Под вороньим крылом

Серёжа сидел в кабинете уже давно, но работа почти не двигалась. Документы оставались открытыми, экран ноутбука светился ровным холодным светом, телефон время от времени вибрировал от сообщений, а он всё равно снова и снова возвращался мыслями к одному и тому же эпизоду, который почему-то не хотел отпускать. К тому утру, когда в его кабинете была Амина. Он откинулся на спинку кресла, медленно провёл рукой по лицу и на несколько секунд просто закрыл глаза, будто пытаясь наконец разложить всё по местам. Ситуация сама по себе была не такой уж сложной, но продолжала крутиться в голове, вызывая всё больше внутреннего сопротивления. Почти шесть утра. Воскресенье. Амина у него дома с кофе в руках. Если смотреть со стороны, выглядело это откровенно странно. Серёжа привык замечать такие вещи, он слишком долго работал с людьми, чтобы не чувствовать моменты, когда кто-то начинает переходить границы, цепляться сильнее, чем следует, путать рабочее и личное. Обычно подобные ситуации считывались быстро и довольно неприятно, потому что за ними почти всегда стояла какая-то скрытая эмоция, ожидание или попытка встроиться в его жизнь глубже, чем он готов позволить. Но здесь всё упиралось в одну простую проблему, потому что ему совершенно не хотелось видеть в Амине что-то подобное. Логика говорила ему, что ситуация ненормальная. Объяснение про «просто пришла пораньше на работу» звучало слишком неловко и неубедительно, а сам факт её появления выглядел слишком личным, чтобы отмахнуться. Но когда он вспоминал её в тот момент, такую растерянную, сонную, стоящую с этим несчастным кофе и пытающуюся хоть как-то объяснить происходящее, в голове не возникало ощущения опасности или манипуляции. Не было в ней той липкой настойчивости, которую он видел раньше у людей, начинающих пересекать черту. Она не выглядела человеком, который что-то продумал или специально пытался к нему подобраться. Скорее наоборот, складывалось ощущение, что она сама не до конца понимает, насколько всё это выглядит странно. Как будто часть обычных социальных правил проходила мимо неё. Как будто она искренне не чувствовала, где для других людей заканчивается нормальная забота и начинается что-то слишком личное. По-моему, она сама смутилась очень сильно. Она казалась не опасной, а скорее слишком открытой и незащищённой для мира, в котором люди обычно гораздо лучше понимают подтексты своих поступков. И именно поэтому он до сих пор не мог просто махнуть рукой на произошедшее. Потому что любое резкое движение в её сторону сейчас ощущалось бы не как постановка границ, а как удар по человеку, который, возможно, вообще не осознавал, что сделал что-то неправильное. Ну пришла. Странно, да. Но не катастрофа же. Если смотреть честно, в Амине действительно чувствовалось скорее какая-то нелепая смесь доверчивости, эмоциональности и отсутствия понимания, как её поступки выглядят со стороны. Она временами казалась человеком, который живёт чуть мимо обычной социальной логики и делает вещи не потому, что хочет пересечь границу, а потому что просто не замечает, где она проходит. Странноватая девочка. Серёжа потянул ноутбук ближе. Вкладка с документами сменилась браузером, он быстро нашёл сайт выставки, про которую вспоминал раньше, просмотрел даты и почти без колебаний выбрал два билета. Это решение выглядело куда проще и понятнее, чем все его размышления последних дней потому что Амину действительно нужно было отблагодарить, причём не формально. Тогда собралась, включилась в происходящее, хотя вообще-то это не входило в её обязанности. Она могла остаться в стороне, могла испугаться, растеряться, сделать вид, что это её не касается, но вместо этого полезла помогать и в итоге, возможно, действительно повлияла на исход. На жизнь Олега. Этого Серёжа не забывал. Деньги от компании ей, конечно, тоже оформят. Но просто вручить ей премию или сухую корпоративную благодарность казалось каким-то неправильным и даже пошлым способом закрыть ситуацию, особенно после того, как искренне она тогда всё это воспринимала. Он оплатил билеты, дождался подтверждения и отправил файл на печать. Принтер тихо зажужжал в углу кабинета, и этот обычный бытовой звук неожиданно окончательно вернул его в нормальное состояние. Всё снова стало простым и понятным. Выставка — хороший вариант. Нейтрально, спокойно, без лишнего давления. Пусть сходит, отвлечётся, посмотрит что-то красивое, выберется из своей вечной тревожности и этой странной настороженности. Серёжа поднялся из-за стола, подошёл к принтеру и забрал ещё тёплые листы с билетами. На секунду задержал на них взгляд и снова усмехнулся. Из всех возможных проблем в его жизни больше всего времени сегодня почему-то отняла одна странная девочка с кофе в шесть утра воскресенья. *** Серёжа пришёл к ней ближе к вечеру и ещё несколько секунд стоял у двери, внутренне собираясь. Амина сидела за столом, склонившись над какими-то бумагами, и подняла голову только когда он негромко постучал костяшками по косяку. Она заметно удивилась. — Можно?.. Амина сразу закивала и торопливо начала убирать со стола какие-то папки и листы. Серёжа молча наблюдал за этим пару секунд, потом всё-таки подошёл ближе и положил перед ней конверт. — Это вам, — сказал он спокойно, но взгляд почему-то почти сразу отвёл в сторону. Амина осторожно посмотрела сначала на него, потом на конверт и открыла его. — Выставка?.. — тихо переспросила она. Серёжа кивнул и зачем-то поправил рукав толстовки. — Вы тогда очень помогли с Олегом. Я подумал… ну… вам, наверное, стоит немного отвлечься иногда. Амина смотрела на билеты несколько секунд, не сразу поверив, что это действительно для неё. Потом подняла на него взгляд, и в глазах у неё появилось такое искреннее, тёплое смущение, что Серёже вдруг стало ещё неудобнее. — А почему два? Сережа и сам не знал почему два, но тут же совершенно некстати вспомнил тот букет. — Ну… — он чуть кашлянул, — можете сходить с поклонником. И почти сразу пожалел, что вообще это сказал. Потому что Амина вспыхнула, быстро опустила взгляд, пальцы на билетах дрогнули, и Серёжа вдруг почувствовал себя человеком, который случайно ляпнул что-то ужасно неловкое. — У меня нет… — начала она поспешно и тут же запнулась. — То есть… Она окончательно смутилась, а он уже внутренне ругал себя за этот дурацкий комментарий. Ну зачем вообще было говорить про поклонника? — У меня нет никого, — выдохнула Амина слишком быстро, будто ей действительно важно было это уточнить. Потом сама же смутилась ещё сильнее от собственной поспешности и опустила взгляд обратно на билеты. — Цветы… это просто что-то странное было, — пробормотала она тихо. — Я сама не очень поняла, что это вообще было. Серёжа неожиданно почувствовал острый укол жалости и неловкости одновременно. Она вообще не умела существовать в таких разговорах. Любой другой человек давно бы начал шутить, играть или хотя бы спокойно перевёл тему. Амина же выглядела так, будто сам намёк на возможную симпатию выбивал у неё землю из-под ног. Он тихо выдохнул, пытаясь хоть как-то исправить ситуацию. — Ладно, — сказал он уже мягче. — Тогда сходите с кем-нибудь из друзей. И тут же снова всё испортил. Она замерла и слишком быстро отвела взгляд в сторону. Эта короткая пауза оказалась красноречивее любого ответа. С друзьями, кажется, всё тоже было не очень хорошо. И от этого Серёже почему-то стало совсем тяжело и неловко за весь разговор целиком. Амина не выглядела человеком, который сейчас мысленно перебирает, кого можно позвать на выставку. Наоборот, в ней появилось это тихое, знакомое смущение, когда тебе нечего ответить, потому что ответа попросту нет. — Ну… я что-нибудь придумаю, — сказала она тихо. Серёжа ведь правда хотел сделать что-то хорошее. Ничего сложного, просто нормально отблагодарить её, по-человечески. А в итоге каким-то образом умудрился сначала смутить её разговором про поклонника, потом случайно ткнуть в отсутствие друзей, и теперь она сидела перед ним с билетами в руках и выглядела так, будто мечтает провалиться сквозь землю. Чем дольше тянулась пауза, тем хуже становилось. Он уже собирался как-нибудь неловко свернуть тему сам, сказать что-нибудь нейтральное, чтобы отпустить её из этого разговора, когда Амина вдруг нервно провела пальцем по краю билета, подняла на него взгляд и почти сразу снова отвела. Будто заранее понимала, что сейчас скажет что-то странное. — Вы… — начала она тихо и тут же запнулась. Серёжа сразу внутренне напрягся, уже готовясь её спасать, если она окончательно растеряется. Амина глубже вдохнула, явно собираясь с силами, и всё-таки договорила: — Вы могли бы… пойти со мной? И тут же она смутилась, буквально сжалась вся, уже заранее ожидая вежливого отказа и теперь пыталась хоть как-то уменьшить неловкость. — То есть… если вы заняты, то ничего, я просто… — она опять начала путаться. — Я не в этом смысле. Просто билеты же уже… Она действительно совершенно не умела выбираться из подобных ситуаций. И выглядела сейчас не навязчивой, не кокетливой, а ужасно растерянной и искренней. — Могу. Амина замолчала на полуслове. — Я вообще… сам хотел сходить. Всё времени не было. Он почти сразу отвёл взгляд в сторону, будто давая и ей, и себе возможность немного выровнять этот момент. И одновременно подумал, что вообще-то правда давно хотел сходить на эту выставку. Когда она только открылась, он несколько раз натыкался на статьи, фотографии, обзоры, каждый раз мельком отмечал про себя, что надо бы выбраться нормально, посмотреть без спешки, но дальше мысль никогда не заходила. Постоянно что-то мешало, работа, встречи, бесконечные дела, а потом уже становилось поздно, неудобно или просто бессмысленно идти одному. Повода не было. — Я вообще сам давно хотел туда сходить. Всё времени не было. Амина сразу чуть расслабилась. Смущение никуда не исчезло, но поверх него появилось осторожное, почти детское облегчение, будто она только сейчас окончательно поверила, что не поставила его в неудобное положение своей просьбой. — Тогда… хорошо, — тихо сказала она. И снова посмотрела на билеты. Серёжа несколько секунд молча наблюдал за ней, а потом спокойно кивнул уже скорее самому себе, окончательно принимая решение как вполне нормальный план. — Тогда подберём время, — сказал он. — Чтобы я был свободен нормально, без дёрганий. Амина снова кивнула так серьёзно и яростно, будто речь шла не о выставке, а о чём-то действительно важном. И Серёжа опять поймал себя на мысли, что она совершенно не умеет скрывать эмоции. — Хорошо, — повторила она уже тише, явно стараясь звучать спокойнее. — Конечно. *** Амина стояла на кухне в удивительно хорошем настроении, настолько хорошем, что сама это замечала и даже немного смущалась собственного состояния. Чайник тихо шумел, наполняя маленькую квартиру уютным теплом, на столе уже стояли две чашки, а рядом она аккуратно раскладывала купленный торт, стараясь сделать всё красиво, хотя прекрасно понимала, что Сергей вряд ли вообще обратит внимание на такие детали. И всё равно раскладывала, ей почему-то хотелось. После последних дней внутри впервые стало спокойно настолько, что это спокойствие уже не пугало, а радовало. Она ловила себя на том, что ждёт его прихода не с тревогой, а с каким-то почти домашним предвкушением, и от этой мысли у неё самой становилось неловко. Из прихожей снова донёсся металлический щелчок. Амина невольно прислушалась, замерев с ножом в руке. Сергей возился с дверью уже минут десять. Он пришёл, почти сразу с порога заявив, что «меры безопасности надо усиливать», потому что ситуация ему не нравится с тем преследователем. Амина только кивнула. Она снова взялась за чай, разливая его по чашкам, но внимание всё равно оставалось в прихожей. За дверью снова тихо звякнул металл, и она почему-то улыбнулась себе под нос. Странное ощущение. Вообще-то нормального человека, наверное, должна была бы напрягать мысль, что кто-то меняет ему замки почти по собственному решению. Но у неё внутри это почему-то вызывало не тревогу, а почти нелепое ощущение защищённости. Как будто пока он там возится с этой дверью, с ней действительно ничего не может случиться. Амина поставила чашки на стол и машинально поправила тарелку с тортом ещё ровнее. Потом снова прислушалась. Через несколько секунд шум в прихожей стих окончательно. Сергей появился в дверном проёме. На руках у него ещё осталась металлическая пыль, инструменты он держал небрежно, но в остальном выглядел абсолютно собранным и спокойным, словно замена замка была для него такой же обычной задачей, как разговор или рабочее совещание. — Всё? — спросила Амина почти сразу и сама же улыбнулась. — Всё. Поставил новый. Она тут же оживилась ещё сильнее. — Тогда идите чай пить, — сказала она с неожиданной для самой себя лёгкостью. — Я уже всё накрыла. Птица бросил короткий взгляд в сторону кухни, где действительно уже стояли чашки и аккуратно разложенный торт, и на секунду в его лице мелькнуло что-то мягкое, почти удоволетворенное. Она явно готовилась. Он прошёл за ней на кухню, положил инструменты на край стола и достал из кармана связку новых ключей. — Вот твои. Одни останутся у меня. На всякий случай. — Тогда… можно ещё один комплект? Сергей чуть нахмурился. — Зачем? — Для фонда. Он продолжал смотреть на неё непонимающе, и она, чувствуя необходимость объясниться, добавила ещё осторожнее: — Это же не моя квартира. Птица молчал, потому что эта мысль вообще не приходила ему в голову. Фонд. Чужие люди. Ключи от этой квартиры. Он медленно перевёл взгляд обратно на дверь, и впервые посмотрел на ситуацию под другим углом, и внутри почти сразу появилось неприятное, холодное раздражение. До этого момента квартира ощущалась как маленькое, неустроенное пространство, но уже тихо встроенное в его собственную систему координат. Он приходил сюда спокойно, двигался по комнатам, менял замок, распоряжался ею, и всё это настолько естественно легло в голову, что мысль о других людях с доступом сюда вдруг показалась почти чужеродной. Какие-то сотрудники фонда. Технически они могли прийти сюда в любой момент. Открыть дверь. Увидеть его здесь. Ему совершенно не понравилось, что в это пространство вообще встроены ещё чьи-то права и присутствие. Девчонка все еще стояла рядом с ключами в руках и явно уже начала переживать, что сказала что-то не то. Он видел это по тому, как она чуть тише стала дышать и как осторожно теперь смотрела на него, будто пыталась заранее угадать его настроение. — Я сам передам. Она кивнула. Он сел за стол, взял чашку чая, но внутри уже совершенно спокойно отметил про себя, что этот вопрос потом нужно будет решить нормально. Птица сделал несколько неторопливых глотков чая, почти машинально отмечая, что она снова заварила именно тот сорт, который ему нравился больше остальных. На столе аккуратно стоял торт, чашки были расставлены слишком старательно, почти по-домашнему, и вся эта уютная картина раздражающе плохо сочеталась у него в голове с мыслью о фонде, чужих ключах и людях, которые технически всё ещё имели право заходить сюда без его ведома. Он отставил чашку и совершенно спокойно, будто речь шла о какой-то бытовой мелочи, сказал: — Я сейчас ещё камеры поставлю. Она, как раз потянувшаяся за чайником, сразу замерла и медленно подняла на него взгляд. — Камеры?.. Птица кивнул с таким видом, это было абсолютно очевидным и обсуждать здесь особенно нечего. — На вход и в комнате. Она опустила глаза обратно в чашку, и он заметил, как у неё слегка напряглись плечи. Несколько секунд она молчала, явно пытаясь подобрать правильную реакцию. Она уже слишком привыкла к тому, что он заботится о ней и решает за неё проблемы, чтобы прямо возражать, но тело всё равно реагировало честнее головы, подсказывая, что граница становится слишком тонкой. — Это как-то… очень смущает. Птица внимательно посмотрел на неё поверх чашки. Она не спорила, не пыталась отказываться, ей просто было стыдно и тревожно от самой мысли, что он получит настолько прямой доступ в её жизнь. — Иди сюда. Она поколебалась буквально секунду, потом всё-таки подошла, и Птица сразу взял её за руку, подтягивая ближе к себе и усаживая на колени, словно это уже давно стало между ними чем-то естественным. Его ладонь легла ей на талию, но он сразу почувствовал, как у неё меняется дыхание, как тревога начинает расползаться под близостью и его голосом, уступая место совсем другому состоянию. Она действительно переключалась на него слишком легко. — Я же не чужой человек, — тихо сказал он. — И я не собираюсь делать ничего, что тебе навредит. Она отвела взгляд в сторону, дыхание опять чуть сбилось, и Птица с удовольствием отметил, как быстро её тело начинает жить отдельно от тревожных мыслей. — Мне всё равно стыдно… — призналась она тихо. — Это же квартира… и камеры… Он чуть улыбнулся уголком губ, глядя на неё с тем мягким снисходительным удовольствием, которое у него всё чаще вызывала её наивность. Птица медленно провёл пальцами по её щеке, заставляя снова посмотреть на себя, и только потом ответил: — Я не собираюсь сидеть и смотреть их сам. Я подключу Марго к системе. Если что-то случится, она сообщит. И всё. — Точно не будете смотреть?.. Вопрос прозвучал так искренне и прямо, что Птица на секунду даже задержал на ней взгляд дольше обычного. Смотреть он собирался абсолютно точно. Не иногда, не случайно, не «если понадобится». Сама мысль о том, что он сможет в любой момент открыть приложение и увидеть её дома, сонную, растрёпанную, ходящую босиком по квартире, слишком прочно и слишком приятно встроилась ему в голову, чтобы он хотя бы пытался врать самому себе. Ну и контролировать зверька не помешает. Но внешне в нём ничего не изменилось. Он продолжал держать её так же спокойно и мягко, только медленно погладил большим пальцем её щёку, будто сам вопрос казался ему почти трогательным в своей доверчивости. — Нет, дорогая, — тихо сказал он. — Мне не нужно за тобой подглядывать. Я хочу просто знать, что ты в безопасности. Она ещё несколько секунд смотрела ему в глаза, а потом наконец медленно расслабилась. Напряжение ушло из плеч, она чуть ближе прижалась к нему и тихо выдохнула, принимая его слова полностью, без остатка. И именно от этого внутри у Птицы снова медленно разлилось тяжёлое, тягучее удовольствие. Она поверила. — Хорошо, — прошептала она почти неслышно. Она сидела у него на коленях такая открытая, мягкая, и Птица чувствовал, насколько глубоко она начала к нему привыкать. Он медленно провёл пальцами по её щеке, потом ниже, вдоль шеи, не спеша, продолжая успокаивать её. Она дышала глубже, сама не замечая, как всё сильнее прижимается к нему. Её тело уже почти перестало спорить с тем, что происходило рядом с ним, и это было видно в том, как она закрывала глаза от его прикосновений, как сбивалось дыхание, как она переставала следить за собственными реакциями. Особенно когда ловила на себе его взгляд. Под этим смущением уже слишком ясно чувствовалось возбуждение, от которого она сама начинала теряться. Птица видел это прекрасно и намеренно не торопился. Он продолжал ласкать её, удерживая именно ту грань, на которой напряжение только становилось глубже. Его голос оставался тихим и спокойным, он что-то негромко говорил ей почти в волосы, уже совершенно неважное по смыслу, потому что она давно перестала вслушиваться в слова. Она реагировала не на них, а на сам его тон, на близость, на ощущение, что всё внимание сейчас принадлежит только ей одной. Он поцеловал её в висок, потом ниже, у линии челюсти, и Птица почти с удовольствием почувствовал, как у неё снова сбивается дыхание. Это было почти неприлично легко. Он едва заметно улыбнулся себе под нос и снова медленно провёл ладонью по её спине, ощущая, как она буквально тает у него в руках, переставая думать о камерах, замках, фонде и вообще обо всём, кроме него. — А… выставка, — тихо сказала она, поднимая на него взгляд. — Вы уже решили, когда сможете? Секунда, буквально одна секунда и внутри у Птицы всё неприятно, холодно дёрнулось. Мудак. Он почти физически почувствовал, как чужое присутствие снова влезло сюда, прямо в этот момент, в неё, между её дыханием и его руками. Только что она сидела у него на коленях, плавилась от его голоса, доверчиво прижималась к нему так, будто в мире вообще никого кроме него не существовало, а теперь подняла взгляд и заговорила об этом мудаке. Опять он полез к его зверьку со своими билетами, выставками, осторожной человеческой заботой и этими правильными, почти болезненно нормальными жестами. Раздражение поднялось мгновенно и так резко, что ему пришлось сделать усилие, чтобы оно вообще никак не отразилось на лице. И хуже всего было то, что сама Амина этого даже не замечала. Она смотрела на него открыто, доверчиво, совершенно не понимая, как смешивает их в одно целое, как приносит одному то, что дал другой. Птица медленно выдохнул через нос, удерживая голос ровным. — Выставка… — тихо повторил он. Какого хера ты опять лезешь к ней. — Ты хочешь туда со мной? Она посмотрела на него так открыто и серьёзно, что на секунду всё это раздражение внутри потеряло форму. — Очень хочу. И прежде чем он успел что-то ответить, сама потянулась к нему. Сначала осторожно, будто всё ещё немного стесняясь собственной смелости, а потом уже увереннее, мягко целуя его так естественно, словно это давно стало для неё чем-то привычным. Ещё совсем недавно девочка дрожала от одного его взгляда, а теперь уже сама целовала его с этой трогательной искренностью человека, который совершенно не понимает, насколько глубоко начал тонуть. — На выставке так нельзя будет. Она не сразу поняла. — Как?.. — тихо спросила она. Он едва заметно усмехнулся. — Целоваться. — Мне всё равно, — прошептала она тихо. — Я просто очень хочу проводить с вами время… как угодно. И от этих слов внутри у Птицы разлилось тяжёлое удовлетворение. Ей действительно становилось достаточно просто быть рядом. Не требовать определённости, не выяснять, кто она ему, не настаивать ни на чём, только искать его внимание и радоваться, когда он его даёт. Именно так, как нужно. Пальцы мягко скользнули по его плечу, взгляд стал совсем тёплым и расфокусированным, сонным от его голоса и прикосновений, и Птица на секунду позволил себе насладиться этим зрелищем полностью, не торопясь, впитывая каждую её реакцию. А потом совершенно намеренно остановился. Он уверенно снял её с колен и усадил обратно на стул рядом с собой будто между ними вообще ничего особенного не происходило. — Всё, — произнёс он невозмутимо. Она растерянно моргнула. Она явно не сразу поняла, почему он вдруг отстранился, и от этого выглядела ещё более аппетитно. Она уже была откровенно перевозбуждена его вниманием и сама этого до конца не понимала. — Твой чай стынет. Она уставилась на него почти с недоверием, её мысли явно не успевали перестраиваться так быстро. Потом медленно опустила взгляд на чашку, и её лицо вспыхнуло ещё сильнее, словно только сейчас до неё окончательно дошло, насколько далеко она успела уплыть. — Ой… Она тут же схватилась за чашку слишком поспешно, пытаясь вернуть себе хоть какое-то ощущение нормальности, но руки у неё заметно дрожали. — У меня вообще рамадан… Птица чуть приподнял бровь, и она смутилась ещё сильнее от того, что всё-таки начала этот разговор, но всё равно продолжила уже совсем тихо: — И поэтому мне нельзя… ну… целоваться так. Последние слова она почти пробормотала прямо в чашку. — Значит, будем вести себя прилично, — сказал Птица мягко. *** Уже глубокой ночью, когда квартира окончательно затихла и даже шум улицы за окном стал далёким, приглушённым и почти нереальным, Амина лежала одна под одеялом и никак не могла уснуть. В комнате всё ещё будто оставалось его присутствие, запах чая, тихий беспорядок на кухне, новый замок на двери, ощущение его рук на талии, его голос у самого уха, и всё это смешалось внутри в один длинный, тёплый, мучительно смущающий клубок мыслей, от которого сердце до сих пор билось слишком быстро и тяжело. Она перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, пытаясь хоть немного успокоиться, но становилось только хуже, потому что стоило ей закрыть глаза, как в голове снова появлялся Сергей, и чем больше она о нём думала, тем сильнее путалась в собственных ощущениях, потому что он был слишком разный, настолько разный, что это уже почти переставало укладываться у неё в голове. Утром неловкий, тихий, с этими билетами на выставку, которые он вручал ей так серьёзно и осторожно, будто сам не до конца понимал, почему вообще так переживает из-за её реакции; она снова вспомнила, как он стоял у её стола, как чуть смущённо предлагал взять с собой «поклонника» или друзей, и от одного этого воспоминания ей опять стало жарко от стыда и какого-то мягкого внутреннего тепла одновременно. А потом вечером этот же человек сидел у неё на кухне, держал её так уверенно, будто давно имел на это право, целовал, шептал ей на ухо вещи, от которых у неё до сих пор всё сжималось внутри, и смотрел так, словно она действительно была для него чем-то важным, чем-то своим. Амина медленно натянула одеяло выше, закрывая им половину лица, будто это могло хоть немного спрятать её от собственных мыслей, потому что она совершенно перестала понимать, как вообще рядом с ним себя вести, и хуже всего было то, что рядом с одним Сергеем ей хотелось осторожно слушать, а рядом с другим сидеть у него на коленях и таять от одного его голоса. Она закрыла глаза и совершенно некстати вспомнила, как он спокойно сказал: «твой чай стынет», после того как она почти расплавилась у него в руках, и тут же тихо застонала в подушку от стыда, потому что от одного этого воспоминания лицо снова начало гореть. Ей вообще нельзя было себя так вести, тем более в рамадан, но стоило ей вспомнить его руки, его голос, его взгляд, это спокойное уверенное тепло рядом с ним, как внутри опять становилось тяжело и мучительно жарко одновременно, и хуже всего было то, что где-то под этим смущением, тревогой и растерянностью уже очень отчётливо жила другая мысль, от которой она сама пугалась сильнее всего. Ей хотелось снова провести с ним время. Она снова и снова прокручивала в голове сегодняшний вечер, и чем дольше думала, тем хуже становилось, потому что если смотреть честно, вела она себя просто ужасно, совершенно развратно, и от этой честности уже невозможно было отвернуться. Он ей не муж. Даже не жених. Он вообще её начальник, взрослый, серьёзный мужчина, который помогает ей, защищает её, решает её проблемы, а она сидит у него на коленях, сама тянется целоваться, перестаёт нормально соображать от того, как он шепчет ей что-то на ухо, и почти не сопротивляется тому, насколько быстро рядом с ним расползаются все её внутренние границы. Особенно страшно и стыдно было вспоминать, насколько легко она забывала обо всём, когда он касался её, потому что все правильные мысли, все внутренние ограничения будто начинали таять прямо у неё в руках; она ведь правда собиралась держаться прилично, правда хотела соблюдать дистанцию хотя бы в рамадан, а в итоге сидела раскрасневшаяся у него на коленях и едва могла нормально пить чай после его поцелуев. И хуже всего было то, что где-то глубоко внутри ей уже хотелось не просто его прикосновений или ласки. Ей хотелось, чтобы он продолжал выбирать именно её. А что, если всё правда зайдёт дальше? Она вспомнила тот вечер у него в спальне так ясно, будто всё происходило снова прямо сейчас: как стояла рядом с кроватью напряжённая, растерянная, почти не понимающая, что ей делать дальше, и одновременно уже почти уверенная, что он сейчас её возьмёт, и хуже всего было даже то, что где-то глубоко внутри уже заранее почти согласилась с этим. Потому что он ведь действительно мог. Она тогда была слишком напугана, слишком потеряна после всего произошедшего, и если бы он захотел, если бы не остановился сам, она, наверное, правда не смогла бы ему отказать, и именно эта мысль сейчас одновременно пугала её и заставляла всё внутри мучительно сжиматься. Потому что теперь, лёжа одна в темноте своей квартиры, Амина уже не была уверена, что дело тогда заключалось только в страхе или благодарности. В тот вечер ей казалось, что она просто потерялась, что всё происходит слишком быстро и слишком тяжело для неё, но сейчас, вспоминая его руки, его голос, то, как он смотрел на неё, она чувствовала совсем другое. Она действительно хотела его. От этого осознания внутри сразу стало почти болезненно жарко и стыдно одновременно, и Амина закрыла лицо ладонями, тихо выдыхая в темноту так, будто сама уже не могла выдерживать собственные мысли. Она ведь никогда по-настоящему не думала об этом раньше, потому что где-то глубоко внутри всегда жила спокойная уверенность, что всё будет правильно и понятно: муж, никах, тихая уверенная любовь без этого постоянного жара внутри, без стыда, без ощущения, что собственное тело начинает жить быстрее разума. А теперь всё смешалось. Потому что рядом с Сергеем она переставала быть правильной почти сразу, и самое пугающее заключалось именно в том, насколько естественно это происходило. Он даже не заставлял её, не давил, не требовал ничего напрямую, просто смотрел, касался, говорил тихо, и она сама начинала тянуться к нему так, будто тело принимало решения раньше, чем успевал разум. Амина медленно убрала руки от лица и снова уставилась в потолок, чувствуя, как сердце тяжело бьётся где-то под рёбрами. Если всё продолжится так дальше, если он снова начнёт держать её, целовать, смотреть этим своим спокойным внимательным взглядом, который будто заранее знает про неё больше, чем она сама… Сколько ещё она сможет удерживаться?