Притяжение титана

Конюшня, пахнущая теперь не лошадьми, а кровью, йодом и страхом, гудела приглушенным гулом боли. Последние лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь щели в дощатых стенах, резали косыми пыльными лучами уставшие спины санитаров и бледные, закопченные лица солдат. Воздух был тяжел от стонов, сдавленного плача и металлического звона инструментов в подносах. После вылазки за стену Роза, закончившейся кровавой баней у южных застав, здесь царил хаос, который отряд Леви Аккермана методично, с привычной, циничной эффективностью, превращал в подобие порядка. Сам капитан стоял в тени у дальнего стойла, прислонившись к просмоленной древесине. Скрещенные на груди руки, безупречно прямой, даже в состоянии полного покоя, позвоночник, и лицо — каменная маска, на которой не дрогнул ни один мускул. Но если бы кто-то осмелился и смог встретиться с его взглядом, то увидел бы не ледяное безразличие, а сфокусированную, почти хищную концентрацию. Его стальные глаза, холодные и острые, как отточенный клинок, были прикованы к одной точке в этом аду. К Эрену Йегеру. Мальчишка сидел на перевернутом ящике из-под снарядов, ссутулившись, но не от слабости, а от сосредоточенного напряжения. Его левая рука, обнаженная по локоть, покоилась на колене, а над ней, причудливо изгибаясь и жестикулируя, кружилась Ханджи Зое. Начальник отряда исследований, забыв про усталость и грязь, с горящими фанатичным огнем глазами изучала свежий шрам — длинную, воспаленную полосу, идущую от локтя почти до запястья. Подарок когтей титана-аберранта, того самого, что едва не вырвал из строя весь левый фланг. — Совершенно фантастическая регенерация даже в человеческой форме, Эрен! — восклицала Ханджи, едва не тыча пальцем в рану. — Видишь, Арлет? Края уже сомкнулись, гиперемия минимальна! Это же прямая улика влияния координаты на базовый клеточный метаболизм! Надо бы взять соскоб, сравнительный анализ с обычным человеческим… — Ханджи, — голос Эрена прозвучал хрипло, но твердо. — Позже. Сейчас… просто перевяжите. В его тоне не было подросткового нытья или страха. Была усталость, граничащая с изнеможением, и та же, знакомая Леви, стальная жила упрямства. Капли пота, смешанные с пылью и сажей, стекали по его вискам, сцепляя темные, выбившиеся из беспорядочного пучка пряди волос. Он сидел, уставившись в замощенный камнями пол, но взгляд его был не пустым. Он был направлен внутрь — в бурлящий котел ярости, разочарования и невысказанных вопросов. «Глупый, самоуверенный щенок, — пронеслась в голове Леви привычная, отточенная за месяцы мысль. — Рвется в бой, не считаясь с приказами, подставляет под удар других. Типичный продукт твоей едва скрываемой ярости и их слепой веры в тебя». Именно так он должен был думать. Это была мантра, броня, которую он надевал каждый раз, когда его взгляд задерживался на Эрене дольше, чем того требовала служебная необходимость. Но сегодня слова, отточенные и острые, не складывались в привычную стену. Они застревали где-то в горле, превращаясь в тяжелый, теплый и невероятно опасный ком. Леви с отстраненным ужасом наблюдал за самим собой: его аналитический взгляд, оценивавший рану лишь как потенциальную угрозу боеспособности подразделения, сегодня предательски скользил мимо. Он отмечал не глубину пореза, а то, как закатный свет ложился на смуглую, загорелую кожу предплечья, выхватывая из полумрака каждый рельеф напряженного сухожилия, каждую каплю влаги. Его взгляд сам, против воли, поднимался выше — на резко очерченную линию скулы, на плотно сжатые, все еще полные детской мягкости губы, на длинные, темные ресницы, отбрасывающие тень на запавшие от усталости глаза. Леви поймал себя на том, что ищет не признаки шока или слабости, а… что-то иное. Что-то, от чего в его собственной, всегда холодной груди, начинало сжиматься что-то теплое и колючее одновременно. И в этот момент Эрен поднял голову. Он сделал это не потому, что почувствовал на себе взгляд — Леви умел быть тенью. Он поднял голову, будто ища в этом хаосе точку опоры, островок привычной, суровой реальности. И его глаза — те самые, что обычно горели яростным стальным огнем или мутнели от боли превращения, — нашли Леви в тени. Взгляд их встретился. И это не был взгляд испуганного новобранца на командира. Не был вызовом бунтаря, бросающего перчатку. Это было что-то более глубокое, более… вопрошающее. В этих глазах, сейчас таких усталых и откровенных, плескалась не ярость, а сложная смесь боли, догадливости и странной, немой просьбы. Как будто он искал в этом каменном, непроницаемом лице капитана не очередной приказ, не одобрение или порицание, а… понимание? Признание? Или просто тихое подтверждение, что он все еще здесь, все еще человек, а не просто орудие? Леви почувствовал, как под этим взглядом что-то внутри него, нечто старое, окаменевшее и тщательно заблокированное, дрогнуло. Небольшая, почти незаметная трещина пробежала по гранитной кладке его души. И за ней, пугающе реально, проглянуло то самое теплое, опасное, сладкое чувство, которое он годами замораживал, хоронил и отрицал. Оно ударило в виски приливом крови, заставило пальцы, скрещенные на груди, непроизвольно сжаться. Паника, острая и чистая, как укол ледяной иглы, пронзила его. Паника сильнее, чем перед лицом десятка титанов. Он первым отвёл взгляд. Резко, почти грубо, будто его глазам было больно от увиденного. Он уставился на свои собственные, безупречно чистые сапоги, на тонкий слой пыли, осевший на мысках за день, и с невероятным усилием воли заставил дыхание выровняться. Сердце, однако, глухо и тяжело билось где-то в области горла. «Прекрати, — приказал он себе мысленно, и внутренний голос звучал хрипло от ярости, направленной на самого себя. — Остановись сейчас же. Он солдат. Инструмент. Орудие, которое может в любой момент обратиться против нас всех. Ему, если верить бумагам, пятнадцать, чёрт бы его побрал. Пятнадцать! Ты — его капитан. Ты — стена, которую он должен преодолеть или разбиться об неё. Ты — порядок в его хаосе. И точка. Больше ничего. Никогда не было и не будет». Но эхо того взгляда, теплота той тихой, немой просьбы, жгло его изнутри еще долго после того, как Ханджи, ворча, закончила перевязку, после того как Эрен, кивнув в сторону капитана, молча удалился, прихрамывая. После того как конюшня постепенно опустела, наполнившись лишь тяжёлым запахом антисептика и тишиной, нарушаемой храпом раненых. Леви остался один. Он методично, с почти ритуальной тщательностью, принялся протирать уже давно сияющий чистотой медный чайник, стоявший на табурете у стены. Движения его рук были точными, выверенными. Каждое движение — гвоздь в крышку гроба тех глупых, опасных мыслей. Пыль, реальная или воображаемая, должна быть стерта. Порядок должен быть восстановлен. Но в такт движениям тряпки в его сознании, против воли, всплывало другое воспоминание. Старое, выжженное кислотой стыда и гнева, но от того не менее яркое. Тьма Подземелья. Вонь стоячей воды, гнили и отчаяния. Свет фонаря, выхватывающий из мрака его собственное, окровавленное в драке лицо, искаженное злобой и голодом. И он — высокий, невозмутимый, с взглядом, видящим на десять шагов вперед. Эрвин Смит. «Сила твоя мне нужна, — сказал тогда Эрвин, и его голос был лишен пафоса, лишь холодная, безжалостная калькуляция. — Я покупаю тебя. Твою жизнь отныне принадлежит Разведкорпусу». Леви тогда почувствовал себя вещью. Грязной, опасной, но полезной вещью, которую подобрали на помойке. Но в тех же словах, в том же пронзительном взгляде блондина, он с ошеломляющей ясностью уловил и другое — искру неподдельного, почти научного интереса. Интереса к дикой, необъезженной силе, к потенциалу, скрытому под грязью и злобой. Эрвин не просто покупал раба. Он видел в нем… солдата. Возможно, даже человека. И в этом, как ни парадоксально, был шанс. Шанс вырваться. Шанс обрести не свободу — ту он никогда не знал, — а цель. Место. Теперь, спустя годы, он сам стоял по другую сторону. Он был Эрвином. А Эрен… Эрен был им, Леви, того времени? Нет. Все было сложнее, страшнее. Эрен не был дикарём из подполья. Он был… всем сразу. И яростью титана, и уязвимостью ребенка, и непонятной, магнитной силой, которая притягивала и отталкивала одновременно. И эта перспектива — быть тем, кто «приобрёл», кто должен направлять, контролировать, использовать, и при этом чувствовать это — пугала его до дрожи в коленях, до тошноты в подложечке. Он не хотел «покупать» Эрена. Не хотел владеть им, как вещью. То, что зарождалось в нем, не имело ничего общего с холодным расчетом Эрвина. Он хотел… Боже правый, он даже не смел сформулировать это в мыслях. Это было запретно. Это было равноценно предательству всего, чем он был — солдата, капитана, человека, выкованного в аду дисциплины и выживания. С грохотом, от которого вздрогнули даже спящие раненые, он швырнул тряпку в ведро с водой. Брызги, грязные и холодные, обрызгали его идеально начищенные сапоги. Леви не обратил на это внимания. Он стоял, тяжело дыша, сжав кулаки так, что кости побелели, и смотрел в темноту за пределами конюшни, где уже давно скрылась фигура Эрена. «Дистанция, — прошептал он хрипло, обращаясь к пустоте. — Вот и всё. Если не можешь вырезать болезнь, построй стену повыше. И следи, чтобы никто — и особенно ты сам — не пытался через нее перелезть». На следующий день, во время построения перед утренними тренировками, его приказы, отдаваемые Эрену, стали короче, лишенными даже привычной едкой издевки. Голос — ровным, металлическим, будто озвученным автоматом. Взгляд, если и останавливался на юноше, скользил по нему, как по предмету обстановки — без интереса, без оценки, без жизни. «Йегер. Дистанция в строю. Не высовывайся. Выполняй маневр по схеме «дельта-четыре». Отбой. Эрен, впервые за долгое время, выглядел сбитым с толку. Сначала он принял это за очередную порцию капитаньего недовольства, кивнул, стиснув зубы: «Так точно!». Потом, когда холодность не прошла к вечеру, а к ней добавилось полное отсутствие даже взглядов в его сторону, он списал это на обычную левиеву строгость, обостренную потерями вчерашнего дня. Но глубоко внутри, там, где клокотала не титанья, а чисто человеческая ярость, боль и та самая, ненасытная жажда признания, росла тревожная, ледяная пустота. Капитан отдалялся. Не так, как это бывало раньше — с руганью, с подзатыльниками, с пристальным, испепеляющим взглядом, который, как ни странно, хоть как-то подтверждал его существование. Нет. Теперь его просто… не замечали. Словно стена, к которой он привык биться головой, внезапно стала невидимой и оттого абсолютно непреодолимой. И Эрен, научившийся читать этого замкнутого, сложного человека по малейшему изменению интонации, по едва заметному сужению глаз, по тому, как тот поправлял рукоять своих маневровых устройств, — не понимал самой главной вещи. Почему?