his love life and death/его личная жизнь и смерть

      Том Риддл не болеет. Его иммунная система — как и все остальное в нем — исключительная. Несравнимая. Никто не осмелился бы утверждать обратное.       Она пережила суровые зимы, когда единственным источником тепла было тонкое, дырявое одеяло. Она уберегла его от сокрушительных волн болезней, прокатившихся по всему приюту Вула и сваливших всех, кроме него. Он не чувствовал жара лихорадки с младенчества и никогда не был бы настолько слаб, чтобы обзавестись аллергией.       Именно поэтому все замирают, когда он начинает кашлять.       Его Рыцари смотрят на него с недоверием, потому что Том Риддл не кашляет. Том Риддл не болеет. И если иногда некоторые люди неловко глотают и давятся едой, Том Риддл — никогда. Это было бы единственным возможным объяснением, потому что уж точно он не болен.       — Мой лорд? — осторожно начинает Люциус, когда кашель Тома стихает. — Что-то… случилось?       Том бросает на него уничтожающий взгляд.       — Разумеется, нет. О чем ты говорил?       Плечи Люциуса заметно расслабляются, а вот плечи Тома — нет. Потому что что-то все-таки случилось. Он закашлялся, и что-то в корне не так.       А значит… Осталось лишь понять — что именно.       Кашель не проходит. Ни в тот день, ни на следующий. Напротив, он лишь усиливается. В «Боргин и Берк» на него начинают смотреть с отвращением, словно он притащил в лавку какую-то заразу.       Ему и самому начинает казаться, что так оно и есть.       Хорошо, что они не видят, как он задыхается от приступа кашля, сгибаясь пополам и едва не давясь, удерживаясь от рвоты одной лишь силой воли. Это тревожит. Он не ипохондрик, но прекрасно знает, как выглядит обычный кашель. Он знает, что его тело не должно чувствовать себя так, словно его пытали изнурительной многочасовой тренировкой, когда на деле он всего лишь улыбался и торговал — ну, если только он не болен. А Том Риддл не. Болен. Он не позволяет себе подобных глупостей.       Только спустя множество дней однажды, так и не сумев побороть приступ кашля, он потерял сознание, то наконец оказался в Святом Мунго. Ни при каких других обстоятельствах он бы туда не пошел.       Впрочем, и в этом случае он бы не пошел, если бы приступ не случился на пороге Малфой-манора и Люциус не сопроводил его в больницу лично. Это, конечно, обеспечило ему лучшее лечение, но Тому все это казалось унизительным.       — Как давно это продолжается?       — Почти месяц.       Медиведьма негромко хмыкает и делает пометку в планшете.       — Сухой кашель?       Словно в подтверждение, Том снова сгибается от приступа. Медиведьма кивает.       — Сухой кашель, — записывает она. — Проблемы с дыханием?       — Нет.       — Потеря аппетита?       — Не больше обычного.       — Какие-нибудь другие симптомы, кроме кашля?       — Н…       — Малфой. Откуда ты это знаешь? Все это? — Том пытается говорить угрожающе, но хрип в голосе лишь делает ситуацию еще более унизительной.       Медиведьма моргает.       — О, простите, мистер Риддл. Я подумала, что он ваш… партнер?       Том отшатывается. Люциус выглядит смущенным.       — Прошу прощения за недоразумение, — говорит Люциус, поднимаясь и расправляя мантию. — Я дам вам немного уединения? — последние слова он обращает к Тому, и в его взгляде читается виноватая мольба.       — Это будет лучшим вариантом, — отвечает Том, и Люциус выходит, закрыв за собой дверь.       — Мне правда жаль, — говорит медиведьма, когда они остаются одни.       Том лишь качает головой, жестом предлагая ей продолжить, пока сам откашливается в сгиб локтя.       — Есть еще какие-нибудь симптомы, кроме кашля? — повторяет она.       Том медлит.       — Если я должна поставить диагноз и лечить вас, мне нужно знать, — настаивает она.       Из-под простыней Том медленно вытаскивает горсть белых, тонких, как иглы, лепестков, и молчит, не доверяя себе произнести ни слова.       Медиведьма на мгновение замирает.       — Я знаю, что это, — говорит Том, снова убирая лепестки. — Лекарства нет. Вы не можете меня вылечить.       — Если вы знаете, что это, вы должны знать, что лекарство есть, — растерянно отвечает она. — Вам просто нужно найти человека, чью любовь вы еще не завоевали.       Том усмехается.       — Боюсь, это невозможно.       Глаза медиведьмы расширяются.       — Не говорите так! Вы сделаете только хуже, мистер Риддл…       И действительно, Том выкашливает еще одну горсть лепестков — все такие же тонкие и острые, но теперь красные, как кровь.       — Если вы утратите надежду, вы и правда погибнете от болезни, — продолжает она. — Я могу просканировать ваши легкие, и сказать, какие цветы там растут, если это поможет вам найти вашу любовь?       Том слабо качает головой.       — Поверьте, я знаю, кто это.       Медиведьма долго и печально смотрит на него. Том снова начинает кашлять, и она поспешно выходит, возвращаясь через минуту с подавителем кашля.       — Это не уничтожит цветы и не выиграет вам времени, — говорит она, — но облегчит кашель. — Она протягивает ему небольшой флакон с таблетками и, прежде чем отпустить его, добавляет: — Помните, мистер Риддл, слишком часто пациенты погибают, потому что отказываются признаться и умирают, ошибочно полагая, что их чувства безответны. Не станьте еще одной цифрой в статистике.       Затем она провожает его из кабинета, где его вновь встречает пристальный взгляд Люциуса.       — Что она сказала? — спрашивает он, словно по внешнему виду Тома можно что-то понять.       — Дала средство от кашля, — коротко отвечает Том. — И все.       Люциус выглядит неубежденным, но оформляет бумаги на стойке и аппарирует их обоих обратно в Манор.       — Чтобы я мог проследить, что ты не навредишь самому себе, — объясняет он.       Том, слишком слабый, чтобы спорить, удаляется в свои обычные покои и принимает лекарство медиведьмы прежде, чем успевает выдать себя, выплюнув лепестки прямо на мраморный паркет в холле.       Осознание того, что именно имела в виду медиведьма, говоря, что средство не избавится от цветов, оказывается болезненным: вместо того чтобы откашлять лепестки, Тому приходится то и дело извиняться и выбегать из комнаты, чтобы вырвать из горла целую паучью лилию.       Он бы сказал, что это, пожалуй, еще хуже.       Вместо того чтобы провести остаток дня в мрачном молчании, скрывая то, насколько охрип и сел его голос, Том отправляется в библиотеку Малфоев. По крайней мере, от богатых союзников есть польза.       Недостаточная, как выясняется, потому что ни в одной книге, ни в одном хрупком манускрипте или тяжелом фолианте, которые он перелопатил, не нашлось лекарства от его болезни.       Хуже всего было то, что по мере поисков книги начинали изрыгать все более бессмысленную чушь. Заслужи прощение того, кого любишь. Докажи им свою ценность. Заставь их понять, что теряют они, а не ты. Привлеки их внимание. Завоюй их расположение.       Том с силой захлопывает книгу за книгой, поднимая, без сомнения, ужасный грохот. Но никто не заходит, чтобы его остановить. И это к лучшему — меньше чем за час он приходит в такое отвратительное настроение, что, покидая библиотеку, сомневается, что способен произнести хоть одно слово, кроме «Круцио».       Советы из книг были бессмысленными. Нелепыми. Пустой тратой времени.       Если есть что-то, за чем он больше не станет гоняться, так это за привязанностью Гарри Поттера.       — Не против, если я здесь сяду?       — Против.       — О. — Мальчик в дверях купе переминается с ноги на ногу. — Просто… везде уже занято. И я не хотел мешать.       — Но мне ты помешаешь.       Мальчик выглядит неловко.       — Я подумал, тебе, может быть, не помешает друг. Я не хотел тебя беспокоить.       Том внимательно разглядывает его. У мальчика странное лицо — и не только из-за шрама, который он пытается скрыть растрепанной челкой. Черты у него острые, угловатые, и все в них немного не так. Глаза слишком большие для узкого лица и при этом посажены слишком широко. Брови низко нависают над ярко-зелеными глазами, а кожа у него почти неестественно бледная. Он похож на кого-то не с этой планеты — или на фею. Том думает, что если магия существует, то и феи должны существовать тоже, и этот мальчик удивительно похож на то, как он их себе представлял.       Разумеется, он не говорит этого вслух.       — Мне не нужен друг, — говорит он.       — Я не говорил, что нужен, — отвечает мальчик. — А хотелось бы?       У Тома никогда не было друга. И этого он тоже не говорит.       — Ты хочешь быть моим другом? — спрашивает он.       Мальчик расправляет плечи.       — Да. Я хочу быть твоим другом. Меня зовут Гарри Поттер, а тебя?       Гарри Поттер. Том уже слышал это имя — шепотом, вполголоса, когда ученики проходили мимо его купе. Гарри Поттер — важная фигура, это он знает точно. И мысль о том, чтобы знать кого-то важного, ему определенно нравится.       — Том Риддл, — говорит он. — Можешь сесть со мной, если уж так нужно.       Мальчик широко улыбается, и Том принимает это за хороший знак. Гарри должен быть счастлив, думает он, и Том сделает все, чтобы так и было. Не только сейчас, не только потому, что ему нравится вид улыбки Гарри, но потому, что полезно делать счастливыми важных людей. Полезно, когда они на твоей стороне. А Том хочет, чтобы Гарри был на его стороне.       Том и Гарри попадают на разные факультеты, и это не проблема. Они все равно остаются друзьями — по крайней мере, Гарри не смотрит на Тома свысока из-за того, что тот не знает своих родителей. В конце концов, Гарри тоже их не знает.       Том не рад тому, что жизнь Гарри изуродована трагедией. Но он рад, что ему не приходится доказывать свое право находится рядом с Гарри так же, как приходится доказывать это своему факультету. Он рад, что Гарри уже знает, кто он такой, и восхищается тем, что он умеет.       А умеет он многое.       И будет уметь еще больше.       Пройдет совсем немного времени — и он всех их затмит.       Том качает головой. Он уже завоевал привязанность слизеринцев, своих Рыцарей — и даже множества людей за пределами факультета. Этого достаточно.       Недостаточно, чтобы вылечить болезнь.       Но достаточно.       Гарри уже бывал в «Боргин и Берк». Он стажер-аврор, и их часто посылают в лавку с проверками. Тома не удивляет его появление.       Застает врасплох другое: внезапная тошнота и необходимость юркнуть в подсобку, где он выблевывает еще одну красную паучью лилию и целую ветку белого асфоделя. Затем — еще две белые паучьи лилии, словно для пущей убедительности.       Он согнут пополам и с трудом пытается отдышаться, когда Боргин окликает его из торгового зала:       — Эй, мальчишка! Куда ты запропастился?       Даже подавитель кашля не спасает — Том надсадно откашливает горсть тонких, как иглы, лепестков, белых и красных.       Он кашляет еще раз, проверяя, не подступит к горлу ли что-нибудь еще, а затем прячет свидетельства болезни глубоко в мусорном ведре, под слоями хлама от разбитого антиквариата, который несколько дней назад притащила какая-то старая ведьма.       Том приглаживает волосы и возвращается за прилавок.       — Я здесь, мистер Боргин, — зовет он таким тоном, будто не может представить себе места лучше.       — Отлично, — бросает Боргин. — Разберись с ним.       И исчезает, оставляя Тома наедине с Гарри.       Гарри выжидает мгновение, словно убеждаясь, что Боргин и правда ушел, и только потом говорит:       — Ты в порядке?       — Разумеется, — отвечает Том. — Что тебе нужно?       — Как обычно, — с кривоватой улыбкой говорит Гарри. — Есть что скрывать?       Том бросает на него холодный, лишенный всякого веселья взгляд.       — Разумеется, нет. Осматривайся, сколько душе угодно.       Гарри колеблется, хмурит брови, глядит так внимательно, словно ищет что-то в его лице — и не находит. Он качает головой и принимается бродить по узким проходам между полками.       Через несколько минут он снова оказывается у прилавка.       — Я вообще-то хотел с тобой поговорить, — говорит он вместо приветствия.       — Ты знаешь, где меня найти, — отвечает Том, разводя руки и указывая на пространство лавки.       — Да, — говорит Гарри. — Но я имел в виду… не только здесь. Я хотел увидеть тебя как… как просто Тома. Снова.       Том пусто смотрит на него.       — Зачем?       Гарри трет затылок и, продолжая говорить, почти не смотрит Тому в глаза:       — Ну… ты ведь изменился, правда? Ты уже не тот человек, каким был, когда я… когда мы…       — Когда ты меня бросил.       — О… вот как ты это помнишь? Потому что я помню иначе.       — Так все и было, — говорит Том, стискивая зубы. — И если ты чего-то не видел, это еще не значит, что я изменился.       Глаза Гарри скользят по его лицу, почти отчаянно.       — Я знаю, что ты изменился. Знаю, потому что если бы нет, ты уже был бы в Албании. Прошло три года, Том. Ты должен был быть в Албании.       — В Британии у меня еще не все закончено.       — Медальон, — отчаянно говорит Гарри. — Я знаю, что ты здесь из-за него.       — Ты ничего обо мне не знаешь, — шипит Том, упираясь ладонями в деревянный прилавок и нависая над Гарри. — Ты понятия не имеешь, что я планирую.       Гарри, ничуть не смутившись, отвечает:       — Я знаю лучше всех, что ты планируешь.       И он прав. Тому ненавистно это признавать, но он прав.       — Хепзиба Смит, — говорит Гарри ни с того ни с сего.       — Прости?       — Медальон у нее. Я видел его во время одного из обысков. Ты можешь получить его прямо сейчас, если это действительно то, чего ты хочешь. Но я не думаю, что это так. Ты бы уже давно его нашел, если бы хотел только его.       Сердце Тома бешено колотится. Медальон. Он может получить медальон.       Гарри все еще смотрит на него, выискивая признаки — Том предполагает, — что медальон не единственное, чего он хочет. Но здесь Гарри ошибается. Медальон — последний хоркрукс, который ему нужен в Британии на долгое время. Если потребуется, через несколько лет он сможет вернуться за чем-нибудь пуффендуйским и чем-нибудь гриффиндорским. Но медальон — он нужен ему сейчас.       Потому что он умирает. И он не собирается смиренно это принять. Если что-то и сможет его защитить, так это третий хоркрукс. Три — пусть и не семь — сильное число. Гораздо сильнее двух.       Гарри не находит того, что ищет. Он будто сдувается, и Том с удивлением ловит себя на разочаровании — прежде чем напомнить себе, что он не гонится за привязанностью Гарри Поттера. Пусть Гарри думает о нем что угодно — Тому все равно.       Гарри кивает, словно приняв решение.       — Тогда желаю тебе удачи, когда доберешься до Албании. Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, Риддл. Том.       — Волдеморт, — мягко поправляет Том, бросая имя ему в спину, достаточно тихо, чтобы Боргин в подсобке не услышал.       Гарри оборачивается, и его глаза тускнеют.       — Точно, — тихо говорит он. И выходит из лавки.       Еще не успел затихнуть колокольчик над дверью, а Том уже стоит на коленях, кашляя и выблевывая столько цветов, что теряет сознание, рухнув на их ковер.       Гарри стоит в дверях уборной. На его лице — почти ужас.       — Том? — говорит он так, словно не верит своим глазам. Словно отказывается поверить. — Это… это не… она…?       — Да, — говорит Том, опускаясь рядом с телом девушки и нащупывая отсутствие пульса.       — О боже. Господи Иисусе, Том, ты ее убил!       — Я ее не убивал, — говорит Том, уходя от очевидного.       — Блядь. Тогда… твой монстр в Тайной комнате. Он ее убил. Есть ли разница?       — Безусловно, — отвечает Том, выпрямляясь. — Никто, кроме тебя, не может доказать, что именно я управлял монстром. — Гарри открывает рот, чтобы возразить, и Том добавляет: — Никто, кто бы захотел, во всяком случае.       Гарри стоит в дверях, все еще с отвисшей челюстью. Затем резко ее закрывает.       — Ты же не серьезно.       Том склоняет голову.       — В чем именно?       — Ты хочешь, чтобы я солгал ради тебя. Чтобы, после того как ты подставишь какого-нибудь… какого-нибудь невиновного ученика за смерть Уоррен, я сказал, что ты тут ни при чем. Что это действительно вина того, на кого тебе проще всего будет все свалить.       — Тебе не нужно ничего говорить, Гарри. Я бы не стал тебя об этом просить.       — Ложь умолчанием — все равно ложь. Черт. — Гарри отворачивается и начинает расхаживать по затопленной ванной. Внезапно он разворачивается к Тому; его глаза горят. — Это не было несчастным случаем.       — Ты думаешь, что в самом деле смог поймать меня, если бы это было не так? — спрашивает Том, искренне любопытствуя, куда Гарри клонит.       Гарри на мгновение колеблется.       — Я… нет. Может быть. Если бы ты хотел. Ты хотел?       — С чего бы мне этого хотеть?       Гарри снова начинает нервно расхаживать туда-сюда.       — Да, с чего бы. Ты ненавидишь незакрытые хвосты. Я мог бы все разрушить.       Он снова останавливается. Смотрит прямо на Тома. Его глаза и правда очень зеленые, и он вырос, дорос до возраста, когда эти странные черты больше не кажутся несуразными, слишком большими для его лица. Они ему идут, думает Том.       — Я и есть незакрытый хвост, — тихо говорит Гарри. — Все остальные… ты уже знаешь, что они солгут ради тебя. Тебе нужно убедиться, что и я тоже.       Том тихо хмыкает.       — Или это был несчастный случай, и тогда некого обвинять.       — Ты даешь мне путь отхода, — обвиняюще восклицает Гарри. — Мне не нужен выход. Я знаю, что ты делаешь, Том.       — Я же сказал, Гарри, тебе не нужно лгать ради меня.       — И я не буду, — говорит он. — Никогда. Больше никогда. Я… ты мой друг, Том. Я бы никогда не сделал тебе больно. И не сделаю. Но я не могу… я не могу быть другом человеку, который мне не доверяет. Который вынуждает меня становиться… кто я теперь? Соучастник убийства? Я всегда буду незакрытым хвостом, Том. Я могу делать вид, что не замечаю, что ты творишь, лишь какое-то время.       Том долгое мгновение смотрит на него, прежде чем кивнуть.       — Тогда, полагаю, это прощание.       Гарри выглядит ошеломленным. Том решает дать ему время. В конце концов, Гарри не знал, что вечер закончится так. Том знал.       — Это не обязательно должно быть прощание, — говорит Гарри, делая шаг к нему. — Тебе больше не придется этого делать. Одного хоркрукса достаточно, всем остальным волшебникам в истории хватало одного…       — Что?       — Одного достаточно, Том. Ты можешь сделать только один.              — Нет. Откуда ты знаешь о хоркруксах? — Откуда он знает, что Том собирается их создавать? И не один.       Взгляд Гарри словно проходит сквозь Тома.       — Я знаю тебя, Том. Хоркрукс не станет твоим спасением.       — Ты прав. Поэтому мне понадобится семь.       Гарри дергается, а затем делает вид, что нет.              — Семь.       — Да.       — Том.       — Я принял решение. Это прощание, Гарри.       — Да, — говорит Гарри едва слышно. — Ты прав. Прощай, Том.       Том приходит в себя на больничной койке, в одиночестве. Он пытается сесть, но его скручивает изнуряющий приступ кашля. Даже когда ему это наконец удается, вокруг уже лежат те же красные и белые игольчатые лепестки, что преследуют его месяцами — должно быть, он откашливал их и без сознания. Унизительно.       Еще один приступ — и Том все же усаживается. Он осматривает палату: никого, кроме него. Как он сюда попал? Он очень надеется, что вспомнил бы, если бы притащился в Святого Мунго сам, но, возможно, болезнь прогрессирует быстрее, чем он думал.       — Ну и кто же этот не-счастливчик? — спрашивает Гарри, входя в палату, и Том получает ответ.       — Зачем ты привел меня сюда?       Гарри смотрит на него с тревогой и недоумением.       — Ты был без сознания, Риддл, в гнезде из лепестков и цветов. Боргину, очевидно, было слишком плевать, чтобы кого-то вызвать. Что ты ожидал, я сделаю?       Том лишь качает головой и снова закашливается, выплевывая лепестки.       Гарри становится серьезным.       — Кто это?       Том смотрит на него с презрением.       — С какой стати мне тебе это говорить?       Гарри садится на стул рядом с кроватью.       — Ну, пока что я твой контакт на экстренный случай. Кто еще сюда придет, чтобы ты мог ему это сказать?       Том молчит, и Гарри продолжает:       — Я не думаю, что есть кто-то, кому ты вообще хотел бы это сказать, так что можешь сказать мне.       — Не уверен, что это имеет смысл.       Гарри пожимает плечами.       — Ладно. Мне просто любопытно. Подай на меня за это в суд.       Том снова качает головой и демонстративно отворачивается.       — Это неважно. Даже если бы ты знал, ты ничего не смог бы сделать.       Повисает тишина, прежде чем Гарри фыркает:       — Да ладно. Ты никогда ни от чего не отказывался, Риддл. Этот кто-то, должно быть, и правда нечто, раз ты готов за него умереть.       Том резко поворачивает голову, впиваясь в Гарри ледяным взглядом.       — Я не умираю. — Он шевелит пальцами левой руки, демонстрируя кольцо Гонтов, которое еще не спрятал. — Помнишь?       Гарри хмурится.       — Ты уверен, что хоркрукс сильнее ханахаки?       Том прищуривается.       — Здесь не место для таких разговоров.       — «Таких», — усмехается Гарри. — Ты их сам создал.       — Да, — соглашается Том. — Так что лучше бы им быть сильнее любой дурацкой болезни.       Гарри пожимает плечами.       — Я просто спрашиваю. Не обязательно так огрызаться. Никто ведь этого не проверял, да? Ханахаки — это мутация довольно древнего проклятия, верно?       Том долго смотрит на него и отвечает молчанием.       — В любом случае, — продолжает Гарри, ничуть не смущенный, — медиведьма просила меня напомнить тебе, что первый шаг к излечению — признание. Она не думала, что ты ей что-нибудь скажешь, но надеялась, что поговоришь со мной. Может, я смогу помочь.       — Могу лично заверить тебя, что нет.       — Какой пессимизм, — говорит Гарри, закидывая ногу на ногу. — Я готов подождать, пока ты не передумаешь, Риддл.       Том, в ответ, выблевывает еще одну паучью лилию — на этот раз белую — а следом за ней и ветку асфоделя. Лицо Гарри искажает вежливое омерзение, прежде чем он вспоминает, что ему жизненно необходимо быть до неприличия любопытным.       — Что это за цветы? — спрашивает он. — Знаешь, я уверен, что мог бы угадать, в кого ты влюблен, просто по ним.       Том молча сверлит его взглядом.       — Наверное, горло болит, когда они выходят, — сочувственно говорит Гарри, и Том точно знает, что за этим сочувствием скрывается смех. — Ничего, я могу пока поговорить за нас двоих.       Том пытается возразить, но у него получается лишь хриплый звук, отдаленно похожий на отказ.       — Отлично, — говорит Гарри так, будто услышал согласие. Он поднимает цветок с другого конца кровати, благоразумно выбирая паучью лилию, еще не покрытую слюной.       — Что это вообще за цветок? — спрашивает он, вертя его под флуоресцентным светом палаты. — Такой… колючий. Словно с лапками. Как паук. Кого ты знаешь, кто любит пауков? — Гарри указывает цветком на Тома, словно обвиняя. Том не удостаивает его ответом.       — Хагрид! — восклицает Гарри. — Да, точно Хагрид! Ты же подставил его, свалив все на его паука, и поэтому не хочешь ему признаваться!       Том отворачивается. То, что Гарри пытается вывести его из себя, чтобы вынудить признаться, от него не ускользает — но упрям он не меньше. Он не сломается раньше Гарри.       — Я знаю, что это не Хагрид, Том, — вздыхает Гарри, — но хотя бы смотри на меня. Я хочу увидеть, можно ли что-то понять по твоему лицу.       Том не поворачивается, но Гарри не сдается.       — Ладно. Может, дело вовсе не в пауках. Может, форма колючая, потому что объект твоих чувств — человек колючий. — Он делает паузу. — Под это описание подходит, вообще-то, большинство твоих Рыцарей, так что мне это ни капли не помогает. Проще перечислить людей, которых ты знаешь и которые не отвратительные и не колючие. — Он бросает цветок обратно на кровать.       — Может, цвета что-то скажут, — рассуждает он, поднимая теперь красную паучью лилию. — Красный и белый. Что они значат? — Гарри постукивает цветком по матрасу, словно это может заставить Тома ответить. — Красный — кровь? — пробует он. — Но это говорит мне примерно столько же, сколько и «колючий». Все твои Рыцари одержимы кровью. Красный — это еще страсть, да? И гнев?       Он произносит это как вопрос, надеясь на ответ, и снова остается разочарован.       — Но и это не помогает, — вздыхает Гарри спустя мгновение. — А белый? — продолжает он, указывая красной лилией на белую. — Белый — невинность, чистота… Нет, не вижу. Белый — для… о.       Том невольно оборачивается на тон ужаса и отвращения в его голосе.       Гарри смотрит на него умоляюще.       — Это же не… не так? Просто… Альбус же значит «белый» на латыни, да? И у него белая борода, и… — он обрывает себя, заметив, как Том демонстративно изображает рвотный позыв. — О, хвала Мерлину. Я на секунду испугался, что вся эта лютая ненависть — это на самом деле замаскированное сексуальное напряжение. Очень рад ошибаться.       Том шумно выдыхает.       — Значит, не Дамблдор, — заключает Гарри, — и не Хагрид. Возможно, кто-то из твоих Рыцарей. Возможно, кто-то, кого я никогда не встречал — этим займемся позже. Следующий цветок. — Он поднимает ветку асфоделя и щурится. — Я же знаю этот, да?       Том закатывает глаза и снова отворачивается.       — Знаю, — говорит Гарри. — Из, мм, травологии? Нет, если это немагическое растение. Тогда зельеварение.       Наступает долгая пауза — Гарри, похоже, созерцает саму жизнь.       — Асфодель, — бормочет он. — Порошок корня асфоделя… он упоминал его в первый же день. Нет. Не может быть. Риддл, скажи, что это не Снейп.       Том не отвечает.       — Ты шутишь. Это Снейп? О боже. Это Снейп.       Том поворачивается, хватает Гарри за волосы и дергает его голову к матрасу.       — Нет, — хрипит он.       Гарри быстро приходит в себя — лишь коротко морщится и трет кожу головы, прежде чем снова начать язвить по поводу личной жизни и смерти Тома:       — Значит, говорить ты можешь! Отлично, помоги мне. Я делаю исключительно самые травмирующие выводы.       — Тебе стоит уйти.       — Нет. Я уже близко, я чувствую.       — Поверь, нет.       — Тогда скажи мне, Том.       Том внимательно следит за ним, выискивая хоть намек на то, что он не серьезен, что его любопытство — напускное. Но нет. Он и правда хочет знать. Потому что и правда не знает.       — Теперь я «Том»? — тянет он, оттягивая неизбежное.       — Как будто ты сам меня к этому не вынудил, — отвечает Гарри. — Для меня ты всегда был Томом.       …Возможно, все не так уж безнадежно. Том делает вдох.       — Это паучьи лилии, — говорит он, поднимая красную. — Красный — не про кровь. Он про храбрость, мужество и решимость. Это цвет Гриффиндора, но красная паучья лилия также известна как цветок мертвых. Она символизирует смерть и утрату… но и перерождение.       Гарри молчит.       — Белая паучья лилия, — продолжает Том, упрямо глядя только на цветы, рассыпанные по простыням, — тоже символизирует перерождение. Это новые начала. Белый может значить что угодно — как захочешь. Думаю, он говорит о том, что человек, которого я люблю, слишком хорош для меня. Асфодель — мой. Он про смерть и сожаления. Могу лишь предположить, что это какая-то жестокая шутка, обещание того, что меня хотя бы будут помнить, когда я умру, с его корнями в моих легких. Но паучьи лилии? — Том поднимает взгляд, и его притягивают только зеленые глаза Гарри. — Они твои, Гарри. Мое сожаление, мое горе, моя любовь.       Не в силах больше выдерживать его взгляд, Том закрывает глаза и обессиленно падает обратно на подушку.       — Господи, — шепчет Гарри, а затем Том приходит в себя от поцелуя. — Ты такой идиот, — добавляет он, отстраняясь.       Том резко садится, широко распахнув глаза.       — Ничего подобного. Любой разумный человек решил бы, что ты меня ненавидишь.       Гарри смотрит на него.       — Правда? — сухо говорит он. — Лично я считаю, что любой разумный человек задал бы этот вопрос после того, как подхватил смертельную болезнь, но, возможно, это я тут неразумный.       С облегчением Том снова расслабляется.       — Значит, мы пришли к согласию.       Гарри бьет его подушкой. Том понятия не имеет, откуда она у него взялась.       — Вопреки здравому смыслу, — говорит Гарри и еще раз лупит его, — я не думаю, что смог бы перестать тебя любить, даже если бы попытался.       Снова — подушка в лицо Тому.       — Я чувствую то же самое.       На этот раз Гарри бьет его сильнее.       — Ты не имеешь права так говорить! Это я тут пытаюсь всем знакомым оправдать твои убийственные наклонности!       Том тихо хмыкает, самодовольно улыбаясь Гарри.       — Боюсь, это звучит как твоя проблема.       — Нет! — удар подушкой теперь по-настоящему ощутим. — Я серьезно, — подтверждает Гарри. — Неважно, насколько сильно я тебя люблю. Я не шутил, когда сказал, что всегда буду слабым местом. И теперь твоя проблема — понять, что с этим делать.       Так легко было бы снова попрощаться. Оттолкнуть Гарри и все проблемы, которые он с собой приносит, в сторону — навсегда, не возвращаясь к ним. Продолжить свои планы, ничем не стесненным.       Семь крестражей. Он твердо намерен создать их все. Только с этими семью он почувствует себя в безопасности. Только достигнув этой вершины, он будет уверен, что его захват магического мира завершен. Он не хочет жертвовать этим. Ни ради Гарри, ни ради кого бы то ни было. Он не может.       Но… два — это пара. Два — это больше, чем кто-либо когда-либо достигал. Разве два не могут быть сильным числом? Два — это связь, партнерство. Он и Гарри.       А вместе с его собственной душой это уже три части. Две, отделенные от него ради высшей цели, словно он — бог, а они составляют его святую троицу.       Да. Двух крестражей достаточно.       Два крестража, Гарри и весь магический мир.       — Что ж, — говорит Том. — Полагаю, всем нам приходится чем-то жертвовать, — и притягивает Гарри к себе, целуя его, скрепляя это как обещание.