Das ist mir nicht Wurst

Серые тучи сгущались не просто так, а с явным злорадством, как сплетницы, увидевшие идеальную возможность для скандала. Они нависли над Гарцем с таким апломбом, будто были не продуктом низкого атмосферного давления, а личной проекцией моего внутреннего состояния. А внутри у меня бушевал ураган классовой ненависти и ревности, упакованный в тщедушное тело доктора литературы. Мы ехали сквозь снег, если говорить благородно. Но, на самом деле нас швыряло в белую, холодную кашу, которую природа с идиотским упорством выдавливала на дорогу. Тонак, наш шофер и воплощенное терпение, вцепился в баранку. А на заднем сиденье мы были втроем. Слева — я, Йозеф Геббельс. Нервная энергия, сжатая в костлявый кулак. Весь мой интеллект, вся моя ярость на мир, сконцентрированы на одном: на двух сантиметрах сукна моего пальто, которые отделяли мою ногу от ноги человека в центре. Справа — он, Эрнст Ханфштангель. Пропитанный самоуверенностью, как гусь страсбургским паштетом. Дышащий на меня с высоты своего метра девяносто каким-то дорогим, чуждым мне одеколоном и превосходством человека, который считает, что если разбирается в Бетховене и перепродажи картин, то автоматически разбирается и в судьбах наций. Пролетарий духа в костюме от портного! Филистер с претензиями! А в центре — Он. Адольф. Мой Шеф. Мое солнышко. Моя абсолютная, мучительная ось. Он сидел, закутанный в то самое зелёное кожаное пальто, которое делало его похожим на романтического героя из кино, и выглядел… абсолютно безмятежным. Его голубые глаза, эти огромные, наивные блюдца, с любопытством смотрели на заледеневший Одерский пруд за окном. Он даже радостно ахнул, когда градина размером с голубиное яйцо шлёпнулась о стекло. — Смотрите-ка, какая мощь! — воскликнул он, будто демонстрировал новую модель танка. — Природа не знает компромиссов! Так и мы должны быть! Я кивнул, пытаясь придать лицу выражение восторженного согласия, хотя внутри всё сжималось от бешенства. Он говорит о компромиссах, втиснутый между мной и этим жирным, самодовольным… Путци! Это была пытка. — Выезжать в таких условиях было, мягко говоря, авантюрой. Я же предлагал остаться в Кельбре… — Ханфштангель закатил глаза. — О, Эрнст, не будь занудой! — Адольф весело хлопнул его по колену, и я чуть не взвыл от ревности. Моё колено было на три сантиметра ближе! Почему не моё?! — Приключение! Разве это не чудесно? Нас проверяет стихия! И я уверен ничего плохого не случиться. Я чувствовал, как крошечная ледяная игла вонзается мне в сердце. Когда так близко, мир за пределами переставал существовать. Снег, град, ненавистный Ханфштангель — всё таяло. Оставался только он. Его профиль на фоне серо-голубого, безумного неба. Его рука. Я мысленно вычислял траекторию, по которой мог бы переместить свою собственную руку, чтобы случайно прикоснуться к ней. — Йозеф, ты согласен? — вдруг спросил он, вырывая меня из моих географических фантазий. — Абсолютно, мой фюрер! — выпалил я, даже не зная, о чём шла речь. — Вот видишь, Эрнст, — с торжеством сказал Адольф, — Кто-то понимает! Впрочем, — продолжил Шеф с внезапной, наигранной задумчивостью, — Эрнст прав в одном. Техническая подготовка — основа. Тонак, например, молодец. Чувствуется профессионализм. Это было уже слишком. Он похвалил шофера в присутствии Ханфштангеля! Это был явный намёк, удар ниже пояса по самолюбию Эрнста. Я внутренне ликовал. Вот он, наш Шеф! Мастер политического манёвра даже в салоне автомобиля! Он тонко унизил Ханфштангеля, поощрил простого работягу Тонака и дал мне тайный знак одобрения. Гениально! Ханфштангель кажется не понял этого жеста. Но я то все понял. Озеро, полностью во льду, лежало слева, как огромное, мёртвое зеркало. Дорога сузилась, превратившись в колею, проложенную между сугробов. И тут случилось неизбежное. Впереди, из снежной пелены, выплыла встречная машина — какой-то ополоумевший местный житель или такой же «искатель приключений», как мы. Разъехаться было невозможно. Тонак осторожно притормозил. Наша шикарная машина, этот символ будущего немецкого автопрома, мягко, почти деликатно, зарылась передними колёсами в снежную кашу и встала как вкопанная. Встречный «опель» постигла та же участь в двадцати метрах от нас. Наступила тишина, нарушаемая только завыванием ветра и равномерным стуком града по брезенту. А потом раздался глубокий, театральный вздох Ханфштангеля. — Я же говорил. Если слова были насквозь пропитаны таким сладким, таким невыносимым «я-же-говорил», что у меня сжались кулаки. Адольф, однако, казался лишь слегка озадаченным. — Хммм, — произнёс он без тени раздражения. — Кажется, нас ждёт небольшое испытание. Тонак!