Все впереди

Маргарита Рудольфовна проснулась очень рано – за окнами было еще темно, и только кружил легкий снег. Рождество в этом году выпало снежным, и настроение от этого становилось особенно праздничным. Павел спал рядом спокойно, глубоко, а ей почему-то больше не лежалось.   Она осторожно выбралась из постели, накинула халат и вышла в гостиную. Включать свет не стала. Только маленькую лампу у дивана. На стене висело множество фотографий в рамках. Андрей во время его поездок в Англию. Андрей вместе с Катей – их свадьба, медовый месяц, поездка в Швейцарию.  Марго провела пальцем по краю снимка и невольно улыбнулась.   Как же он тогда был счастлив той осенью. Тогда он весь словно светился. Даже Павел это заметил. После регистрации, уже в ресторане, наклонился к ней и тихо сказал: – Ну вот. Кажется, наш сын наконец-то счастлив по-настоящему.   И ведь правда. Андрей был именно счастлив. Несмотря на созданные Хмелиным проблемы, несмотря на гадкие статьи и слухи.     Весной она боялась за него – до бессонных ночей, до слез, до того нелепого срыва на Малиновского. После той мартовской драки, после больницы, потом после всей этой истории с аварией в Египте… они с Пашей понимали, что сыну плохо, но ничего не могли поделать. Она чувствовала, что Андрей на грани, но как помочь – не знала. И пыталась убедить себя, что раз он не спивается и не ввязывается в драки, то все не так уж и плохо. А потом был тот страшный сентябрь, когда они боялись, что его депрессия переросла в нервный срыв и желание жить в вымышленной реальности. Но все обошлось.  Андрей вернулся из отпуска отдохнувший и словно сбросивший груз прошлых месяцев. И выяснилось, что Катя не погибла в аварии, что Андрюша ее нашел и теперь боялся отпустить даже на шаг и не терпел если кто-то даже смотрел на нее косо.    Он был счастлив, но Маргарита никак не могла успокоиться полностью – настораживало, насколько Андрей зависим от этой странной девочки. От ее мнения, ее желаний. Сама Катя этого или не замечала, или делала вид, что не понимает. Она ничего не требовала, никогда не скандалила, но может это было потому, что Андрей очень старался не давать повода для обид? Его поведение разительно отличалось от того времени, когда он встречался с Кирой. Даже мальчишник он решил отметить в очень узком кругу и без ожидаемого загула. Просто ужин в ресторане и вечер в баре с негромкой музыкой. Никаких клубов до утра, никаких «девочек напоследок».    Марго сначала не поверила.   – И все? – переспросила она тогда. – Ресторан и бар?   – Мам, ну а что еще? – Андрей рассмеялся. – Мне тридцать, а не восемнадцать. И я не прощаюсь со свободой, я просто хочу прожить свою жизнь с Катей.    Он смеялся тогда. Легко. Почти как в детстве.   Когда Андрей смотрел на Катю у него было такое лицо, словно она для него все на свете.  И это пугало Маргариту сильнее, чем радовало. Потому что слишком многое в нем теперь зависело от этой девочки. С Кирой все было иначе. С Кирой он спорил. Ссорился. Скандалил. Мог хлопнуть дверью или наорать. Мог неделями доказывать, что прав. А здесь…   Одного Катиного взгляда иногда хватало, чтобы он начинал оправдываться. И ведь сама Катя этим не пользовалась. Даже не замечала, кажется. Но Маргарита замечала. Замечала, как Андрей следит за ее лицом во время разговоров. Как сразу напрягается, если она устала. Как осторожно касается ее локтя. Как старается оградить ее от всего неприятного. Как место для медового месяца выбиралось именно под ее вкус.   Это стало особенно явно после того, как Катя забеременела. Тогда он вообще стал невозможен. Даже Павел над ним подшучивал, а Андрей только упрямо отмахивался: – Пап, ты не понимаешь.   И говорил это так серьезно, что смеяться становилось неловко.   Маргарита подошла к окну. Снег кружил в свете фонарей, оседая на ветвях деревьев и на газоне. Она посмотрела на часы – может, позвонить Андрею, узнать, как он?    Недели две назад она тоже никак не могла уснуть под утро, не выдержала и решила позвонить, чтобы унять внезапную тревогу.  Просто так. Услышать голос. Накануне ей звонила Кира, рассказала свои новости – они с Никитой тоже ждали ребенка. И между делом Кира упомянула, что во многих изданиях появились статьи о возобновившемся романе Андрея с моделью, которая прежде работала в Зималетто, мол та модель сама разослала фотографии в разные издания, в надежде отбить Андрея.  Маргарите это показалось странным – еще пару месяцев назад Андрей был настолько влюблен в свою жену, что представить его рядом с другими женщинами просто не получалось.    Андрей ответил на звонок почти сразу. И по одному только этому «да, мам» она мгновенно поняла – что-то случилось. Сердце неприятно сжалось.   – Андрюша, ты как? У тебя и Кати все в порядке?..   – Все нормально, – ответил он после долгой паузы.   Когда у него действительно все было нормально, он никогда так не говорил. Он говорил тогда, что все прекрасно, замечательно и чудесно.    Маргарита медленно опустилась в кресло.   – Что-то случилось, Андрюша?   Он снова ответил не сразу.    – Катя ушла из компании. И мы решили какое-то время пожить отдельно.   Голос у него был странный. Очень спокойный. Неестественно спокойный. Как был в мае.    – Андрюша, но она же ждет ребенка…   – Да, мам. Но Катя решила, что так будет лучше. Возможно она… подаст на развод. Но я еще надеюсь, что мы помиримся.   Он тяжело вздохнул и продолжил будто через силу. И когда заговорил, в голосе впервые появилась не злость даже, а какая-то усталая обреченность.   – Ей прислали фотографии. Моего секса с одной моделью. Им почти год. Это было еще до того, как мы с Катей начали встречаться. Я ей объяснил. Кажется… она даже поверила.   Последние слова прозвучали страшнее всего. Кажется. Даже поверила.   – Но тогда…   – Она сказала, что хочет пожить отдельно.   Тишина.   Маргарита вдруг очень ясно представила сына одного в его квартире. И сразу вспомнила весну. Тот взгляд. Ту пустоту в глазах. Те недели, когда он словно медленно уходил куда-то, откуда уже невозможно вернуть.   – Андрей, где ты сейчас?   – Дома. Я снял квартиру недалеко от Зималетто. Кате сейчас легче без меня. А там посмотрим.   – Ты один?   Он усмехнулся тихо. Безрадостно.   – Ну а с кем мне еще быть, мам? Не хочу дергать Рому, пусть хоть у него будут приятные выходные.   После разговора с сыном долго сидела в темной гостиной. Несколько раз порывалась снова позвонить Андрею, но останавливала себя – лучше отложить звонок хотя бы до следующего вечера.    Попыталась поговорить с родителями Кати, убедить их в невиновности Андрея. Они не спорили, но говорили, что Кате нужно время.   Андрей словно опять начал больше заниматься спортом. Маргарита звонила ему каждый вечер, но разговор не складывался – как это и было весной. Ей казалось, что ему снова все безразлично, кроме Зималетто. Он не злился. Ни на Катю. Ни на эти фотографии. Ни на журналистов. Ни даже на ту идиотку-модель. А потом были новости, что эту женщину нашли с передозом в Дубае, но врача вызвали слишком поздно – ей стало плохо в кабинке туалета в каком-то клубе, и уборщица далеко не сразу заметила что-то не так. Модель умерла, и пошли слухи что это месть Андрея. Это была вопиющая, наглая ложь, и было ясно что за всеми этими сплетнями снова стоит Хмелин – он снова воспользовался ситуацией.   А потом Андрей позвонил сам. Хотел узнать, нет ли у них контактов хороших хирургов. Роман попал в аварию. Был снегопад, машину при торможении сильно занесло на снежной каше, сзади в нее въехал тяжеловоз. Сам Роман отделался синяками от ремня – подушки безопасности его Мерседеса сработали на отлично. Удар пришелся в пассажирскую сторону, ее буквально смяло. Там сидела девушка, с которой Малиновский встречался уже месяца два. Какая-то Наташа, то ли родственница, то ли просто приятельница Кати.   Скорая приехала быстро. Девушку успели довезти до больницы и прооперировать. Но она никак не приходила в сознание, и Андрей хотел услышать мнение других врачей. Он очень переживал за Наташу и за Романа, говорил, что тот винит себя в аварии – он не помнит ни с какой скоростью ехал, ни как тормозил. Помнит только, что они ссорились с Наташей по дороге на важный для него эвент. И все.   Паша помог найти врачей, которые специализировались на подобных травмах. Но ничего утешительного они сказать не смогли. И Маргарите было страшно звонить сыну, потому что она боялась услышать, что та девушка умерла. Потому что, если это случится, это ударит и по Роману, и по отношениям Андрея и Кати.   Андрей снова позвонил сам. Сказал, что не сможет приехать на Новый год, как планировал – нужно помочь с похоронами и организовать хорошего юриста для Романа, пока на него не повесили убийство по неосторожности. Сам Малиновский словно плыл по течению.   Андрей говорил, что Роман очень сильно сдал. Не внешне даже. Дело было в другом. Исчезла его вечная внутренняя энергия, его способность вытаскивать из ямы и себя, и окружающих. А хуже всего было то, что и Катя винила в этой аварии именно Малиновского. Катя не устраивала сцен. Не говорила громких слов. Просто отказалась общаться с Романом.    Раньше Андрей и Роман всегда были на одной стороне. А теперь между ними встала Катя. И Андрей разрывался. Марго чувствовала это даже через тысячи километров.   Роман остался один после той аварии. Катя не могла простить. Андрей пытался удержать обоих – и медленно ломался посередине.   На этом фоне Зималетто тоже начало сдавать. Сначала почти незаметно. Какие-то сорванные сроки. Нервные совещания. Проблемы с новой коллекцией. Потом уже серьезнее. Пресса снова начала писать гадости. Поползли слухи о кризисе. Партнеры нервничали. Павел все чаще мрачнел во время разговоров. А Андрей… Андрей словно опять начинал жить только работой.   И все-таки весной, незадолго до рождения ребенка, Катя к нему вернулась. Ее уговорили родители. Марго до сих пор помнила тот звонок. Совсем другой голос. Снова полный жизни.   – Мамуль… мы с Катей снова вместе.   Только одна короткая фраза. А у нее самой слезы выступили на глазах. Потому что она сразу услышала – он опять дышит.   И действительно, после этого Андрей будто начал понемногу оттаивать. Но что-то уже изменилось. Это чувствовалось во всем.    Катя вернулась. Да. Только не простила до конца - хотя и прощать-то было нечего. Она просто уступила уговорам родителей, что ребенку нужен отец. И Андрей это знал. Теперь между ними постоянно жило напряжение, которого раньше не было. Невидимое со стороны, почти неуловимое, но Маргарита слишком хорошо умела замечать такие вещи.   Катя по-прежнему заботилась о нем. По-прежнему была рядом. Но больше не смотрела на него с той безоговорочной верой, которая раньше буквально держала его на плаву. Она согласилась снова жить вместе, но в Зималетто так и не вернулась, осталась работать вместе с Юлианной.   А Андрей… Андрей теперь словно все время боялся сделать что-то не так. И рядом с этим медленно разрушался Роман. Почти в одиночестве – Андрей виделся с ним только на работе, Катя была категорически против дружеского общения с ним, но признавала его профессионализм и важность для компании. Разбирательство по его делу тянулось до самого лета. Организованные Андреем юристы смогли доказать, что Малиновский не виноват в той аварии и гибели пассажира, дело в снегопаде и высоком скоростном лимите на том участке дороги.   Маргарита тогда цеплялась за одну мысль. Что все еще можно исправить. Что время лечит. Что рождение ребенка все расставит по местам. Что Катя в конце концов поймет: прощать там, по сути, нечего. Ни Андрею, ни Роману.  Да, эти фотографии были отвратительными. Да, унизительными. Да, они били не только по доверию, но и по самолюбию. Но ведь тогда у них с Андреем еще ничего не было. Если кто-то и может обижаться из-за них, то это Кира, но никак не Катя…   И Андрей ведь не врал ей сейчас. Не выкручивался. Не пытался представить себя жертвой. Сразу сказал правду – фотографии старые, еще до свадьбы, до их семьи, до ребенка.   Маргарита даже пыталась поговорить с Катей об этом. Один раз. Потом второй. Осторожно. Без давления. Но бесполезно. Катя слушала вежливо, спокойно, даже слишком спокойно, а потом говорила:   – Дело не только в этих фотографиях, Маргарита Рудольфовна.   И все. Никаких объяснений. Только эта холодная вежливость. Словно что-то внутри нее уже надломилось окончательно.   Компания в это время еще держалась на плаву. Но уже не более. Фонтана постепенно, но очень уверенно забирала первенство. Зималетто еще оставалось большим именем, все еще выпускало хорошие коллекции, все еще держалось за счет репутации и упрямства старой команды, но того прежнего ощущения силы уже не было. Слишком многое внутри компании держалось на людях, которые сами едва держались.   Роман так и не восстановился после смерти Наташи. Нет, внешне он даже пытался быть прежним. Мог улыбнуться, пошутить, что-то резко сказать на совещании. Но это все было каким-то выцветшим, словно через силу.   Андрей тоже изменился. После возвращения Кати он действительно ожил. Когда у них родилась девочка, Настенька, на какое-то время Маргарита даже поверила, что худшее осталось позади. Он опять начал смеяться. Возился с ребенком так, что у Маргариты иногда сердце сжималось от нежности. Маленькая девочка совершенно его обезоруживала. Он мог часами носить Настю на руках по квартире, разговаривать с ней совершенно серьезно, показывать какие-то эскизы, объяснять цвета тканей, как будто она действительно понимала. И в такие моменты казалось – вот оно. Вот теперь все обязательно наладится. Но не налаживалось.   Потом прошло еще несколько лет. Настя подрастала. Компания медленно барахталась. Жизнь вроде бы даже вошла в какое-то равновесие. И именно поэтому звонок Романа стал таким неожиданным. Он им не звонил в последние годы, и только после этого звонка Маргарита осознала, что и они с Пашей ему не звонили. Даже когда ему нужна была поддержка.   Маргарита до сих пор помнила тот сентябрьский вечер до мелочей. Лондон. Ранние сумерки. Паша в кабинете с бумагами – он хотел издать книгу об истории Зималетто. Телефонный звонок. И голос Малиновского. Трезвый. Глухой. Непривычно медленный.   – Маргарита Рудольфовна… Андрей в больнице.   Она даже не сразу поняла смысл слов. Только потом вдруг резко похолодели руки.   – Что случилось?!   – Сердце… И не только.   Они с Павлом вылетели в Москву тем же вечером. В больнице их встретил Роман. И от одного взгляда на него Маргарите стало еще более не по себе. Осунувшийся. С потухшими глазами. Выглядящий гораздо старше, чем она ожидала увидеть.    Кати в больнице не было. И это Маргарита заметила сразу.   – Где Катя?   Роман отвел взгляд. И тогда внутри у нее все оборвалось окончательно.   История оказалась почти невозможной по своей мерзости. Какая-то девчонка. То ли стажерка, то ли модель – Маргарита потом уже не могла толком запомнить детали. Помнила только, что это дочка приятеля Паши. Снова фотографии. На этот раз свежие. Не прошлое. Настоящее.   Причем фотографии были слишком однозначными. Слишком реальными. Снятыми в кабинете Андрея. Шампанское, конфеты, свечи повсюду. И Андрей в расхристанной рубашке, целующийся и обнимающийся с этой девицей.   Когда она потом пыталась говорить с Андреем, он повторял только одно: – Ничего не было. Просто не могло быть, понимаешь? Я прекрасно знаю, что если я предам, все рухнет.    Но при этом не смотрел ей в глаза. Ни разу. И это было хуже любых признаний.   Маргарита даже заказала экспертизу фотографий. Тайно. Сама не понимая, зачем цепляется за эту надежду. Может быть, монтаж. Подделка. Но экспертиза подтвердила подлинность.   Как? Ну как он мог снова все разрушить? Если ему настолько важно быть вместе с этой женщиной, зачем было так рисковать?!   Она опять пыталась обсудить все с Катей. Бесполезно. На этот раз Катя вообще почти не разговаривала. Только смотрела на нее своими огромными усталыми глазами и отвечала очень тихо:   – Я больше так не могу.   Потом подала на развод. И Андрей опять съехал на съемную квартиру.  После больницы он выглядел страшно. Не как человек после инфаркта даже. Хуже. Как будто внутри него что-то окончательно выключилось. Он не спорил. Не пытался вернуть Катю. Сразу сказал, что оставит ей квартиру. Все имущество. Все, что нужно ребенку. Со временем купит себе другое жилье.   – Андрей, ты вообще себя слышишь? – не выдержала тогда Маргарита.   А он только устало потер лицо: – Мам, ей и так слишком много досталось из-за меня.   И снова это страшное спокойствие. Ни истерик. Ни злости. Ни надежды. Они с Пашей решили задержаться в Москве, чтобы поддержать сына, но как и в 2006м не могли на него никак повлиять.   Андрей продолжал ездить в Зималетто. Продолжал проводить совещания и заниматься делами компании. Потому что компания действительно едва держалась на плаву. Но выглядел при этом скорее машиной, чем человеком.    Однажды вечером Маргарита все-таки не выдержала: – Андрей… ты ведь не сделаешь с собой ничего?   Он тогда долго молчал. А потом неожиданно усмехнулся. Какой-то почти старческой усмешкой.   – Нет, мам.   И после паузы добавил: – Не хочу, чтобы у моего ребенка потом всю жизнь был этот шлейф.   Она отвернулась тогда к окну, потому что почувствовала – сейчас расплачется.   А он продолжил совершенно спокойно: – Ну и компании я пока нужен. Она без меня совсем развалится.   Вот только в его голосе не было ничего похожего на желание жить. И Марго слишком хорошо помнила май две тысячи шестого. Тот страшный пустой взгляд. То состояние, когда человек продолжает двигаться только потому, что еще не придумал, как остановиться. Сейчас Андрей выглядел так же.    Только тогда рядом был Малиновский. Прежний Роман. Живой. Смешливый. Способный вытаскивать Андрея буквально за шиворот. А теперь Малиновский сам едва держался. И что делать дальше, Марго не знала. Павел тоже не знал.   Потом стало еще тяжелее. Не внешне даже – внешне все выглядело почти прилично. Без скандалов, без публичных истерик, без той некрасивой войны, которую Марго когда-то наблюдала между Андреем и Кирой. Просто однажды Павел, вернувшись после разговора с сыном, очень долго молча сидел в кабинете, а потом сказал:   – Катя против его встреч с ребенком.   Марго сначала даже не поняла.   – В каком смысле против?   Павел устало потер переносицу.   – В прямом. Считает, что так будет лучше для девочки.   И Андрей… согласился. Не спорил. Не требовал. Не грозил судами.   Сказал только: – Если Катя так решила, значит, так и будет.   И от этого Маргарита едва не закричала. Потому что она видела, как он скучает. По обеим. Это было заметно во всем. В том, как он замолкал, если случайно слышал в ресторане детский смех. В том, как иногда зависал взглядом на витринах детских магазинов, даже сам этого не замечая. В том, как у него менялось лицо, когда Павел вскользь упоминал Катю или Настю. Но Андрей словно запретил себе даже надеяться.   А потом у Кати появился другой мужчина. Маргарита узнала об этом случайно, от знакомой. Спросила у сына, знает ли он об этом. Он сказал очень спокойно, почти равнодушно:  – У нее, кажется, все серьезно.   И только потом, спустя несколько секунд, добавил: – Это хорошо.   Но Марго слишком хорошо знала сына. Она видела, чего ему стоит это спокойствие. Видела, как у него темнеет взгляд. Как становятся жестче движения. Как он начинает говорить чуть медленнее, будто постоянно удерживает внутри что-то очень тяжелое, готовое вот-вот взорваться.    Он ревновал. Страшно. Болезненно. Но даже теперь не пытался ничего изменить. Наоборот. Однажды, когда Марго все-таки осторожно спросила, как он это переносит, Андрей очень долго молчал, глядя куда-то в окно, а потом сказал: – Главное, что она жива.   И улыбнулся. Такой потусторонней улыбкой, что у Марго внутри все сжалось.   – Мам, после всего, что было… это и так чудо. А остальное… ну пусть так.   Он до сих пор мучительно переживал ту историю со своей изменой. И похоже, действительно не понимал до конца, как это вообще случилось. Иногда начинал что-то объяснять, сбивался, замолкал. А потом сознался, что просто толком не помнит тот вечер.    Марго не знала, верит ли ему. Наверное, верила. Хотя бы потому, что слишком хорошо видела: Андрей разрушил этим не только семью. Он словно уничтожил самого себя.   И все же он не опустился. Не начал пить. Не ушел в загулы. Не превратился в жалкую тень самого себя. Наоборот. Он словно с каким-то холодным упрямством продолжал поддерживать форму собственной жизни. Занимался спортом. Следил за собой. Обновлял гардероб. Держал идеальный внешний вид. Как будто все еще играл роль Андрея Жданова. Успешного. Собранного. Красивого. Надежного.   Пытался встряхнуть Романа. Уговорил того поехать вместе на две недели в отпуск зимой, на Мальдивы. Он никогда не ездил к морю вместе с Катей – она боялась плавать. Он же всегда любил воду, полежать на пляже, а потом заплыть подальше, за буйки. Потом он уговорил Романа летом съездить в Хорватию, к морю.  Постепенно это стало их ритмом.   Иногда Маргарите казалось, что Андрей теперь держится уже не ради себя, а ради Романа. Буквально не дает другу окончательно развалиться. Но при этом в нем самом настоящей жизни больше не было, словно все отмерло в том сентябре две тысячи десятого. Он существовал. Работал. Разговаривал. Улыбался иногда. Но словно по инерции. Будто внутри давно уже все закончилось.   По-настоящему с Катей он поспорил только один раз. Когда речь зашла об удочерении. Тот мужчина хотел удочерить Настю, Катя тоже этого хотела. И Андрей вдруг впервые за все это время не согласился с нею. Без криков. Без прежних вспышек со швырянием всего, что попадает под руку. Но намертво.   – Нет.   И все.    Катя пыталась объяснять. Потом раздражалась. Потом плакала, говорила, что Насте так будет легче в школе. А он только качал головой. Спокойно. Упрямо.   – Нет, Катюш. Это мой ребенок.   Маргарита как-то присутствовала при их очередном разговоре.  Андрей говорил тихо, почти бесцветно: – Я не мешаю тебе жить. Не мешаю вам. Но отцом у нее останусь я.   И столько боли было в этой ровности, что даже Катя тогда замолчала. Потом он настоял, чтобы его акции перевели на ребенка. Настоял, что будет продолжать полностью обеспечивать дочь.   Катя не принимала от него ничего. Ни подарков для себя. Ни игрушек, ни одежды для девочки. Не хотела даже таких контактов. Говорила, что после всего что было, для нее это слишком больно. И с этим Андрей смирился. Но открыл счет на имя ребенка. Регулярно переводил деньги. Оплачивал врачей, школу, всё что было нужно.   – Катюша, это не обсуждается.   Без нажима. Но с тем тихим упрямством, которое у него появлялось только в действительно важных вещах.   Так и шли годы. Серые. Тихие. Пустые.   И Маргарита с Павлом не знали, как помочь сыну. Иногда ей казалось, что они оба просто ждут. Сами не понимая чего. Конца. Чуда. Еще одного удара.   А потом зазвонил телефон. Резко. Громко. Маргарита вздрогнула и открыла глаза.   Несколько секунд она вообще не понимала, где находится. За окном шумел дождь.    Она лежала в их московской квартире. В той самой спальне, где они с Павлом всегда останавливались, когда приезжали из Лондона.   Телефон продолжал звонить. Маргарита схватила трубку почти испуганно.   – Алло?   И тут же услышала голос Андрея. Живой и счастливый голос!   – Мам, доброе утро! Слушай, у меня к тебе странный вопрос.   Она даже не сразу смогла ответить. Сердце колотилось где-то в горле.   – Какой?..   – Как ты думаешь, нормально будет поставить на свадьбе безалкогольное шампанское вместе с обычным? Катя не очень хорошо переносит алкоголь, и я хотел сначала просто подобрать что-то именно для нее, а потом мы подумали, что как вариант для гостей это тоже кому-то может понравиться.   Он говорил быстро, легко, с каким-то совершенно мальчишеским азартом. Как осенью две тысячи шестого.   – Мы вчера пробовали разные сорта, выбирали. Чтобы не просто газировка, а вроде как шампанское… А сейчас обсуждаем наши планы на девичник и мальчишник, и подумали, вдруг кто-то из гостей тоже захочет? Ну мало ли. За рулем будут или просто не пьют.    Марго медленно села на кровати. За окном был серый дождливый день. Осень. Две тысячи шестой. Утро того самого дня, когда у Андрея должен был быть мальчишник. Паша собирался в этот день с утра встретиться с одним знакомым, а она хотела поспать подольше…   Она слушала сына, слушала, как он смеется в трубку, как что-то подсказывает ему Катя на заднем плане, и чувствовала, как внутри постепенно отпускает ледяной ужас. Отвечала ему, что их с Катей идея очень хороша, многим может понравиться или даже стать трендом. Но надо на всякий случай не забыть и про безалкогольное пиво. Они тепло попрощались, Андрей положил трубку. А Маргарита еще долго не могла прийти в себя.    Весь этот кошмар был просто сном. Долгим. Страшным. Невыносимо подробным. Таким реальным по ощущениям.   Живой. Андрей сейчас по-настоящему живой. Не с тем мертвым взглядом, как в ее кошмаре. Просто счастливый мужчина, который собирался жениться на любимой женщине и с утра обсуждал безалкогольное шампанское для свадьбы.   Маргарита умылась, но вода не смыла тягостного ощущения от этого сна. Ей сегодня нужно просто пережить этот день, а завтра с утра поехать в Зималетто. Просто чтобы увидеть сына. Обнять. Успокоиться. Убедиться, что это все глупости и неправда.   Был ли это отголосок ее страхов? Или все-таки предупреждение о том, что может случиться?    В ее сне Настенька родилась 8 июня. А значит, там Катя забеременела в середине сентября. И ко дню мальчишника она уже была беременная и могла уже даже знать о беременности. Стоп! Андрей же звонил обсудить как раз вариант с безалкогольным шампанским…  Неужели… Неужели Катя сейчас беремена Настенькой?..   Маргарита почувствовала, как по спине пробежал холодок. Если Катя сейчас действительно беременна, этот сон может оказаться не просто отголоском ее страхов. Она стала пытаться вспомнить другие моменты сна и соотнести их с реальностью.    У Романа вроде бы не было никакой девушки, но во сне он до аварии встречался с Наташей всего несколько месяцев… И если сейчас выяснится, что у него сейчас новая пассия с этим именем, то…   Додумать мысль до конца было страшно. Очень хотелось верить, что ничего этого не случится. Просто дурной сон, который истает и испарится при дневном свете. Но интуиция шептала, что нет, сбудется. Рано или поздно. Так или иначе. И ни на одно из событий, которые разрушили жизнь ее сыну и Роману, она повлиять не может. Ни на то, что какая-то модель прислала Кате откровенные фотографии годичной давности – Маргарита даже не помнила, как эту женщину звали во сне. Ни на аварию. Ни на случай с то ли стажеркой, то ли моделью…   Моделей, с которыми Андрей изменял Кире, было много. И она наверняка не знает всех имен. Предотвратить тот случай она не сможет.    Авария… Если сказать Роману, чтобы не садился за руль в декабре – разве он послушает? Это даже звучит нелепо!    И дочка приятеля Паши… Как она может потребовать, чтобы в Зималетто не брали никого из дочерей Пашиных знакомых?..    Она решила ничего не говорить ни сыну, ни мужу. Да и что тут было говорить? Что ей приснилось несколько лет чужой, страшной жизни? Что она видела, как медленно угасает ее сын? Как разваливается Роман? Как исчезает все то счастье, которое Андрей сейчас держал в руках так бережно?   Но, возможно, она сумеет как-то сгладить последствия? Например, попробовать осторожно подвести Катю к мысли, насколько сильно изменился Андрюша за эти месяцы – да, Кире он, увы изменял, но сейчас-то видно, как на ладони, насколько он любит Катю и что даже сама мысль о его измене абсурдна. И нужно еще раз попытаться наладить отношения с Романом – снова извиниться за те ее глупые и злые фразы этой весной, поблагодарить за его поддержку… И если авария все-таки случится, не дать Андрею заниматься всем самому – лучше она возьмет это в свои руки, постарается поддержать их обоих и не дать этой трагедии повлиять на отношения между сыном и его женой.   Нужно что-то придумать. А для начала, ей нужно спланировать ее приход в Зималетто в понедельник. Обязательно продумать разговор с Романом. И попытаться поговорить с Катей.