OBSESSION

Сынмин проснулся и растерянно моргнул. Впервые за целую вечность его тело проснулось не от боли. Ни резкой боли в глазах, ни тошноты, подступающей к горлу. Только тихое, тяжелое осознание происходящего. Он резко выпрямился и замер. Диван. Знакомый страх, холодный и инстинктивный, снова подкрался к нему, пробежав по спине. Так было всегда, каким бы спокойным ни было пробуждение. Сынмин так устал от этого. Устал открывать глаза, уже готовый к страху. Иногда ему хотелось, чтобы однажды он проснулся и понял, что все это было лишь кошмаром, что он может просто сесть на своей старой кровати и оставить эту версию себя в прошлом. Он с трудом сглотнул, подавляя подступившее к горлу чувство, и огляделся. Он нахмурился. Что-то было... не так. Комната казалась другой. Более светлой. Более теплой. Он свел брови, прижал пальцы ко лбу и попытался сосредоточиться. Он смутно помнил, как после паники Феликс куда-то его водил, показывал что-то, тихо говорил, но воспоминания были какими-то далекими, приглушенными, словно всё происходило под водой. Только сейчас он почувствовал, что его разум прояснился. Это осознание выбило его из колеи. Казалось, что последние несколько дней прошли мимо него, не затронув его по-настоящему. В голове туман. — О, ты проснулся, Сынмин? Он резко вздрогнул, напряг плечи и повернулся на голос. Чанбин стоял рядом с диваном, держа в одной руке маленькую тарелочку с одной таблеткой на ней, а в другой — стакан с водой. — Это обезболивающие, — мягко сказал Чанбин. — Они помогут от головной боли, — он мягко и непринужденно улыбнулся и взъерошил волосы Сынмина. — Мы хотели дать их тебе раньше, но ты уснул. Сынмин не ответил. Его взгляд метался между лицом Чанбина и таблеткой, в груди нарастало предчувствие. — Я это не приму, — сказал он наконец. Чанбин не удивился. Казалось, он был к этому готов. — Это не яд, — спокойно сказал он. — И не наркотик. И не то, о чем ты думаешь. — он поднял таблетку, давая Сынмину возможность рассмотреть ее. — Это просто ибупрофен. Сынмин уставился на него, потом вздохнул, слегка опустив плечи. У него действительно болела голова — постоянно, но боль стала такой привычной, что он научился с ней справляться. И все же. Он взял таблетку и запил ее водой. Чанбин снова взъерошил ему волосы, ласково и по-домашнему. Сынмин бросил на него сердитый взгляд поверх стакана. Чанбин только усмехнулся. Поставив стакан на стол, Сынмин еще раз огляделся. — Почему я не в подвале? — тихо спросил он. Чанбин сел рядом с ним, его движения были медленными и размеренными. — Ты всё ещё там спишь, — сказал он. — Но теперь ты в основном наверху. Не помнишь? Сынмин покачал головой. — Я... — он запнулся, вцепившись пальцами в ткань рукава. — Мне здесь странно, — он посмотрел на Чанбина. — Можно я ненадолго выйду на улицу? Чанбин склонил голову набок. — В каком смысле «странно»? — Как будто... задыхаюсь, — сказал Сынмин, и слова теперь сыпались из него все быстрее, — Тошнит. Как будто мне нужен свежий воздух, иначе меня стошнит. — БИН! Иди разбуди Сынмина, он уже долго спит... Голос разнесся по комнате. Глаза Сынмина тут же сузились, и мужчина остановился, словно не ожидал такого. — О, — сказал Минхо, заметно смутившись, когда увидел, что Сынмин проснулся. — Ты уже встал. Это хорошо, — он почти сразу отвернулся. — Пойду за Ликси и Чонином. Ужин почти готов. Чанбин кивнул, и Минхо развернулся, как будто на этом всё и закончилось. Он едва успел сделать два шага. — Хён, подожди! Сынмин поднялся на ноги. Его колени дрожали, но он не обратил на это внимания и все равно пересек пространство, встав прямо на пути Минхо. Минхо моргнул, явно не ожидая такого ровного тона от Сынмина. — Да? — спросил он. — В чем дело? Сынмин посмотрел на него, задержал взгляд на секунду дольше, чем обычно, затем выдохнул. — Хён. Я хочу выйти. Минхо усмехнулся. — А я хочу встретиться с премьер-министром Индии, — решительно заявил он. — Но некоторые вещи, Сынмин-и, так и остаются мечтами, — он обошел его. Сынмин снова двинулся вперед, на этот раз быстрее, и снова преградил ему путь. — Хён, нет. Ты не понимаешь, — сказал он, и в его голосе слышалось отчаяние. — Мне плохо здесь. Меня сейчас стошнит, если я еще хоть минуту здесь пробуду. Он сделал шаг вперед, раскрыв ладони, и умоляюще произнес, и в его голосе было больше отчаяния, чем гнева. — Я не убегу. Обещаю. Пожалуйста. — Сынмин... — вздохнул Минхо. — Ты измотан. Ты в панике. Мы не можем позволить тебе выйти на улицу в таком состоянии. Словно завершая разговор, он снова отвернулся. Сынмин на полсекунды застыл, а затем неверие сменилось яростью. Он схватил Минхо за запястье и развернул к себе. — Я стал таким из-за вас! — закричал Сынмин, его голос звучал резко и громко. — Я прошу всего немного времени на настоящем воздухе, хён. Почему это так сложно? Чего ты так боишься?! Минхо стиснул зубы, его глаза сузились. Гнев вспыхнул мгновенно и без остатка. — Ты спрашиваешь, почему я боюсь? — рявкнул Минхо. — В прошлый раз ты замкнул систему и попытался сбежать. Ты хоть понимаешь, насколько это было опасно? А если бы с тобой что-то случилось?! — Конечно, я пытался сбежать! — крикнул в ответ Сынмин. — Вы меня заперли! Это был единственный выход! И вы знаете, что я держу слово. На этот раз я не сбегу, мне просто нужен воздух! — Тогда почему тебе так не терпится выйти на улицу? — рявкнул Минхо. — Тебя там кто-то ждет? Дженни и Рю наконец-то тебя нашли? Или ты опять задумал какую-то глупость? Вот и всё. Сынмин рванулся вперед, вцепившись в воротник Минхо, костяшки пальцев побелели. Минхо почти не отреагировал, просто схватил Сынмина за руку, удерживая давление на горле. — Эй-эй! — голос Чана прорезал воздух, когда он бросился вниз по лестнице. — Что происходит?! Сынмин, отпусти! Сынмин даже не взглянул на него. — Я сказал, — сказал он, не сводя глаз с Минхо и тяжело дыша, — всего несколько минут. Минхо приподнял бровь. — Сынмин. Отпусти. — Ну давай, попробуй меня заставить. — Минхо, — тихо предупредил Чан. — Не надо. Минхо не отвел взгляд. В мгновение ока Сынмин оказался прижатым спиной к стене, запястья были заломлены за спину, хватка Минхо была железной. Удар выбил воздух из его легких. — АРГХ! ОТПУСТИ МЕНЯ, БЛЯТЬ! — Сынмин кричал, дико отбиваясь. — Ты начал это, — холодно сказал Минхо. — Мы могли бы поговорить. Но ты решил распускать руки. — Мин, — спокойно сказал Чан, подходя ближе. — Отпусти его. — Да, хён, — с тревогой добавил Чанбин. — Сынмин в последнее время сам не свой. Он не хотел ничего такого. — Хотел! — рявкнул Сынмин. — Вы, гребаные идиоты... Минхо отпустил его. Сынмин пошатнулся и едва удержался на ногах, чтобы не упасть. Он медленно выпрямился, кашляя, и сверкнул глазами, глядя на Минхо. Чан встал между ними, подняв руки. — Ладно. Хватит. В чем проблема? Сынмин не колебался с ответом. — Я хочу выйти. — Я не хочу, чтобы он выходил, — тут же ответил Минхо. Чан медленно вздохнул и обменялся долгим взглядом с Чанбином. — Хён... Мне плохо, — быстро сказал Сынмин, прежде чем Минхо успел снова вмешаться. Его голос дрожал, но не срывался. — Мне правда кажется, что меня стошнит, если я еще хоть немного простою здесь. Пожалуйста, всего несколько минут. Я останусь там, где ты скажешь. Я не пойду туда, куда ты не разрешишь. Клянусь. Просто... пожалуйста. Чан изучал его взглядом чуть дольше, чем было бы уместно. Затем он выдохнул. — Минхо-я, — осторожно начал Чан. — Сынмин очень долго был внутри. Минхо недоуменно повернулся к нему. — Хён?! Чан кивнул, положив руку на плечо Минхо. — Думаю, нам стоит дать ему немного времени. Совсем чуть-чуть. Это ненадолго. Ладно? Он бросил на Минхо этот взгляд — мягкий, искренний, которому тот ни разу не смог отказать. Минхо выругался себе под нос, опустил взгляд и провел рукой по волосам. — Хорошо, — сказал он наконец. Глаза Сынмина едва заметно заблестели, словно зажегся огонек. — Но, — резко добавил Минхо, подняв голову, — при одном условии. Сынмин ждал, напряженно расправив плечи. — Я буду там с тобой, — сказал Минхо. — Нет, — тут же ответил Сынмин. Чан вмешался прежде, чем Минхо успел отреагировать. — Я пойду, — спокойно сказал он, — Я останусь в нескольких шагах позади. Сынмин перевел взгляд с них троих — Чана, Чанбина, Минхо — затем опустил взгляд, сжав челюсти. Он понимал, что это максимум, на который можно рассчитывать. — ...Хорошо, — тихо сказал он. Затем снова посмотрел на Минхо. — Я пойду с Чан-хёном. На пятнадцать минут. — На десять, — возразил Минхо. — На двадцать, — парировал Сынмин. — На пятнадцать. — На пятнадцать, — твердо повторил Сынмин. Минхо моргнул и тяжело вздохнул. — Ого. Сымин приподнял бровь. — Ого, что? Наконец-то понял, что не так уж плохо относиться к кому-то по-человечески? — Нет, — сухо ответил Минхо. — Просто не могу поверить, что веду с тобой рациональный разговор. Чанбин отвернулся, устав от их выходок. Минхо оглянулся и потер лицо. — Неважно. Идите. Я скажу им, чтобы накрыли на стол. Сынмин закатил глаза и направился к двери. — Пойдём, Мин, — мягко сказал Чан, положив руку ему на плечо, чтобы направить его. Сынмин взглянул на руку, затем отвёл взгляд. Чан заметил это и медленно отпустил его, давая ему пространство, пока они вместе шли по коридору.

***

Сынмин вышел на улицу, и на мгновение ему показалось, что он переходит в другую жизнь. Сначала его пробрал холод. Он втянул воздух и инстинктивно обхватил себя руками, ссутулившись от пронизывающего холода, проникавшего сквозь тонкую одежду. Он не жаловался. Не хотел жаловаться. Холод означал, что он на улице. Это означало, что всё по-настоящему. Они прошли мимо главного входа в особняк и свернули к задней части здания. Сынмин замедлил шаг, сам того не осознавая. Он никогда раньше не бывал в этом месте. По крайней мере, не совсем. Перед ними открылся невероятно красивый задний двор — слишком красивый, чтобы чувствовать, что он принадлежит ему. В большом бассейне отражалось теплое сияние огней, аккуратно развешанных по периметру участка. Солнце уже садилось, небо окрасилось в лиловые и нежно-оранжевые тона. Перед ним простиралась огромная лужайка, а за ней виднелся небольшой сад. Сынмин медленно шел по мощеной дорожке. Недолго думая, он протянул руку и провел пальцами по лепесткам и листьям. Они были холодными, влажными от вечерней росы. Живыми. От этого ощущения у него что-то сжалось в груди. Прикосновение к другому живому существу, к тому, кто не наблюдает за ним, не осуждает его, не принимает за него решения, заставило его почувствовать, что он не просто существует. Ветер дул ровно, отбрасывая его волосы назад и обдувая лицо. И тут он понял, что на нем нет обуви. Босые ноги на траве, на камне. Земля под ним твердая и настоящая. Он с трудом сглотнул, пораженный этой простотой. Он пересёк лужайку и опустился на каменную скамью. Холод пробирал сквозь одежду, сковывая движения. Он знал, что Чан стоит у него за спиной. Ему не нужно было оборачиваться. Он понимал, что не должен так себя чувствовать, но тот факт, что Чан стоял в нескольких шагах от него, не приближаясь и не нависая над ним, немного ослабил напряжение в груди. Эта почтительная дистанция была сродни милосердию. Когда он по-настоящему задумался об этом, ему стало не по себе. Его похитили. Его друзья были одержимы им. Он оказался в ловушке в незнакомом месте. Он не знал, придут ли за ним. И почему-то — это было ужасно — ему казалось, что он сам себя не знает. Эта мысль пугала его не так сильно, как должна была бы. Ему даже было... приятно. Боже, как же это было отвратительно — быть похищенным. Он не заблуждался на этот счет. Он это понимал. Он не романтизировал ситуацию. Но все же. Феликс не ошибся. Как бы усердно ни работал Сынмин, сколько бы крови, пота и слёз он ни пролил за свою жизнь, он всегда будет раздавлен одной и той же системой. Вечное выживание. Вечное отставание от катастрофы. Если бы он вернулся сейчас, его жизнь не стала бы лучше. Стало бы только хуже. Его работа, скорее всего, потеряна. Половина платы за обучение не выплачена. Накапливается задолженность за аренду. Едва хватает на продукты. Нависший над ним банковский кредит — словно обвинение. Две работы. Бесконечные часы. Усталость, въевшаяся в кости. И в конце всего этого — возвращение домой в пустую комнату, где он рухнул бы на кровать, на которой никогда никого не было. Некому сказать: «Ты справился». Некому его обнять. Некому порадоваться, что он пережил еще один день. Теперь, когда ветер обдувал его кожу, а земля была под ногами, он понял кое-что, от чего у него сжалось сердце. Мальчики помогли ему больше, чем он мог себе представить. Они всегда оплачивали обед. Покупали ему канцелярские принадлежности. Без спроса совали ему в руки кофе. Сколько бы он ни спорил, сколько бы ни настаивал, это всегда были они. Джисон оплачивал счета за воду. За электричество. За продукты. За всё. Он позволял Сынмину вносить только ту сумму, которую тот мог себе позволить, — свою долю в квартплате, иногда продукты, — и никогда не заставлял его чувствовать себя виноватым. Это было... мило. Он почти ненавидел себя за эти чувства. Ненавидел эту тяжесть в груди, это тепло, которое расцветало в нем, несмотря ни на что. Ненавидел себя за то, что испытывал хоть каплю благодарности к ним, когда они похитили его, утащили далеко, очень далеко от привычной жизни по извращенным, эгоистичным и жестоким причинам. Он говорил себе, что не должен этого чувствовать. Что это неправильно. Что это делает его слабым. Но раньше, до того, как они стали его похитителями... Они были его друзьями. Настоящими друзьями. Теми, кто плакал вместе с ним. Теми, кто жаловался вместе с ним, пока это не превращалось в смех. Теми, кто приходили, когда он не просил, помогали, даже когда он сопротивлялся, и поддерживали, когда он не верил в себя. Они были... его. И от осознания этого внутри него что-то болезненно сжалось, он не мог точно описать это чувство. Это не было облегчением. И не было прощением. Это была привычность. Сынмин всегда знал, что испытывает к ним привязанность. Он никогда не сомневался в этом. Чан всегда был добрым. Спокойным. Он был тем хёном, к которому Сынмин обращался, когда мир казался ему слишком шумным, когда ему нужен был совет, поддержка или просто кто-то, кто мог бы посидеть рядом и подышать с ним в унисон. Чан никогда ничего не просил взамен. Иногда Сынмину казалось, что именно это его и пугает больше всего. Минхо был его. По-настоящему. Сынмин всегда называл его своим любимым хёном, полушутя-полусерьезно, а Минхо отмахивался, как будто это ничего не значило. Но Сынмин был серьезен. Он всегда был серьезен. Минхо помогал ему так, как никто другой, — тихо и инстинктивно, всегда зная, что нужно Сынмину, раньше, чем тот сам это осознавал. Еда, когда он не ел. Тишина, когда он был подавлен. Сила, когда он ломался. Чанбин был для него опорой. Их отношения всегда были игривыми, полными поддразниваний и тепла, но в глубине души Чанбин был защитником. То, как он оберегал Сынмина, нежно и заботливо, иногда заставляло Сынмина смеяться про себя. А иногда от этого зрелища у него краснели щеки. Чанбин был внимателен к нему, что случалось редко, почти старомодно, и Сынмин уже сбился со счета, сколько раз этот мужчина дарил ему ощущение тихой заботы. Хёнджин был прекрасен. Не только внешне, но и тем, насколько глубоко он чувствовал. Его восприятие мира, такое яркое, эмоциональное, бескомпромиссное, всегда заставляло Сынмина чувствовать себя на виду. Хёнджин любил громко. Публично. Без стыда. Он хвалил Сынмина так, будто это было самое естественное в мире занятие, как будто любить его было очевидно и необходимо. Сынмин ни разу не чувствовал себя нелюбимым рядом с Хёнджином. Ни на секунду. Джисон был воплощением хаоса. С тех пор как он ворвался в жизнь Сынмина, в ней больше не было покоя, но почему-то это были одни из самых лучших моментов в его жизни. Жизнь с Джисоном была шумной, беспорядочной и драматичной, но в то же время наполненной теплом. Они были ровесниками, но Джисон заботился о Сынмине так, что тот чувствовал себя в безопасности, под защитой, маленьким в самом безопасном смысле этого слова. Если бы только Джисон знал, как сильно Сынмин дорожит этим. Феликсу не нужны были слова. Феликс был лёгким на подъем. То, как Феликс заботился о Сынмине, так открыто и нежно, как он настаивал на том, чтобы быть рядом, как он без колебаний прикасался к нему, успокаивал и обнимал, наводило Сынмина на мысль, что, может быть, его жизнь была жестока во многих отношениях... но никогда не лишала его друзей. Чонин был единственным младшим, которого знал Сынмин. Все его хёны так бережно заботились о нём, никогда не позволяли ему перенапрягаться, взваливать на себя слишком много, что Сынмин в ответ чувствовал себя избалованным этой заботой. Чонин был единственным, кого он мог баловать. Единственным, кого он мог защищать. Чонин был очаровательным, но, что еще важнее, он был надежным. Зрелым не по годам. Он был прирожденным опекуном, несмотря на то, что сам нуждался в заботе. Он искренне любил Сынмина, порой даже слишком, и Сынмина это всегда трогало. Чонин провожал его на занятия. Помогал с работой. Тихо присматривал за ним, не требуя благодарности. Они были его миром. И теперь этот мир сомкнулся вокруг него. Это противоречие тяжким грузом легло ему на сердце. Сынмин выдохнул, и его дыхание дрогнуло. — Ты же знаешь, что можешь подойти, хён, — тихо сказал он, не оборачиваясь. На мгновение воцарилась тишина. Только ветер шелестел в кустах, перешептываясь с листьями, словно боясь помешать. Затем он услышал тихие шаги. Чан медленно подошел, словно Сынмин мог исчезнуть, если его напугать, и опустился на каменную скамью в нескольких футах от него. Не слишком близко. Но и не так далеко, чтобы это казалось холодным. — Привет, Мин, — мягко сказал Чан. Впервые Сынмин не огрызнулся в ответ. Не сверкнул глазами. Не почувствовал, как в животе сворачивается отвращение. Он продолжал смотреть вперед, не отрывая взгляда от темнеющего горизонта, и ответил так же тихо. — Привет, хён. Между ними повисла тишина, тяжелая, но не враждебная. Он сидел там и дышал вместе с ними. — Всё идет по плану? — спросил Сынмин. Чан вздрогнул и повернулся к нему, слегка нахмурившись. — Какому плану? Сынмин наконец посмотрел на него. — У вас наверняка есть план, — сухо сказал он. — Привести меня сюда. Сломать. Убить. Или что вы там планировали. Чан улыбнулся, не резко, не весело. Что-то более печальное, чем это. — Нет никакого плана, Мин, — сказал он. — Все наши планы рухнули в тот день, когда у нас появился ты. Сынмин издал короткий, невеселый смешок и отвернулся. — Да? И почему это? — с горечью спросил он. — Неужели я был слишком сложным? — Нет, — тут же ответил Чан. Твердо. — Ты идеален такой, какой есть, Ким Сынмин. От этих слов Сынмин медленно обернулся, словно сам того не желая. — У нас нет плана, — продолжил Чан ровным и искренним голосом. — Мы просто хотим, чтобы тебе с нами было комфортно. Мы хотим, чтобы ты нас принял. — И все же, — сказал Сынмин, неопределенно указывая на стены, землю и негласные ограничения. — Я здесь. — Там, где и должен быть, — мягко настаивал Чан. — Сынмин, пойми, мы привезли тебя сюда, потому что хотели для тебя самого лучшего. То место было не для тебя. Сынмин вздохнул и провел рукой по волосам. — Хён, — сказал он, в его голосе слышалось разочарование, — мы оба знаем, что Минхо-хён может быть... напористым. Он злится. Он становится агрессивным. Ты, как никто другой, знаешь это, — он сглотнул. — Вот почему он думает, что, держа меня взаперти, я буду чувствовать себя в безопасности. Он всегда доводит дело до крайностей. Ты не можешь просто позволить ему делать всё, что он хочет. Выражение лица Чана стало напряженным. — Дело не только в Минхо, — сказал он с обидой в голосе. — Это было наше общее решение. Оставить тебя здесь. Мы делаем это, потому что считаем, что так будет лучше для тебя. Почему ты этого не понимаешь? — Потому что я задыхаюсь, хён. Слова с трудом вырвались у него. Глаза Сынмина заслезились. Он быстро отвернулся, часто моргая. — Мне душно в этом доме, — прошептал он. — В голове все затуманивается. Становится вязко. Как будто я не полностью здесь. Иногда я кое-что забываю, — он обхватил себя руками, пальцы зарылись в рукава. — И в последнее время... мое тело чувствует себя неправильно. Как будто оно всё время напугано. Как будто оно болит без причины. Я не понимаю, что со мной происходит. Чан долго смотрел на него и медленно вдохнул, словно тщательно подбирая слова. — Это нормальная реакция на долгое пребывание взаперти, — мягко сказал он. — Твоё тело реагирует раньше, чем разум успевает за ним. Думаю... Тебе стоит постепенно возвращаться к привычному распорядку, Мин. Раньше ты работал 24/7. Этот внезапный переход... выбил тебя из колеи. Тебе плохо. — Я хочу, — тут же выпалил Сынмин, не дав Чану договорить. Он придвинулся ближе на скамейке, их колени соприкоснулись, и он отчаянно пытался, чтобы его поняли. — Боже, хён, поверь мне — я хочу. Но я не могу так жить, — его голос дрогнул. — Если ты меня отпустишь, клянусь, я никому не скажу ни слова. Ни единой душе. Я совру, я всё утаю. Если Дженни-нуна или детектив Рю начнут копать, я вас прикрою. Всех вас. Выражение лица Чана стало суровым, но не сердитым, а просто усталым, как будто он дослушал до конца разговор, который уже продумал в голове. — Это не так работает, Сынмин, — тихо сказал он. — Думаешь, завтра ты уйдешь, и всё волшебным образом вернется на круги своя? Они будут заваливать тебя вопросами. И я даже не говорю о нас, — теперь он развернулся к нему всем корпусом и твердо произнес, — Нет. Ты вернёшься туда, и полиция найдет тебя. Они тебя допросят. А если ты будешь всё отрицать после того, как подал заявление и началось расследование... — он выдохнул. — Это уголовное преступление. Ложное заявление. Сынмин вцепился пальцами в рукава. — Мы с парнями не столкнемся с последствиями, — продолжил Чан уже мягче, но не менее решительно. — У нас нет судимостей. Никаких обвинений. Никаких следов. Но у тебя они могут быть. Ты останешься один. Это расследование уже отвлекло полицию Сеула от реальных дел, — добавил Чан. — Если ты сейчас объявишься только для того, чтобы всё опровергнуть, из тебя сделают показательный пример. Это не шутки, Мин. Сынмин резко и без тени юмора рассмеялся. — Ну ладно, — сказал он. — Я скажу, что это были вы, — он поднял голову, его глаза горели. — Я скажу, что вы меня похитили. Что вы держали меня взаперти. Это ведь не ложь, да? Чан на мгновение закрыл глаза. Когда он снова их открыл, в них читалось что-то похожее на скорбь. — Я же говорил тебе, — сказал он. — Ты не можешь. Мы потратили месяцы, стирая все следы, которые могли когда-либо указать на нас, — его голос понизился. — Ничего не осталось. Если ты обвинишь нас сейчас, это не сработает. Это обернётся против тебя. Ложное обвинение. Клевета. Сынмин ссутулился. — Значит, вы будете судиться со мной, — с горечью сказал он. — Доказывать, что я не прав. Чан покачал головой. — Нет. Я хочу сказать, что... перестань бороться с тем, что уже есть, — его голос снова смягчился, но в нем появилась угроза. — Здесь тихо. Здесь безопасно. Здесь не так, как в Корее. Если ты будешь сотрудничать — по-настоящему сотрудничать, — ты снова сможешь почувствовать себя нормально. Мы не хотим, чтобы тебя запирали, Мин. Смотреть, как тебе больно... — его голос дрогнул. — Нам тоже больно, милый. От этих слов сердце Сынмина замерло. — Мне больно, когда ты на нас не смотришь, — продолжал Чан, его глаза блестели. — Когда ты смотришь на нас так, будто мы чужие. Будто мы никогда ничего не значили для тебя, — он сглотнул. — Но это не так. Мы значили. И сейчас значим, — он наклонился ближе, его голос звучал почти благоговейно. — Между нами всегда было что-то. Притяжение. Ты чувствовал это. Мы чувствовали это. Ты не можешь этого отрицать. Сынмин отвернулся, стиснув зубы. — Любовь была неизбежна, — тихо сказал Чан. — Ты просто не знал, как ее принять. Не мог принять, потому что все, что ты знал, — это предательство и ненависть. Ты привык, что забота приходит с условиями, что если кто-то что-то тебе дает, то ты должен отплатить тем же. Но с нами всё было по-другому, — его голос задрожал. — Ты заслуживаешь любви, которая не требует ничего взамен. Медленно и нерешительно Чан потянулся к руке Сынмина. На этот раз Сынмин не отпрянул. Пальцы Чана скользнули в его руку, теплые и уверенные, и переплелись, словно скрепляя что-то хрупкое и окончательное. — Мы любим тебя, Сынмин, — прошептал он.

***

Чонин прислонилась к подоконнику, прижавшись плечом к прохладному стеклу и не сводя глаз с заднего двора. Чан и Сынмин всё ещё были там. С такого расстояния они казались почти нежными: силуэты, обрамленные мягким светом садовых фонарей, тела, повернутые друг к другу, словно весь мир сузился до них двоих. Позади Чонина продолжал работать телевизор, показывая какую-то трагическую мелодраму, которую он даже не удосужился выключить. Саундтрек то усиливался, то затихал, натягивая струны эмоций, которые и без того были слишком натянуты. От этого всё становилось тяжелее. Громче. Невыносимее. Это причинило ему боль. Каждый раз, когда Сынмин смотрел на него с таким неприязненным выражением в глазах, как будто отвращение было ему ближе, чем доверие, это причиняло боль. Каждый раз, когда Сынмин отворачивался, каждый раз, когда он разговаривал с остальными, избегая взгляда Чонина, как будто Чонин был чем-то, что нужно терпеть, а не выбирать. И всё же Сынмин был прекрасен. Он был прекрасен, но порой эта красота казалась жестокой. Эта красота опустошала Чонина, заставляла его не замечать ничего вокруг, когда Сынмин был рядом. Его мимика, голос, то, как он держался, когда думал, что никто не видит, — все это засело где-то глубоко в груди Чонина и не давало покоя. Чонин не понимал, почему завоевать расположение Сынмина было так сложно. Почему он просто не мог перестать бороться, перестать убегать, перестать смотреть на них как на чудовищ, а не как на людей, которые его любят? Почему принятие — то, что Чонин дарил так щедро — казалось непосильной ценой, когда оно исходило от Сынмина? Он устал. Он устал от того, что многие его хотели, но никто не выбирал его по-настоящему. Устал от того, что любовники души в нем не чаяли, прикасались к нему, легко дарили ему свою любовь, в то время как единственный человек, которого он хотел больше всего на свете, ускользал от него, как вода сквозь пальцы. Иногда, в моменты затишья, казалось, что Сынмин вообще им не принадлежит. Конечно, принадлежал. Чонин никогда бы не сказал иначе. Никогда бы не позволил этой мысли оформиться до конца. Но иногда... эта глухая боль в груди нашептывала ему то, что он не хотел слышать. Что, может быть, Сынмин был другим. Может быть, он был той самой деталью, которая идеально подходила к пазлу, совпадала по краям, заполняла пространство, но не должна была там оставаться. Чонин с трудом сглотнул. Он просто хотел, чтобы Сынмин когда-нибудь их принял. Сколько бы времени это ни заняло. Как бы больно ни было в процессе. — Инни? Чонин вздрогнул и обернулся. Феликс стоял у двери, и на его лице читалась тревога. Его присутствие было таким теплым, успокаивающим и привычным, что у Чонина еще сильнее сжалось сердце. — Привет, — сказал Чонин, выдавив из себя слабую улыбку и повернувшись к нему всем телом. Феликс подошел ближе, вглядываясь в его лицо. — Ты в порядке? Чонин машинально кивнул. — Конечно. Феликс склонил голову набок. Затем он осторожно поднял руки и провел большими пальцами под глазами Чонина. — Тогда почему ты плачешь? Чонин замер. Он даже не заметил. Пока Феликс не стал вытирать его слезы так осторожно, словно они были чем-то драгоценным, а не постыдным. Его прикосновения были нежными, неторопливыми, полными той тихой преданности, которая так естественно проявлялась в Феликсе. У Чонина перехватило дыхание. — Что случилось, милый? — мягко спросил Феликс. Чонин покачал головой, прерывисто дыша. — Ничего, — слабо сказал он. — Я... Эта дурацкая драма, — он издал короткий, вымученный смешок. — Это твоя вина. Ты заставил меня посмотреть это. Феликс не улыбнулся. — Ты не говоришь мне правду, — мягко сказал он, но в его голосе слышалась настойчивость. — Ну же, Инни. В чем дело? Чонин вздохнул, опустив плечи. Он в последний раз выглянул в окно — на Сынмина, на Чана, на что-то, что казалось одновременно таким близким и невероятно далеким, — а затем повернулся к Феликсу с едва заметной грустной улыбкой. — Знаешь... — тихо сказал Чонин, его голос стал мягче, словно он проверял, можно ли озвучить эту мысль. — Мы так и не подарили Сынмин-хёну настоящий подарок на день рождения. Феликс смотрел на него в ожидании, но в его взгляде промелькнуло удивление, как будто ему и в голову не приходило ничего подобного. — Он сказал, что хочет Bugatti и PS5, — продолжил Чонин, и прежде чем он успел себя остановить, с его губ сорвался довольный смешок. — Сто розовых роз. И кружку Stanley, но только из лимитированной серии пастельно-розового цвета. Феликс хрипло рассмеялся. — Конечно. — И дубайский шоколад, — добавил Чонин, качая головой. — Он сказал, что вкус, наверное, странный, но он всё равно хочет его попробовать. На этот раз Феликс рассмеялся еще громче и даже слегка наклонился вперед. — Ах... типичный Сынмин-и. Чонин улыбнулся и кивнул. — Да. Он действительно не умеет быть нормальным. На мгновение между ними промелькнуло что-то теплое, какая-то общая привязанность, понимание. Затем выражение лица Феликса изменилось, в его глазах вспыхнула какая-то опасная догадка. Чонин мгновенно среагировал. — Нет, — тут же ответил он, прищурившись. — Только не Bugatti. Сынмин-хён даже водить не умеет. Феликс пожал плечами, ничуть не смутившись. — Мы можем его научить. Чонин уставился на него так, словно тот предложил поджечь дом. Феликс фыркнул. — Ладно, хорошо, — он поднял руки в знак капитуляции, но тут же снова оживился. — Никакого Bugatti пока. Но всё остальное? Это мы вполне можем сделать. На этот раз Чонин по-настоящему рассмеялся. — На самом деле мы можем. Феликс пискнул, не в силах сдержать эмоции, и бросился обнимать его. Когда он отстранился, его руки задержались на плечах Чонина, а взгляд с теплотой скользнул по его лицу. — Я пойду скажу остальным, — сказал Феликс, уже собираясь уходить. — Спускайся на ужин, хорошо? Прежде чем Чонин успел ответить, Феликс наклонился и нежно поцеловал его в губы, а затем ушел, и его шаги стихли в коридоре. Когда Чонин остался один, он медленно выдохнул. Он снова повернулся к окну. Чан и Сынмин все еще были там, в полумраке и при мягком свете садовых фонарей, и разговаривали о чем-то, чего Чонин не мог расслышать, о чем-то тяжелом, хрупком и важном. На его губах появилась легкая улыбка.