Змея

Трезвый и с прямой спиной он бредет в отдаленную гостевую ванную — в ее направлении как-то естественно и незаметно еще полчаса назад из библиотеки растворился генерал. Чем ближе он подходит, тем тише становится дом. Где-то в оставленном им крыле здания звучат бессонные вздохи раненных. Из генеральской библиотеки все еще доносится слабый звон и музыка, пока здесь, в этой переходной части здания, где оно уже не госпиталь, но все еще не хозяйские комнаты, так тихо, что слышно только тиканье часов да холодный ночной воздух, пробивающийся откуда-то то ли из открытой форточки, то ли с веранды. Действительно, приближалась буря. Ни одного животного, ни одной птицы не было слышно, все в эту ночь сбежали подальше от света, от его опасной суеты. Спрятались где-то в поле, подальше от стихии. Спрятались, как прятался от застолья генерал где-то в недрах поместья. Остался только сверчок и его солдафонская трель. Ц-ц-ц-ц-ц-ц... И часы. Даже шел князь как-то бесшумно. Он открывает дверь в ванную. Эта — самая скромная из гостевых. Кирилла встречает узкая комната, густо заваленная паром, исходящим из наполненной ванны. Живая, плечистая тень у окна слева. Собирался свариться, что ли? Плитка скользкая от влажности. Кирилл слабо косит глаза в сторону оконной тени, та смотрит огромной спиной в серо-зеленой офицерской рубахе и молчит, как будто пристыжена. — Опять сбегаете, Ваше Превосходительство? — змеится князь, щелкнув дверной задвижкой. Расстраивается, когда в ответ слышит намёк на усмешку (генерал, ухмыляясь, должно быть, стукнулся зубами о мундштук). — Только окно это... несоразмерно вашей великой стати. Тень поворачивается к нему, вся в дыму от груди до макушки. Захмелевшая усатая тень с печальными глазами. Кириллу захотелось экспромтом записать ее портрет. — Зачем запираете, вашсиятельство? — кивает тень на двери ванной. Кирилл подходит ближе и проворачивает выключатель, освещая получше лицо генерала. Неопределенно жмет плечами. Тень становится человеком. Удивительно живым, с тепло-красного оттенка щеками, удивительно поздоровевшим. Человек задумчиво пыхтит своей «Явой». — А зачем вы воюете? Этот глупый намеренный вопрос останавливает все процессы в комнате. Только руки у генерала недобро сжимаются. Кирилл это видит, и добавляет также буднично, ласковым хозяйским тоном: — Помилуйте, Ваше Превосходительство. Это лишь стремление побыть в вашем приятном обществе, только и всего. Варка только хмыкает, льстивые слова не дают совсем никакой ясности. Очевиден только простой факт, очевиден всем в этой запертой душной комнате: что-то уже происходит, и только потому, что он это позволяет. Варка прикрывает глаза, опираясь плечом об узкую раму. — Молчите. А ведь сами исчезли, и хотели, чтобы я вас нашёл. Варка не знает, чего он там хотел, кроме как согреть продрогшие от разговоров и вина кости. Не помнит. Он и не думает ни о чем, какой-то блаженный, прибитый к плитке, надышавшийся кипятком и дымом. Рука князя мелькает где-то у его щеки. Не касается, нет, двигает воздух рядом. Тянется открыть форточку и передумывает. Виснет тишина, Кириллу все еще по-честному не за что зацепиться. — Откуда у вас этот страшный шрам? Варка усмехается, трет уже родной, грубый рубец на щеке, прямо там, где мгновение назад прошла мимо рука князя. И говорит, глубоко и низко, как развязку анекдота: — Физиономия немного пострадала в постыдном поединке за честь прекрасной дамы. — Вашей жены? — догадывается Кирилл. — Моей жены. Варка смотрит ему прямо в глаза. Большие, какого-то удивительно янтарного цвета, всегда над чем-то смеющиеся. Вот и сейчас. Над ним ведь смеется этот чёрт, этот идеально воспитанный, напыщенный, двуличный... «Врезать бы ему за всю эту мерзость», — думает Варка. Спирт, бродящий в голове, будто наставляет его на путь истинный. А потом князь Кирилл Чудомирович Флинс опускается перед ним на колени. — Встаньте и уйдите немедля, — только и цедит Варка сквозь зубы, отворачивая от него набок голову, больше решительно ничего не предпринимая. — Можете утопить меня прямо тут, если мои действия вас оскорбили, — полушепотом говорит князь, притираясь через плотную ткань к чужим бёдрам. Медленно, он ведет по ним длинными пальцами снизу вверх. — Только одно скажите: осознаете ли, какое совершаете предательство? Варка вскипает. Загорается до красных кончиков ушей, хватая Кирилла сильной, загрубевшей рукой за челюсть. Больно. Сам чеканит тихо и низко: — Ты — змея. Подлая змея. Это тяжкий грех, но в нём нет предательства. Кирилл медленно моргает, соглашаясь. Он всё понимает. Судьба любого командира — принимать решения. Держаться или отступать. Брать или не брать? Варка своё решение принял. Змея, так змея. Он тянется пальцами обратно, к ногам, к бедрам, к паху. Стягивает с генерала штаны и, помогая себе рукой, берет в рот, не расшаркиваясь. У змеи неприлично горячий рот, стыдный, скользкий, мокрый язык. Змея, убийца, двигает головой, утыкается носом в волосы, всхлипывает, мразь, ползет руками под рубаху, царапает, щупает бок, свежую подмокшую повязку, бередит рану... Змея дуреет от запаха пота и соли, от запаха повязки с йодоформом, снова двигает головой, снова и снова, гнилая, беззубая, тугая глотка... Варка хватает князя за волосы, оттягивая от себя. Поднимает за плечи и кидает руками на узкий столик под зеркалом. Притирается сзади через брюки, ошалевший, обезумевший зверь. В круглом зеркальце в золотой раме, если посмотреть, видно только его блестящие волчьи глаза над макушкой Кирилла. Тот раздвигает под ним ноги шире. Сам тянется стянуть поскорее брюки, чувствуя на талии болезненную, давящую хватку. Кириллу жарко: на нем жилетка, бархатная, в талию, поверх тесной рубашки, но никто не будет освобождать его от верха. Искать больше кожи, чем требуется. Он приспускает брюки с бельем. На шее — тяжелое, горячее дыхание. Натуральный офицерский перегар. И рука уже под подбородком: — Сплюньте. Кирилл смеется уставшими, натертыми губами, и сплевывает. Так это вдруг неловко, что весело. — Вот и снова на «вы»... — говорит он охрипше, прежде чем вздрогнуть и сжаться на пальцах. Откуда-то в Варке находится ласка — уже подстершееся первое впечатление Кирилла о нём. Страшно нависая над ним, он ведет носом где-то у виска, коротко целует ухо сухими губами: — Не язвите хоть минуту, успокойтесь, — и снова в шею дышит, свистяще горячий, раскаленный, — я вас не обижу. Кирилл сильнее прогибается под этим весом сверху. Еще чуть-чуть — и лбом в настенную плитку. Дорогая, немецкая... Раскрытый и уязвимый, он говорит как-то совсем непривычно задушено: — Не обижайте уж, пожалуйста... Варка держит его за бок крепко, мертво-намертво. И входит. Кирилл рассыпается. Несдержанно вскрикивает, стонет, потеряв голову и рассудок в недрах двоящейся, троящейся, множащейся перед глазами плитки. Не обидели, а страшно. Варка чистой рукой затыкает ему рот, и начинает мелко двигаться. Дышит, животное, в шею дышит, в ухо, шипит, огромная зверюга: — Замолчите, ради Бога. И больше не останавливается. Кирилл мечется под ним, тонкий, отзывчивый, купает в слюнях его толстые пальцы, царапает стол и вцепляется в его руку. «Как дворовую псину, как суку, прямо здесь, как последнюю, распоследнюю блядь...» — думает князь, мыча и вгрызаясь в руку, с закатывающимися красными глазами, думает и чувствует, кажется, подлинный, самый настоящий дикий экстаз. Он трогает себя сам, чувствуя, как слабеют и дрожат ноги в предвкушении, а потом, за секунду, за мгновение до того, как всё кончится, слышит стон, глубокий и грудной, прямо у себя в ушной раковине, который, теперь, по всему выходило, навсегда там останется запечатлен. Момент безумия, всезаполняющего, накрывающего жара. Кирилл очухивается уже сидя на полу, на собственных запачканных брюках, с ослабевшими до немощи ногами. Растрепанный, испорченный и мокрый перед чёртовой ванной с остывшей водой. Рассеявшийся пар и дурман оставили за собой только приоткрытую дверь. А за окном — рассвет. Оранжевый и какой-то недобрый.