Прикосновения чужих рук

Время пролетало молниеносно. Короткий месяц февраля подходил к концу, и всё ближе был весенний банкет. Серые будни скрашивали лишь ночные тренировки с Кевином, которым Ваймак, увы, не мог противостоять, ну и поцелуи со стороны Эндрю. Они становились с каждым разом больше, словно затягивая всё глубже, азарт в глазах Нила рос с каждым новым соприкосновением губ. Он постоянно чувствовал на губах горячие вздохи Миньярда, свои опухшие губы и сплетение их языков — да, это чувство никак не покидало его. Раньше ему казалось это очень противной и омерзительной вещью, а сейчас это чувство практически стало частью его, стало тем, чего он так жаждал. Каждый раз при виде Эндрю он мысленно представлял, как уже родные губы накрывают его, и он снова теряется в лёгком запахе мятных сигарет. Хоть физические раны «весёлых каникул» практически зажили, моральные всё ещё мучали Нила по ночам. Ему снились тёмные стены замка Эвермор, снился Рико-ублюдок-конченный-Морияма, а также снился Жан: он постоянно просил Нила о помощи, цепляясь за Ниэля как за последнюю надежду. Но сюжет этих кошмаров всегда повторялся. Как крепко бы ни держал Абрам Жана, Рико всегда удавалось притянуть француза обратно к себе и жестоко убить у Натаниэля на глазах, а позже направиться и по его душу. Каждый раз после этих кошмаров Джостен просыпался в холодном поту, пытаясь отдышаться. Вскоре он сам начал верить, что сходит с ума, ибо ему всегда казалось, что «король» никогда его не отпустит, держа подле себя на цепи. Эта вечная тьма коридоров во снах поглощала его всё больше и больше, он почти был уверен, что стал частью неё. Впрочем, на дневные тренировки Нила так и не допускали. Бетси и Эбби всё так же наблюдали за состоянием Нила. Хоть ему и становилось лучше, но, как говорит Ваймак: «— Ещё один труп в качестве тебя мне не нужен». Ну и ладно, Нил особого сопротивления не давал. Он успевал насытиться ночными тренировками. Также Джостен всё чаще замечал на себе взгляды Эндрю: хоть они и состояли в особой близости, но эти взгляды весьма смущали его, но он не жаловался.