Сплетня

«Парккафе» встречал глухим гулом и запахом дешевого табака и мочи. Именно так, решил Йозеф, должен был пахнуть пресловутый пивной уровень мюнхенской политики. Бальдур фон Ширах, юный и пылкий рейхсфюрер студентов, уже удалился, воодушевленный ядовитыми тезисами Геббельса о непримиримости. Оставшись с доктором Мумме — ходячей ушной раковиной берлинского партаппарата, — Йозеф делал вид, что слушает. Мумме жужжал, как муха в паутине слухов. Йозеф кивал, подносил к губам кружку с темной жижей, его костлявые пальцы выстукивали на липкой столешнице немой марш раздражения. Он согнулся почти вдвое, упираясь локтями в колено. Йозеф чувствовал себя здесь... Неуместно. И тогда Мумме, понизив голос до конспиративного шепота, произнес это имя: — …а этот Ханфштангель, между нами… он, конечно, полезен. Но влияние! Вы не представляете, дорогой Геббельс, какое влияние он имеет на нашего общего друга из Мюнхена. Кружка Йозефа замерла в воздухе. — В каком смысле? — спросил он, и голос прозвучал сухо, почти бесстрастно. — Да во всех! — воодушевился Мумме, запах его перегара идеально поддерживал атмосферу заведения. — Он же ему постоянно... Концерты у себя на вилле устраивает, музыкантов разных представляет. Очень выборочных людей при чем... И тот всем рассказывает, будто это он открыл Гитлера для большого света… Йозеф поставил кружку. Внутри него что-то начало закипать — медленное, ядовитое. Он представил виллу на Принцрегентенштрассе. Высокие потолки, глухие ковры, воздух, пропахший деньгами и старым паркетом. И его Шеф в бархатном кресле. Не среди восторженной толпы, а в этой тепличной, камерной атмосфере. И рядом — не он, Геббельс, со своей безграничной преданностью и острым умом, а Путци. Со снисходительной улыбкой аристократа, снизошедшего до народа. — Он играет на рояле для него, — добавил Мумме, словно подливая масла в огонь. — И ведь владеет им, по сути, — продолжал мучить Мумме. — Этот выскочка, этот богатый идиот… — …владеет таким мужчиной, как Гитлер, — закончил за него Геббельс. Нет. Геббельс сглотнул комок ярости. Его ревность, идеологическая ревность. Этот дилетант-пианист, этот носитель чуждого духа узурпировал доступ к чистому источнику! — …окружение нужно менять, — вдруг отрезал Геббельс, и его голос прозвучал резко, как удар ножом. — Очищать. Мумме замолк, удивленно наклонив голову. Геббельс отпил теплого пива. — Что прям так? Йозеф резко поднялся. — Мне пора, доктор. Дела. Поблагодарите за информацию. На холодной берлинской улице его не остудил даже пронизывающий ветер. Он шел быстрыми, нервными шагами, а в висках стучало одно и то же имя: Путци. Путци. Путци. Оно стало синонимом всего, что он презирал и чего безумно желал.