Дима придвинулся вплотную, обнял её сзади так крепко, будто боялся, что она растворится в темноте. Левая рука легла на её талию — пальцы чуть дрожали от переполняющих чувств. Правую ладонь он осторожно подсунул под её щёку, приподняв голову, чтобы ей было удобно, чтобы она чувствовала себя в полной безопасности. Её дыхание щекотало его запястье. Тихое, ровное, родное. Дима смотрел на неё — на это милое, почти детское лицо во сне, на чуть приоткрытые губы, на длинные ресницы, которые дрожали от каждого вздоха. Сердце колотилось так сильно, что казалось, она вот-вот проснётся от этого стука. Он не выдержал. — Полина… — шёпотом, почти беззвучно, прямо в её волосы. — Маленькая моя… Она не ответила, но чуть повернула голову, прижимаясь щекой сильнее к его ладони. — Я… я иногда просто не понимаю, как мне так повезло, — голос дрогнул, стал ниже, хрипловатым от эмоций. — Три года… три целых года, а каждый раз, когда ты рядом, у меня внутри всё переворачивается. Как будто первый раз вижу тебя. Как будто заново влюбляюсь. Сильнее. Глубже. Он провёл большим пальцем по её талии — медленно, нежно, будто запоминая каждый сантиметр. — Мне нравится в тебе всё. Абсолютно всё. Твоё лицо… Господи, какое же оно милое, когда ты улыбаешься или хмуришься, или просто смотришь на меня вот так, сонно и доверчиво. Губы… я каждый раз думаю — это не может быть по-настоящему, они слишком мягкие, слишком сладкие. Волосы твои — я мог бы вдыхать их запах вечно, перебирать прядь за прядью и благодарить судьбу за каждую. А как ты умная… Блин, Полин, ты иногда говоришь что-то — и я просто сижу, открыв рот, и думаю: «Как? Как она может быть такой невероятной? И почему она выбрала именно меня?» Он прижался носом к её затылку, вдохнул глубже. — И ты такая маленькая… такая хрупкая в моих руках. Хочется обнимать тебя всю жизнь, не разжимая объятий. Потому что если отпущу — вдруг проснусь, а тебя нет. А без тебя… без тебя я просто не умею дышать. Голос сорвался на последнем слове. Он замолчал, боясь, что сейчас разревётся, как идиот. Полина молчала несколько долгих секунд. Потом медленно, очень медленно развернулась в его руках. Легла лицом к нему. Их носы почти соприкасались. В полумраке её глаза блестели — влажно, ярко. — Дим… — прошептала она дрожащим голосом. — Ты… ты сейчас специально так говоришь, чтобы я растаяла окончательно? Он попытался улыбнуться, но получилось криво, потому что в горле стоял ком. — Нет… Просто… больше не могу молчать. Ты — всё для меня. Всё. Полина смотрела на него ещё секунду — а потом резко подалась вперёд. Перекатилась сверху, легла на него всем телом, прижимаясь грудью к его груди, обхватила руками за шею так крепко, будто хотела слиться с ним в одно целое. Ноги переплелись с его ногами. Она уткнулась носом ему в шею, а потом подняла голову. И поцеловала. Не нежно. Страстно. Жадно. Губы прижались к его губам с такой силой, будто она хотела забрать все его слова, все его чувства внутрь себя. Руки запутались в его волосах, пальцы сжимались почти до боли. Дима ответил мгновенно — обнял её за талию, прижал ещё ближе, если это вообще было возможно. Поцелуй становился глубже, горячее, отчаяннее. Они целовались так, словно завтра не наступит, словно это их последний шанс сказать друг другу всё, что накопилось за три года. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Полина не отодвинулась. Осталась лежать сверху, щека к щеке, дыхание в дыхание. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она прямо в его губы, голос дрожал от слёз и счастья. — Так сильно, что иногда страшно. Так сильно, что болит вот здесь, — она взяла его руку и положила себе на сердце. — Ты мой. Навсегда. Слышишь? Навсегда. Дима закрыл глаза, чувствуя, как её сердце бьётся под его ладонью — быстро, сильно, в унисон с его собственным. — Навсегда, — эхом повторил он и снова притянул её к себе. Они лежали так — она сверху, он обнимает её всем телом, их дыхание смешалось, тепло смешалось, любовь смешалась. И в этой темноте, в этой ночи, в этих шестнадцати годах им казалось, что весь мир может подождать. И этого достаточно. Больше, чем достаточно.