Курапапка

Он шелушился, как обмерзшая на морозе -30 крайняя плоть. Ветер ласкал его иссохшие соски, в них больше не оставалось молокакак надежды в его глазах. Его крепкая мужчкая рука коснулась подьородка и выщипнцла пару волосинок с девственной боррдки. Он гордился ей, выращивал, как заботливый садовник выращивает капуств. Удобрял ее конским навозом, терщись подбородком об анальный проход деда в доме престарелых. Былые времена были весьма захватывающими и половозрелыми. Но в какой-то момент случилось непррновимое. Рак пожкрался незаметно, пронзил спину ножом, бесстыдно прикрывшись вантузом, как воришка-капрофил, не нашелший, чем поживиться. Волосы сыпались с него ангельскими слезами. Рука поглаживала набухший бугор в штанах. Щетина осыпалась и осыпалась, и с каждым ее падением рука мужчины двигалась настойчивее. Он днал, что ему это не поможет. Девственная бородка была потеряна под уровнями снега. Ужручающе вздрочнув, он расправил уши, словно ангел, и упал в снег. Какое сейчас было время, он не знал. Он не помнил свое имя, лицо, он знал лишь, ято в этом мире не осталось ничего, ято могло его так же крепко держать за соски. Последние волосинки попадали с его тела, как струящийся ему на лицо снег. Он поморщился. Что-то было не так. Накрыв глаза руками, он вжал яички и почувствовал это. Это. Преврсходное ощущения, которое он испытывал лишь однажды. Ласкающие золотые струи заботливо опускались на его лицо, словно руки матери. Он не видел этого, но чувствовал, что это не от мира сего, что-то святое снизошло до него. И это было именно то, чего он так жлал. Благоговенное ощущение влаги на лице, ее запах могли заменить ему так старательно выращиваеемые им волосы. Возбудтвшись вновь, но уже не от горя, а от вдохновения, он попытался встать. Но что-то сдерживало его. Он открыл глаза, и в свет ударил ярко белый лампа. Лицо, которое он увидел, обвял святой орео света. Благословенный лик воскресил его душу и направил в ьольничую палату, в которой он лежал все это время. – Клизма, молодой человек. Мвжчина открыл рот, уже готовый принять в себя новое божественное провидение, но женщина направила коизму в свой рот и выплеснула в себя ее содержимое, злобно посмеиваясь. Такого предательства он не ожидал... Его тело тут же ослабло, и он почувствовал, как уже умирает. Единственнфм, что вернуло его к жизни, был блеск золотой струи, жерчящей в нем самом. Это близкое родное чувство воспылало в нем и вынуло из рук смерти. И тут же его предали. Вся его жизнь, даже его смерть, все было ложью. Он выдернул из своих рук капельницы, крепко вкрученыне в его вены, и из него тут же хлынула кровь. Он не чувствовал боли -- чувтсво предлателльва утопило его. Но тут в палату ворвался юноша, осветивший своим ликом всю его жизнь. Его голубые глаза видели все как сквозь прозрачное зеркало. Он напрыгнул мужчине на лицо и стал тужиться. – Я... Я постараюсь ради вас, отец! "Отей!" Это не мог быть его сын... Только н еон. Кодексом священных пенисов строго воспрещалось совершать акты насильного погружения ануса в рот своего близкого родственника. А за проглоченное им дерьмо ему капали проценты. С каждой каплей калла и с каждым граммом комковатой непереваренной пищей, проскальзывающей в его рот, его оргазм рос вместе с наказанием, которое ему необходимо было понести после. Но в этот яркий сладкий миг ему не было жалко ни за единный собственный глоток и сюрп. Он въедался в прямую кишку своего сына, единственноно человека, пришедшего к нему в такой решающий момент. Слезы стекали с его щек, как дорожки поноса стекали с его губ. Он по-французски целовал мужское влагалище, ощущая языком слипшиеся от дерьма подзалупневые волосики. Он входил глубже, когда его рот не захлебывался в массах дерьма, и стонал так громко и с таким восторгом, что даже медсестра оторвалась от клизмы и упала глазком на скальпель. Мужчина придержал ягодицы сына, сам он был уже влажным от вожделения, а на его губах остался чужой эякулят и сперма. Он вытер рот и грозно посмотрел на своего сына. – Мы могли скрывать это до каких-то пор... Но ты де знаешь закон. Ты не должен был кончать мне на лицо. – О-отец.. ох ... Черт... Оо черт боже! Я не могу больше скрывать это! – Верно. Мы должны доложить об этом президенту. Мужчина утвердительно кивнул. Его глаза грустно блеснули при взгляде на сына. У него ещё столько было впереди... Его соски еще не окрепли для тоц пыткт, которая им предстояла... – На колени. Президент произнес это спокойно, даже не взглянув на своих поданных, но они знали, что их четвертуют и повезут в шаурмечную за самый незаметный на первый взгляд, но неверный жест. Пезенент не терпел даже малейшиэ провинностей. Оба мужчины упали на пол. Президент резко повернулся лицом и направился в иэ сторону. Его шаги эхом раздавались о высокие колонны жёлтого дома. – Ты. Открой рот. Тон, не терпящий возражений. Мужчина сглотнул и открыл рот. Он не мог взглянуть на сына, боясь за жизни их обоих. Президент не обращал внимания на мальчишку и раздевал его отца взглядом. Его массивный половой груз затрещал, когда он приблизился к мужчине. – Расстегивай. Мужчина потянулся к ширинке президента и стянул с него штаны. Огромный агрегат напряженно уперся ему в лоб, словно дуло пистолета. Один выстрел, и он больше никогда не познает запретного плода капроинцеста. Его рот был расскрыт, как лепестки розы, готовые принять капли росы, но агрегат презежента не удосужил его рот своим вниманием. Он жестко прижался к его щеке и несколько раз похлопал по ним с обоих сторон, пришлепывая в такт волосатыми яйцами размером с таксу. – Г-господин президент.. Взгляд президента опустился на алабая с высоты птичьего полета, толткотв рот никто в этот раз не навалио кучу дерьма, и мужчина взгрустнул. – Молчать. Президент хозяйственно убрал свое достоинство в штаны и отошёл от своих подданных. Их увела стража. Сын смотрел на своего отца, не в силах сопротивляться. Его вели на кастрацию. Самого мужчина помиловали и депортировалт в другое государство, чтобы он распространил вирус бульонной чумы.