первым поездом.

Юле пятнадцать. Мир кажется одновременно безграничным и тесным. Бунтарство плещется в крови, кое-как уживаясь с неуверенностью. Она выражает свой протест жжёно-пепельным каре с неровными, плохо прокрашенными пятнами — её личный манифест против маленького серого городка. И, конечно, это её первое в жизни окрашивание. Конечно, неудачное, но приносящее невероятные эмоции. Рюкзак на худощавом плече – как убежище. Там изрисованный блокнот, акварельные карандаши, кисти. Всё, чтобы собрать мир заново, где цвета ярче и чувства глубже. Это всегда спасает, когда дома привычная вакханалия в виде родительской попойки. Пьяные крики и бессвязные разговоры, осколки разбитой посуды и запах дешёвого алкоголя. Потому плетётся по улицам, погружённая в собственные мысли. Городок, где будто и людей-то почти нет, кажется декорацией к её унылому настроению. Полуразрушенные деревянные дома, старые пятиэтажки, заросшие бурьяном дворы и скрипучие вывески магазинов. «Здесь время остановилось и застыло в тоске провинциальной безнадёги» – так она любила писать в своих постах в соцсетях. И во всём этом спасает уже второй год маленький пирс у речки. Где никогда и никого нет, даже летом, поэтому она часто сбегает туда: слушает музыку в дешёвых наушниках, которые иногда бьются током, опускает ноги в прохладную воду, промывает в ней кисти. Место нашлось само собой — тогда, когда после смерти бабушки идти было совсем некуда. Юля в тот вечер бродила под дождём, плакала и выглядела не лучше побитой собаки, просидев на пирсе всю ночь. По дороге представляет, как будет сдавать в следующем году экзамены, зубрить билеты и грызть гранит науки в тишине школьной библиотеки. Как поступит в другой город, большой и шумный, полный возможностей и новых лиц. И как навсегда вырвется из этого болота, оставит позади вечные родительские пьянки и непонимание. Она видит себя через два года в уютной кофейне, взбивающей молоко для капучино и рисующей простые сердечки на пене. Она будет зарабатывать собственные деньги, чувствовать себя независимой и уверенной. Представляет маленькую комнату в общаге: постеры, гирлянды, жёлтый вечерний свет. Об идеальной творческой соседке, такой же слегка одержимой искусством, как и она сама. Ещё Юля мечтает о дружбе. О настоящей, искренней, без предательства и обмана. О дружбе, которая будет поддерживать в трудные моменты, вдохновлять и просто делать счастливой. И о любви, о взаимной, страстной и всепоглощающей, которая перевернёт её мир и наполнит смыслом. Но пока что только и может, что мечтать. И когда пирс уже маячит впереди, Юля вдруг замирает. На её любимом месте, на самом краю пирса, сидит кто-то. Кто-то, кого она раньше здесь никогда не видела. Девушка — сразу понимает Юля, хоть фигура и тонет в огромной толстовке с принтом. Но сильнее всего цепляют волосы. Длинные, пепельные, собранные в небрежный хвостик, едва достающий до плеча. Сразу становится ясно – городская. Застывает как вкопанная и только смотрит. Подойти – страшно. Любопытство подталкивает к тому, чтобы познакомиться, узнать, кто она и что здесь делает. Горло перехватывает, ладони липкие, шаг сделать невозможно. И во всех этих мыслях она не замечает, как стоит на спуске уже десять минут. Мнётся ещё немного, но всё же решается. Идёт тихо, расправляет плечи, пытается улыбнуться. Судорожно придумывает, что сказать – и замирает, когда видит, что плечи девушки содрогаются, не в такт дыханию. Как она нервно сжимает ткань на своих плечах, словно пытаясь удержать, и как шмыгает носом, вздыхая. Стеснение берёт верх окончательно и Юля медленно пятится назад. Поднимается обратно, уже собирается искать новое место для себя, но всё же возвращается, сама не зная зачем. Садится на спуске за деревом и достаёт блокнот. Карандаш быстро царапает бумагу – тонкие, нервные линии. Потом цвет, стараясь передать все оттенки увиденного. *** Теперь пирс – её смена, она раскопки проводит, надеясь откопать что-то важное. После школы смотрит на плачущую девушку, рисует её с замирающим сердцем. За месяц блокнот заполняется целыми тридцатью рисунками, каждый из которых – попытка приблизиться и понять. Все они сделаны в разное время суток, в разной одежде, с разного ракурса, иногда даже с сигаретами, но с неизменными пепельными волосами и дрожащими кистями на плечах. Она старается уловить в каждом жесте, в каждой позе что-то, что поможет понять её. И, если честно, Юля удивляется, как угадывает время и как они до сих пор не столкнулись лицом к лицу. Всё это время она прячется за деревом, но в один день понимает, что просто смотреть больше невыносимо. Девушка плачет уже вслух. Почти задыхается от слëз и тараторит что-то несвязное, обрывки фраз, заглушаемые рыданиями. Это слышно даже на пригорке, где Юля, обычно, прячется. Она собирает волю в кулак, стискивает зубы. Бросив вещи под дерево почти бегом спускается к девушке с щемящим сердцем. Всё это время она сидела в стороне, наблюдала, как кто-то тонет, и даже не попыталась протянуть руку. Осторожно садится рядом и несмело обнимает за плечи. – А ты ещё откуда? – слышится практически мужской бас. Юля поворачивается и они встречаются лицом к лицу. Она даже рот приоткрывает от того, сколько злости плещется в этих карих глазах и какие они красные от ежедневных слёз. У неё губа чуть подрагивает, брови хмурятся и плечи напрягаются, словно готовясь к удару. – Я просто, – Юля мямлит, пытаясь подобрать слова. – Ты плакала. – А тебе-то какое дело? – с вызовом отвечает, пока Юля закипает от злости. – Да пожалуйста! Я помочь хотела! Ты тут уже месяц ревёшь! – бросает, встав на ноги. Она убегает от пирса, речки и непонятной, грубой девушки, забыв о своём рюкзаке с вещами под деревом, словно он доказательство её глупости. Но всё же со всех сил разгоняется, бежит по гравийке, спотыкаясь о мелкие камни и чувствуя, как тяжелеют ноги. Бежит, потому что внутри всё жжёт – стыд и злость. Бежит, чтобы исчезнуть от той, кого рисовала месяц и к кому хотела подойти, но кого, кажется, так и не поняла. А добежав до дома, понимает, что ключи в рюкзаке, которого у неё с собой нет – полный провал. Чувствует себя полной дурой и со слезами на глазах и “монеточкой” в наушниках возвращается обратно. Видит, что её рюкзак заботливо сложен под кустом и застегнуты все карманы. Психуя, хватает его и по возвращению домой хочет вырвать все рисунки, показать свой протест, но видит закладку из ветки. А открыв, читает надпись её же карандашом, глупо улыбаясь. Там мелко написано на пустом развороте: “я Кира”. *** Короткая фраза что-то сдвинула внутри и никак не выходила из головы. Юля снова и снова листала блокнот, проводя пальцем по штрихам и узнавая кривоватый почерк на ощупь. Несколько дней она то собиралась идти, то разворачивалась обратно. Поход к пирсу превратился в ежедневное спасение, ритуал: ноги сами несли в знакомом направлении, но разум отчаянно сопротивлялся. Однако победил интерес и Юля всё же закидывает рюкзак на плечо. По дороге сердце так колотится в груди, будто кто-то долбит половником по кастрюле. Сегодня на пирсе пусто и Киры нет. Юля облегчённо выдыхает и одновременно с тем разочаровывается. Садится на край пирса, свесив ноги, и начинает вдумчиво смотреть на водную гладь. Проходит час, два, а Кира все не появляется. Юля уже собирается уходить, когда замечает знакомую фигуру вдали. Сегодня Кира в белой кофте, винтажной олимпийке и с распущенными волосами, заправленными за уши. Идёт спокойно. Не дёргается, не сутулится, будто отпустило. Подходя ближе, останавливается и молча смотрит на Юлю. В карих глазах, запомнившихся злостью и отчаянием, теперь виднеется что-то отчётливое – нерешительность и даже любопытство. Юля на это хмурит брови, но всё же улыбается уголками губ, стоит им встретиться глазами. – Сядь и замри, – тихо произносит Юля. Кира молчит, лишь слегка кивнув в ответ и садится напротив по-турецки. Юля глубоко вздыхает, чтобы успокоить дрожащие руки, и достает из рюкзака блокнот. Открывает разворот, где слева Кира представилась, а справа пустой лист. – Ты красиво рисуешь, – мягко, но так же низко говорит Кира, отчего Юля теперь может расслышать хрипотцу в голосе. Она неторопливо, но с трепетом выводит очертания лица, шрамы на бровях, колечко в носу и выпавшую из-за уха прядь. Рисунок начинает просматриваться ещё с наброска, но всё равно где-то добавляются новые штрихи. Они сидят так ещё минут двадцать, пока Юля не разворачивает Кире блокнот. Там рисунок простым карандашом, до боли точный, с мягкими линиями и датой внизу. А прямо под оставленной Кирой надписью читается “А я Юля”. – Красиво, – Кира внимательно рассматривает, но на её лице не дрогнул ни один мускул. – Ты реально месяц за мной наблюдала? Юля смотрит ей в глаза, серьёзно, но беззлобно. Отворачивается, собирает вещи, встаёт и смотрит ещё раз. А потом не сказав ни слова, разворачивается и уходит, даже не оглянувшись. Сердце бешено колотится в груди. Кажется, ещё немного – и оно вырвется наружу. Юля не оглядывается, боясь увидеть на лице Киры разочарование или насмешку. Она просто идёт, не зная, к чему приведет этот странный день. В это время Кира сидит с открытым ртом, пялится Юле вслед и улыбка начинает расползаться по лицу. *** Следующим днём Юля решает после школы сначала заглянуть на кладбище к бабуле. По дороге покупает у соседки росток фиалки и минеральные удобрения. Возится с землёй дольше, чем нужно. Разглаживает ладонями, удобряет. Потом приводит могилу в порядок. – Я вот русский подтянула, всё как ты учила. Я все правила выучила, честно. И правда легче стало. А ещё я решила литературу сдавать, представляешь. Вот, поступлю, на изошницу или музичку, буду детей учить. Буду как ты, доброй и умной, – говорит, улыбаясь, – Мама так же хахалей водит. Как ты ушла, она вообще от рук отбилась, отец уже не звонит, слушать не хочет меня. Но сама всё смогу, прям всё-всё, – вытирая рукавом выступившие слëзы, – обещаю. И обещает она, скорее, уже себе. Потому что неуверенной всегда была и стеснялась всего подряд, а теперь твёрдо решила браться за себя и свою жизнь, раз не осталось никого. К бабушке сбегать больше не получается, отец ещё полгода назад из города уехал и маленькая Юля осталась совсем одна. Но сейчас она верит и надеется, что сможет себя перебороть, а потом и уехать отсюда куда подальше. – Настюш, ты конфетки взяла? – слышится издалека и Юля сразу понимает, что конфет бабуле не принесла. – Да, дедуль, всё взяла. – слышится уже знакомый голос. Юля ушам своим не верит. Вытягивается чуть, видит из-за кустов пепельную макушку и худи цвета хаки, выпадая. Сразу оцепенев, прислушивается, пока сердце где-то в горле колотится и щеки краснеют. – Мы по тебе скучаем, любимая, – дрожащим голосом тихо говорит дедушка. – Да, бабуль, очень, – обнимая его, Кира отворачивается, не видя Юли. А Юля видит всё. Она стискивает зубы, часто моргает, сжимает руку в кулак, закидывает голову, кусает губы. Весь спектр эмоций Юля испытывает вместе с ней. Но когда видит, как Кира при этом всём осторожно обнимает дедушку – на глазах выступают слëзы. Они ещё долго о чём-то говорят между собой, сидя на лавочке, пока Юля тихонько плачет, сгорая от стыда. – Я так рад, что ты приехала, Настюш, молодец. Я бы тут один не справился, – вздыхает дедушка, разворачивая конфету. – Я не могла не приехать, – сжимая пальцы на краю лавочки, что Юля отчётливо ловит, кусая губы. – Ты как позвонил, я первым поездом сюда. – А Наташка-то тебя отпустила? – Да мне и не нужно её разрешение. Пока эта кукушка деньги пропивала, бабушке помощь нужна была. – Ну, Настенька, не говори так. Это мама как-никак. – Не мать она мне после этого, дедуль, – смотря в сторону, поднимая глаза залитые. И Юля плачет будто вместо неё, трясётся вся и корит себя, что ушла тогда с пирса, что не выслушала и что снова следит, а не уходит. Трясущимися руками выводит в блокноте скамейку, два силуэта, деревья и кусты, за которыми прячется. Вырывает лист и пишет на обратной стороне краткое “прости, что ушла тогда”. Даже не подписываясь именем, она знает, что Кира поймёт, узнает по рисунку и почерку. А потом тихо уходя, видит старый жигуль, понимает, что приехали на нём по олимпийке на заднем сиденье и кладёт лист под дворики. *** Юля после этого на пирс не ходит – Киру увидеть боится. Сразу после школы идёт в соседние дворы, сидит там в беседке, слушая музыку и искусывает губы в кровь. Много плачет, даже не озираясь по сторонам. Иногда пытается рисовать, но в голову лезет только Кира. Юля снова и снова рисует её. Со шрамами на бровях, с ямочкой на подбородке, с длинными волосами, с карими глазами. По пути домой тоже плачет, слушая “гречку” и размышляя о том, что Кира хорошая, что она просто потеряла близкого человека, что у неё тоже семья не из лучших. И из размышлений вырывают карие глаза. Юля цепенеет, смотрит, вглядываясь и понять не может, померещилось ей или нет. Но в темноте действительно сидит Кира. На обшарпанной лавочке возле её подъезда. Она только хотела открыть рот, но Кира её опережает: – Тебя не сложно было найти. В школе сказали всё. – а Юля замечает у той в руках сигарету, округляя глаза ещё больше. И разговоров почему-то сейчас не нужно. Они молча идут на пирс, почти в десять вечера. На дворе темно, а они плетутся по улицам. Кира снимает с Юлиной шеи наушники и берёт один себе, а Юля включает “гречку”. Когда приходят, то молчат. Первая срывается Юля. Тихо плачет, разглядывая водную гладь, пока Кира не обнимает её и Юлю не прорывает. Она рассказывает быстро, сбивчиво. Слова валятся кучей, цепляются друг за друга, лишь бы не остановиться. Про маминых мужиков, крики по ночам. Про то, как прячется в ванной с наушниками. Про бабушкин чай с чабрецом и пироги с брусникой. Про то, как страшно оставаться одной в квартире, где пахнет перегаром. – Я просто, – она всхлипывает в чужое плечо, – Хочу уже жить нормально, понимаешь? Чтоб тихо. Чтоб никто не орал, чтоб домой хотелось. Голос ломается. Становится стыдно за эти слова, за слабость, за слёзы. Она ждёт, что Кира сейчас скажет что-нибудь резкое. Отмахнётся, пошутит, скажет «бывает», но Кира молчит слишком долго. Юля уже собирается отстраниться, как чувствует, что ткань её кофты сзади сжимают пальцы. Крепко, но не больно, а Кира уткнулась лицом ей в плечо, заплакав. Сначала тихо, почти беззвучно. Потом её начинает трясти. Не красиво, не киношно, а по-настоящему судорожно. – Блять, – хрипит, пока Юля замирает. – Блять, прости. – За что? Кира только мотает головой. Слова не собираются. Она пытается вдохнуть — и не может. Снова. И снова. – Я не должна была на тебя тогда орать, – глотает воздух, – Просто не сплю давно нормально, бабушка снится, а я, – голос снова срывается. – Скучаю очень. Юля осторожно кладёт ладонь ей на спину. Чувствует, как под худи ходят лопатки и видит, как жмурится, а слëзы всё равно ручьём текут. – Бабушка умерла в марте, – выдыхает Кира. – Всё так быстро. Мы даже не поняли сначала, что она всё. Мать бухала, как обычно и я с ней одна была. Врачи, аптеки, уколы, всё я. А она, — короткий смешок, злой, пустой, — она даже на похороны опоздала. Юля сглатывает, сплетая их руки в замок. – Дед один остался. Я к нему сразу первым поездом приехала из города. Он как позвонил – думаю, всё. Всё, не успела. И реально не успела. Голос у Киры спокойнее становится. Они сидят, переплетая пальцы и сложив друг на друга головы. Плачут, пока не становится совсем спокойно. – А я на этом пирсе сижу потому что, – начинает Юля и жмурится, — бабушка сюда меня маленькую водила. Говорила, вода всё уносит. Типа легче станет. Кира усмехается, пока слëзы снова текут и шепчет ломанно: – Нихера не уносит. Я просто не знаю, как дальше. Понимаешь? Я вроде взрослая, а мне так страшно. Я вообще ничего не вывожу. Юля впервые слышит в её голосе не злость, а чистый страх. Такой же, как у неё самой. И вдруг становится ясно — они не разные вообще. Две дуры. Две потерянные. Две злые на весь мир. И Юля крепче обнимает её. – Вывезем, – шепчет, стирая собственные слëзы. – Слышишь? Вывезем. – Ты чё, психолог? – Не. Художница. – Тогда нарисуй нам нормальную жизнь. – Нарисую. После они ещё долго молчат. В наушниках тихо шипит «гречка», где-то трещит камыш. Вода чёрная, как стекло. Кира всё ещё держится за Юлю, будто если отпустит — развалится. И на пирсе впервые не пусто. *** Май выдался каким-то слишком тёплым, почти липким. Сирень зацвела резко, за пару дней. Воздух стал густым и сладким, и даже их серый город будто немного притворился живым. Юля с Кирой теперь почти не расставались, особенно когда она кое-как перевелась в местную школу. После школы — сразу к Кире. У неё дома всегда было тихо. Непривычно тихо. Для Юли — даже слишком. Никаких криков за стенкой, никакой посуды, летящей в раковину, никакого перегара. Только старые часы на кухне тикали так громко, будто специально подчёркивали эту тишину. И первое время даже это пугало. Казалось — сейчас что-нибудь обязательно рванёт. Но ничего не рвануло, это просто чайник свистел. Просто открывалось окно. Просто две кружки стукались краями. И всё. Это «всё» казалось роскошью. *** Они занимали кухонный стол тетрадями. Кира щёлкала ручкой, грызла колпачок и смотрела в учебник так, будто он лично её оскорбил. – Как вообще можно писать «не» раздельно, а потом слитно? Это издевательство. – Это правило, – важничала Юля, улыбаясь широко – тут логика есть. – Нету. – Есть. – Нету. – Кир, нет слова «нету». – ехидно. – Ладно, училка. Юля закатывала глаза, пока внутри теплело. Без конца объясняла причастные обороты, рисовала стрелочки, придумывала тупые примеры. Кира честно старалась. Морщила лоб и переписывала по пять раз. – Если я сдам русский, это будет полностью твоя заслуга, – бурчала она. – Запомни этот момент. Потом будешь благодарности писать. – Ага, на надгробии. – Дура, – чокаясь чаем. – Сама такая. Обе смеялись, отводя глаза и краснея. *** Зато с математикой всё было наоборот. Тут уже Юля смотрела на уравнения, как на инопланетный язык. – Я тупая, – шептала она, уткнувшись лбом в стол. – Ты гуманитарий, – поправляла Кира. – Это звучит красивее. – Не помогает. – Смотри. Кира придвигалась ближе, брала её руку и вместе выводила цифры в тетради. От неё всегда пахло чём-то до боли тёплым и домашним и у Юли всегда колотилось сердце. – Тут просто система. Всё по-честному. Не как твой русский. – Мой русский прекрасен. – Мой икс прекраснее, кис, – подмигивая. Через пару недель Юля впервые решила задачу сама. Смотрела на Киру так восторженно, будто только что выиграла целый мир. Кира, радуясь внутри, хлопнула её по плечу: – Ну всё. Теперь ты официально не безнадёжна. *** Иногда они делали перерывы и Кира вытаскивала Юлю во двор. – Самооборона, художница. Мир говно, надо уметь бить. – Я не хочу никого бить. – Захочешь, уж поверь. Она учила её: как сжимать кулак, как не выворачивать запястье, как пинать коленом, как вырываться, если схватили. Юля выглядела нелепо. Спотыкалась, хохотала во всё горло, но пробовала. – Ты дерёшься как котёнок, – фыркала Кира беззлобно ухмыляясь. – Я пацифист. – Ты жертва. – Нет! Но через неделю удары стали твёрже. И внутри появилось странное чувство – будто стала реальнее. Будто мир наконец её замечал. *** В один из вечеров Кира спустилась в магазин и принесла коробку с краской. – Садись. – Что? – Сейчас сделаем из тебя человека. – Мне и так нормально. – У тебя на голове болотный взрыв. – Это стиль! – Это трагедия. Они красили волосы на кухне, подстелив газеты. Кира аккуратно и почти нежно перебирала пряди, а Юля так и тянулась под руки. – Не дёргайся. – Щекотно. – Терпи. Запах аммиака щипал нос. Юля смотрела в зеркало и не узнавала себя. Когда смыли и высушили, волосы стали холодного пепельного цвета. Почти как у Киры. – Ахуеть. – выдохнула Юля. – Ну вот, теперь ты тоже городская. Юля улыбалась так широко, что заболели щёки, а у Киры от этой улыбки что-то защемило в груди. *** А Юля в ответ таскала Киру в школьную мастерскую. Глина была прохладная и липкая. – Это как пластилин, только лучше, – объясняла она. – Я сейчас всё сломаю. – Не сломаешь. Просто чувствуй. Кира лепила криво, сердито. Сначала комки, потом чашку. Потом вдруг — маленького кота с огромными ушами. – Он уродский, – сказала она, смеясь. – Он ахуенный! – серьёзно ответила Юля, улыбаясь. А Кира, улыбаясь в ответ, почему-то краснела. *** Дни смешались. Чай, тетради, музыка из наушников на двоих. Потом случайные толчки плечами, смех до икоты и сон на диване под пледом. Юля всё чаще замечала, что ей спокойно. Впервые за несколько лет. Что стала куда реже бывать дома, а маме было попусту. А вот дедушка Киры, наоборот, был рад компании. *** Экзамены для Киры прошли как в тумане. Потные ладони, холодные коридоры, шёпот, билеты. А потом – результаты. – Сдала! – Кира орала на весь двор, размахивая телефоном. – Сколько?! – Русский и математика пять! – Кира не верила, вглядываясь в голубые глаза. Юля кинулась Кире на шею, услышав результаты. Обхватила ногами и обняла так крепко, как умеет только она. – Ты гений! – целуя подругу в щëку. – Походу. – Я так тобой горжусь! Кира вдруг притихла. – Это ты. Если бы не ты, я бы не сдала русский. – Заткнись. – уткнувшись носом Кире в шею. И Кира обняла в ответ покрепче. Как будто если отпустить – всё развалится. Вечером они купили самое дешёвое вино в «Магните». Продавщица даже не посмотрела в их сторону. Пирс встретил их тёплым ветром. Вода пахла тиной и летом. Они пили прямо из бутылки, морщились. – Фу, гадость. – Взрослая жизнь, – философски тянула Кира. Юля фыркала, но смеялась. Потом Кира протянула сигарету. – Будешь? – Не. Пауза и взгляд глаза в глаза. У Киры с вызовом, у Юли с сомнением. – Ладно, давай. Первую затяжку она сделала слишком глубоко. Закашлялась, чуть не задохнулась. Кира ржала: – Ты как бабка! – Отвянь! Голова стала лёгкой. Мир – мягким. Они лежали на пирсе, плечо к плечу, смотрели на звёзды. – Свалим отсюда, да? – тихо, почти шёпотом. – Свалим, – так же тихо ответила Кира. И в этот момент это звучало как клятва на переплетённых мизинцах. *** Лето пришло внезапно. Речка прогрелась и они прыгали с пирса в одежде. Сушили футболки на досках, загорали до красных плеч. Воровали яблоки из заброшенного сада за старым домом, убегая и хохоча, будто им снова по семь. Кормили уличных котов сосисками, лепили замки из песка, как в детстве и жили. Просто жили. И Юля всё чаще ловила себя на мысли, что счастье выглядит именно так. Не громко. Не красиво. А вот так на пирсе, с пепельными волосами рядом. И с ощущением, что она наконец-то не одна. Они снова пьют дешёвое вино, закуривают такими же дешёвыми сигаретами и почти засыпают в знойной жаре. Юля приоткрывает глаза, а Кира, будто чувствует, открывает свои через секунду. – Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя глаза красивые? – спрашивает Кира, уткнувшись своим любом в чужой. – Нет. – честно и с колотящимся сердцем. – Тогда знай, что у тебя самые красивые глаза, которые я когда-либо видела. Юля смотрит в карие глаза и теряется. Не знает что сказать, кусает губы, смущённо улыбаясь. Крепче сжимает руку Киры и подаётся вперёд буквально на сантиметр, но дальше не решается. Смотрит и чувствует, как Кирины губы касаются её собственных. Целуются неумело, робко, но прижавшись друг к другу всем телом. Кира запускает руку в Юлины волосы, а второй сжимает её так крепко, будто она может сбежать. Но Юля не собирается. Чуть привыкает, пока руки не перестают дрожать и начинает отвечать чуть смелее, прижавшись ближе. Льнëтся к горячим рукам, чувствует горячий язык и слегка прикусывает Кире нижнюю губу, потому что так чувствует. *** Лето как будто не закончилось, а просто медленно переселилось к Кире домой. Сначала Юля «задержалась до ночи». Потом осталась «с ночёвкой, потому что поздно». Потом принесла зубную щётку, потом вторую футболку. Потом рюкзак с половиной своей жизни. И как-то незаметно её кеды встали рядом с Кириными у двери. На кухне появилась её кружка с облупленным котом. На спинке стула – вечно висящая джинсовка. А на подоконнике – блокнот и стакан с кистями. Никто ничего официально не обсуждал. Просто дедушка однажды спросил: – Юльчик, тебе кашу тоже накладывать? И всё. Как будто она тут всегда жила. *** Утром пахло овсянкой и крепким чаем. Дедушка Киры шаркал тапками, включал радио слишком громко и ворчал на новости и цены на гречку. Кира ходила сонная, с растрёпанными волосами, в огромной футболке, чесала затылок и писала пробники ЕГЭ, чтобы точно сдать экзамены на поступлении. Юля сидела за столом, поджав ноги, и рисовала их. Эти утра, кружки, свет на линолеуме и Киру с заспанными глазами. Ей казалось если она это не нарисует, всё исчезнет. Слишком уж хорошо. *** Они всё лето шатались где попало. Чинили деду забор, красили старую лавку во дворе, ездили на речку на ржавых великах. Лежали на крыше сарая и считали самолёты, а иногда просто молчали. И это молчание не давило, а было как плед. Тёплое, своё. Юля ловила себя на мысли, что больше не ждёт вечера с тревогой и не боится возвращаться домой. Потому что дом теперь там, где Кира. А Кира мысленно благодарила вселенную. За её Юлю, за рисунки и тепло. За её поддержку, за спокойствие и тишину, которая поселилась в сердце вместе с Юлей. *** Сентябрь подкрался резко. Воздух стал холоднее, утренний туман цеплялся за траву. Юля пошла в девятый класс. Новый рюкзак, чистые тетради и слишком серьёзное лицо. Кира проводила её до школы, сунув в карман жвачку. – Не дерись. – Я не дерусь. – Пока. – Кир! – Ладно, если что – звони. Я рядом. И от этого «я рядом» внутри становилось спокойно, совсем как в крепких объятиях. В этом году одноклассники даже не поняли, что поменялось, но Юля стала какой-то другой. Сидела по-другому, смотрела иначе, разговаривала увереннее. *** Через неделю Кира устроилась в автомастерскую на окраине автомаляром. Сначала Юля напряглась: — Это же тяжело, Кир. — Зато честно, — пожав плечами. — И руками. От неё теперь пахло растворителем, металлом и чем-то горько-сладким. Она приходила домой с краской на пальцах, ссадинами и чумазым носом. Но глаза горели. – Юль, ты прикинь, я сегодня фару отполировала так, что в ней отражаться можно, – смывая с пальцев пыль. – Как зеркало? – Лучше. Как новая жизнь. – Ты в душе поэт? – смеялась Юля. – Я маляр! – гордо улыбаясь и целуя Юлю куда-то в уголок губ. *** После школы Юля почти всегда шла к ней в гараж. Там всегда было шумно, компрессор фыркал, а музыка из старой колонки хрипела. Пахло бензином и краской. И Кира в рабочем комбинезоне выглядела по-взрослому. Собранные волосы, закатанные рукава, сосредоточенное лицо. – Смотри, вот тут шпаклюешь. Потом шлифуешь. Потом грунт, а уже потом краска. Главное — без спешки, – диктовал ей Сан Саныч. Юля в это время сидела на перевёрнутом ведре и рисовала её. Снова и снова. Киру с наждачкой, Киру с распылителем, Киру, смеющуюся и всю в белой пыли. Иногда помогала. Протирала фары, подавала инструменты или мыла салон. Один раз они бесплатно сделали химчистку машине соседки-бабки – просто потому что та принесла им пирожки с капустой. А потом Кира покрасила дедушкин старый жигуль. Тот самый. Ржавый, с облупленным капотом. Через месяц он стал тёмно-зелёным, почти как новый. Дед ходил вокруг, трогал пальцем и повторял: – Ну ты волшебница, Настюш! Ну волшебница! Кира гордо улыбалась, пока Юля за спиной перебирала её пальцы своими. *** Год промотался быстро, как будто кто-то ускорил плёнку. Школа, гараж, чай на кухне, домашка, смех. Иногда ссоры из-за ерунды. Потом обязательно «иди сюда» и объятия. Юля всё реже боялась людей. Говорила громче, смотрела в глаза. И однажды поймала себя на том, что решает пробник по математике сама. Без Киры и до конца. – Я решила, – тихо сказала она вечером. – Что решила? – Всё решила. Кира зависла, открывая рот и начиная улыбаться. – В смысле всё? – Прям все задания. – Ты сдурела? — с восхищением. Юля засмеялась, пока Кира свалила её из-за стола на кровать. Обнимала, целуя куда только возможно попасть и говорила, какая Юля молодец, какая она умная. Но вдруг потянулась к краю кровати, доставая из рюкзака длинную коробку. – Держи, – улыбаясь неловко. – Что это? – Открой. Внутри — новые акварельные карандаши и блокнот. Совсем не дешёвые. – Кир, ты ебанулась? Юля улыбается до боли в щеках и почти плачет от радости. – Это ж просто карандаши, – пробормотала Кира, обнимая. – Не просто! – обнимая в ответ и снова целуя. *** Весной запахло экзаменами, тревогой и распечатками. Юля решала варианты один за другим, пока Кира сидела рядом, пила чай и просто была. Иногда гладила по спине, иногда молча клала шоколадку. А иногда говорила: – Ты же всё знаешь, вчера решала. – Вспомни, как вчера пришла к ответу. – Не нервничай, я здесь. И этого было достаточно. *** В день первого экзамена утро было слишком тихим. Юля стояла у двери с прозрачной папкой и руки дрожали. Кира подошла, поправляя ей воротник. – Страшно? – Очень. – Значит важно. Юля кивнула, переплетая пальцы. – Если завалю? – Не завалишь. – А если? Кира прижалась лбом ко лбу, целуя в нос. – Даже если завалишь – свалим. Вместе. Поняла? Юля выдохнула. – Поняла. Но первый экзамен оказался совсем обычным. Не страшным, не судьбоносным. Просто пыльный класс, скрипящие парты и чужая тётка с каменным лицом. Юля столько ночей не спала, будто её собирались казнить. А по факту это всего лишь бланки, ручка, часы над доской. Она села у окна, солнечное пятно ползло по столу, нагревало пластик. Ладони вспотели, в горле сухо и губы искусаны почти в кровь. Она вспоминает Киру — и начинает решать. И начинает решать, вздыхая. Кира в это время сидела в гараже и не находила себе места. Третий раз перекрасила одну и ту же деталь, четвёртый раз разобрала пистолет. Шеф хмыкнул: – Ты сегодня нервная какая-то. Подружка твоя сдаёт? – Ага. – Поступит она. – С чего ты взял? – Да тебя лицо как у матери перед роддомом, ещё бы не поступила! – смеётся, хлопнув Киру по плечу. Но телефон она всё равно проверяла каждые две минуты. Когда пришло короткое «жива» – она выдохнула так громко, что напугала клиента. *** Следующие экзамены прошли в каком-то тумане. Математика, общество, литература. Дни слиплись и Юля возвращалась выжатая, как тряпка. Иногда молчала, а иногда начинала тараторить без остановки: – Там было задание вообще тупое, прикинь, я сначала не так поняла, потом переписала, потом опять! Кира слушала, кивая. Ставила чайник, резала бутерброды. Иногда просто тянула её к себе на диван. Юля ложилась головой ей на колени, пока Кира перебирала её волосы, пахнущие шампунем и школьной пылью. – Всё? – Угу, – вдыхает Юля, уже менее нервная. – Молодец. – Я тупая. – Не пизди, – наклоняясь и целуя Юлю в лоб. Виснет тишина. Телевизор бубнит фоном, дедушка на кухне гремит ложками. Самые обычные вечера, но запомнятся именно они. Не сами экзамены. А эти руки в волосах и тишина вокруг. *** Результаты должны были прийти в среду, но сайт, конечно же, лёг. Вся страна ломилась одновременно. Юля сидела за столом с ноутбуком и обновляла страницу каждые три секунды, пока Кира ходила кругами. – Да отойди, ты мне мешаешь! – разворачивается Юля. – Я вообще-то молчу! – Кира упирается руками в спинку стула. – Ты дышишь громко! – Охуеть предъявы! – и всё равно целует Юлю в лоб. Дедушка даже ушёл во двор «покурить», хотя бросил лет двадцать назад. Он нервничал не меньше. Время тянулось, как резина. И вдруг – цифры загрузились. Просто цифры, баллы. Юля сначала не поняла и секунд пять просто пялилась в экран. Потом: – Кир. – Что? Кира похолодела, когда увидела как голубые глаза округлись, глядя в экран. – Что там?! Нормально скажи! Юля повернула экран, не веря. – Литература девяносто три. Общество восемьдесят девять. Русский девяносто девять, – а потом улыбаясь тянет, – Математика, – и орёт как резанная, – Девяносто один! Пауза, Кира начинает понимать. – В смысле?! – начиная улыбаться. Они обе орали, сидя на кухне. Радовались, целовали друг друга, куда попадётся. Чуть не уронили ноутбук и кружки, когда Кира подхватывала Юлю на руки. Обнимаясь, почти плакали, прижавшись друг к другу. *** Документы подали в три вуза. Два – «на всякий», один – тот самый. В который Юля боялась даже мечтать поступить. Педагогический. Когда нажала «подать согласие», руки дрожали сильнее, чем на экзамене. – А если не пройду? – Пройдёшь, – сказала Кира. – У тебя баллы как у олимпиадников! – Не сглазь. – Ладно. Тогда: ты бездарность, никуда не поступишь. — Спасибо, блять, – усмехается беззлобно и складывает голову Кире на плечо. *** Списки вывесили в июле и они поехали смотреть лично. Почему-то так казалось честнее. Жарко. Асфальт плавится. У входа толпа абитуриентов, родители. Кто-то уже плачет, кто-то орёт в телефон. Юля чувствует, как сердце бьётся где-то в горле. – А если я не пойду? – шепчет. – Пойдёшь, – спокойно отвечает Кира и берёт её за руку. Протискиваются к стенду. Там фамилии, строки, мелкий шрифт и глаза разбегаются пока Юля ищет себя. Но не видит и паника поднимается мгновенно. – Всё, нету. – Тихо, дай я. Кира ведёт пальцем по списку медленно, сверху вниз и вдруг замирает. – Юль. – Что? – Вот же ты. Юля смотрит. Своя фамилия, инициалы и строчка «Зачислена». Мир как будто выключили и звук пропал. Она перечитывает раз за разом, даже фотографирует, а потом зачем-то приближает, вчитываясь. – Это я? – Ты, дурында. На бюджет. Юля начинает смеяться и плакать одновременно, утыкаясь Кире в плечо. – Я поступила! – А я говорила, – подхватывая за талию и уводя от стендов. – Это я реально поступила? – отстраняется, вытирая слëзы. – Да, – не отпуская, шепчет, – теперь будешь душной изошницей. – Кир, – складывая руки на её плечи. – Мы же уедем? Кира пожимает плечами, улыбается и молчит. – Значит, уедем, – заключает Юля. *** Собираться оказалось странно больно. Комната вдруг стала маленькой. Подоконник, где они сидели ночами, кружка с котом, старый плед. Юля складывала одежду, думала о произошедшем за эти два года и не могла поверить. — Прикинь, мы правда уезжаем, – начинает негромко. — Это же хорошо! – кричит Кира, доставая с антресоли старые сковородки. — Да, но просто страшно. Я всю жизнь провела здесь и особо ни с кем не общалась, а там новые люди, учёба, работа. Кира спрыгивает со стула, подходит со спины. Подбородком в плечо утыкается и целует где-то за ухом, обняв за талию. — Страшно — это нормально. Но мы ж не в пропасть. Мы в жизнь. — Философ херов, – вздыхает, откидывая голову назад. — Маляр-философ, – целуя уже в шею. Они тихо смеялись. А потом сидели на полу среди коробок и ели лапшу из одной кастрюли, как в самом начале. *** В день отъезда дед встал раньше всех. Испёк блины, сжёг половину и тихонько ворчал, пряча глаза. Перед самым уходом на вокзал, он смотрит на девчонок и видит, как они выросли. Сначала тычет на Юлю. – Учись. Поняла? И не просыпай! – Поняла, дедуль. Потом на Киру. – За вас двоих головой отвечаешь. – Это точно, дед. Она кивнула, улыбаясь, уже хотела обнять, но дед протянул ключи. – Машина в гараже. – В смысле? – опешив, она пялится то на раскрытую ладонь, то на деда, то на Юлю. – Кирочка, это твоя машина, – улыбается дедушка, – Только восемнадцать стукнет, перегонишь к себе. Но ключ возьми. А Кира сразу в слезы. И от первой машины, и от того, что её больше Настей не называют. Они обнимаются на прощание, обещают приезжать почаще, учиться и работать хорошо. А дед говорит, что будет скучать, особенно по Юльке. Они с ней много общались, пока Кира была на работе. *** Поезд тронулся, за окном поплыли дома, дворы, гаражи. Знакомый магазин, потом поле. Закат слепил сквозь тоненькую тюль, а в купе стало ещё тише. Юля сидела у окна. Кира рядом, плечом к плечу, держась за руки, пока колени соприкасаются. – Юль, – сжав ладонь покрепче. – Да? – поворачивается, соприкоснувшись носами. – Я никогда тебе этого не говорила, знаешь, – облизывая губы, она выдыхает, – Я очень люблю тебя. Очень. Ты самое лучшее, что было со мной за всю жизнь, правда. Я никогда не думала, что так будет. Но ты, – запинаясь, – Ты самая замечательная. Будь моей девушкой. Официально, – поднимая глаза, шепчет – пожалуйста. Они смотрят друг другу в глаза, пока солнце медленно садится. Глаза переливаются разными оттенками и на них виснут слëзы. У Юли чуть подрагивает губа, когда она улыбается и она тянется вперёд, целуя. Хватается за чужое лицо, шею, плечи. Забирается сверху, пока Кира придерживает за талию. Едва отстранившись, шепчет на выдохе: – Буду, – снова соприкасаясь губами.