Язык забвения

Флора Борисовна больше не вела троллейбус. Рулила другим — людьми, деньгами, страхами. Её кабинетом стала бывшая кладовая в полузаброшенном ДК, куда теперь стекалась дань с рынков и палаток. Запах пыли, старой краски и денег, от которых несло потом и опасностью. Она сидела за столом, разбирая пачки купюр. В голове гудело: Петя где-то в строит план мести против неё же, самой, Юра смотрит на неё как на чужую, Руслан тихо ненавидел её за то, что она из жалости взяла больного отца а сама изменяет ему со своим помошником Джином. Семья, которую она пыталась собрать, рассыпалась на осколки, каждый из которых больно резал. Дверь скрипнула, не стуча. Вошла Капиталина. Несла папку с бумагами, лицо — бледная маска спокойствия, только в медовых глазах теплился странный, изучающий огонёк. — Флора Борисовна, отчёты по «Восточному» рынку. Все чисто. Сторож Витяк слишком много болтает, я с ним… поговорила. Теперь молчит как рыба. Флора кивнула, не глядя. Эта девочка, патологоанатом, оказалась находкой. Хладнокровная, острая как скальпель, незаметная как тень. Её все поначалу тискали за круглую попку, отпускали сальные шуточки про холодные ручки. Пока не выяснилось, чья она дочь. После шутки прекратились в одночасье. — Спасибо, Капа. Клади на стол. — Вы не выглядите хорошо, — тихо сказала Капиталина, не уходя. — Глаза пустые. Вам надо отвлечься. Флора с усмешкой подняла взгляд. — Отвлечься? Джин там, внизу, пьяный, орёт похабные песни. Петей проблемы . От чего отвлекаться-то? — От мыслей, — шагнула ближе Капиталина. Её пепельные кудри мягко светились в тусклом свете лампы. — Они вас съедают. Я могу помочь. И прежде чем Флора успела что-то ответить, пальцы Капиталины коснулись её висков. Прикосновение было неожиданно нежным, вопреки всем рассказам о её «разговорах» с непокорными. Холодным, как металл, но не отталкивающим. Флора замерла. — Что ты делаешь?.. — Помогаю, — прошептала Капа. Её пальцы скользнули в волосы Флоры, за шею, к напряженным зажатым плечам. — Вы всё держите в себе. Всю боль, всю злость. Оно здесь сидит, — она надавила чуть сильнее у основания черепа, и Флора невольно вскрикнула — не от боли, а от странного облегчения. — Расслабьтесь. Это было безумие. Она, Флора, мать троих взрослых бандитов и художников, главарь группировки, позволяла этой девчонке делать ей подобие массажа в логове своего же криминального мира. Но усталость была сильнее гордости. Она закрыла глаза. И тогда Капиталина начала говорить. Голос у неё стал тихим, бархатным, гипнотическим. Она не рассказывала банальности. Она плела паутину. — Представьте, что этого всего нет, — шептала она, а её пальцы танцевали по коже Флоры, спускаясь к ключицам, едва касаясь. — Нет этого ДК, пахнущего крысами. Нет пачек вонючих денег. Нет страха за Петю… потому что его нет. Флора вздрогнула. «Что?» — Его нет, — повторила Капа, и в её голосе зазвучала железная, неопровержимая убеждённость. — Он не вляпался в историю с Михалычем. Он просто уехал. В Москву. Учиться пению. Вы провожали его на вокзал, он вам махал рукой из окна вагона. Помните? И, чёрт возьми, Флора почувствовала это. Запах железной дороги, дым паровоза, лицо сына, не искаженное злобой, а светлое, одухотворенное. Слезы навернулись на глаза. — А Юра… — продолжала Капиталина, растегтвала пуговицу на блузке Флоры, касаясь теплой кожи над грудью. — Юра не смотрит на вас с укором. Он просто художник. Он рисует ваш портрет. Вот так, сидите у окна в нашей старой квартире, свет падает на лицо… и он смеется, говорит: «Мама, не шевелись». А Руслан… Руслан не продает фены. Он просто учится. Приносит пятерки по литературе Она создавала реальность. Яркую, детальную, вкусную. Каждым словом, каждым аккуратным прикосновением к оголенному плечу, к изгибу груди над тканью бюстгальтера. Она не ласкала — она внушала. И ее язык — острый, отточенный на вскрытиях и психологических манипуляциях — был главным инструментом. — Вам не страшно, — дышала она ей в губы, уже совсем близко. — Вам легко. Вы не Флора-бандит. Вы — Флора-мама. Солнце в вашей кухне. Запах чая и булок. Тишина. Спокойствие. Сыновья дома, они целы, они счастливы. Всё хорошо. Одной рукой она расстегнула пояс на брюках Флоры, ладонь другой легла на её живот, ласково и властно. Флора не сопротивлялась. Её захлестывала волна этой сладкой, сладкой лжи. Лжи, которая была желаннее любой правды. — Я сделаю так, что вы это почувствуете, — пообещала Капиталина, и ее губы коснулись шеи Флоры, а язык провел горячую, влажную линию к уху. — Просто доверьтесь мне. Её язык стал главным проводником в тот вымышленный мир. Он не просто ласкал. Он рассказывал.Каждое прикосновение к коже было словом в истории про покой, про безопасность. Он скользил по груди, выписывая круги умиротворения, спускался к животу, рисуя иероглифы забвения. Флора, всегда такая крепкая, собранная, затрепетала. Она вскрикивала, но не от физической боли — от невыносимой нежности этого морока, от щемящей жажды верить в эту сказку. Капиталина была безжалостна в своей нежности. Она знала каждую болевую точку, каждую трещину в душе этой женщины. И языком, губами, тихим шепотом она заполняла эти трещины золотым сиянием вымысла. «Вы спасены. Вы дома. Вы любимы». Оргазм, когда он накатил, был не взрывом, а тихим, всепоглощающим избавлением. Флора не закричала. Она просто расплакалась, беззвучно, всем телом содрогаясь в рыданиях облегчения. Она обмякла в старом кресле, чувствуя, как реальность — жестокая, серая медленно и неумолимо возвращается, заливая обратно, как холодная вода. Капиталина отстранилась. Вытерла губы тыльной стороной ладони. На ее бледном лице не было ни торжества, ни страсти. Лишь глубокая, хищная удовлетворенность. Она поправила на Флоре блузку, прикрыла ее пиджаком, как заботливая дочь. — Вам нужно поспать, Флора Борисовна, — сказала она деловито. — Завтра будет тяжелый день. Будем решать вопросы по поводу Пети. По-настоящему. Она повернулась и пошла к выходу, её фигура мягко колыхалась в такт шагам. На пороге обернулась. В медовых глазах светился тот же странный огонек. — А вы — сильная. Сильнее, чем думаете. И не одна. Дверь закрылась. Флора сидела одна в полумраке, прижимая ладони к лицу, на котором смешались слезы, ее собственная слюна и соль с кожи Капиталины. От сладкого вкуса дезинформации еще кружилась голова, а в ушах звенела тишина — та самая, вымышленная, из мира, которого не было и никогда не будет. Но на миг она поверила. И этот миг стоил больше, чем все деньги в её сейфе. А где-то внизу, в зале ДК, орал пьяный Джин, и мир продолжал крутиться, жестокий и неумолимый.