Там, где заканчивается Антон

День Х был серым и мокрым. Осень окончательно вступила в свои права, превращая город в грязную акварель. Мы стояли на крыше низкого здания напротив того самого проблемного дома — того, где жила бабушка Алевтина с треснувшим потолком. Отсюда, через мощный стабилизированный бинокль, Антон наблюдал за площадью. Я стоял рядом, кутаясь в своё самое плотное пальто, которое всё равно пропускало ветер. Но внутри меня горело. Сегодня Он должен был появиться. Не на страницах текста, не в моих фантазиях. Вживую. Внизу копилась толпа. Сначала десяток-другой жильцов, потом больше. Пришли и «наши люди» — те, кого нанял Антон. Я узнавал их по неестественно сосредоточенным лицам и тому, как они непроизвольно оглядывались, ища в толпе камеры или указания. Они должны были задавать «правильные» вопросы, направлять гнев в нужное русло, начинать скандировать лозунги в ключевые моменты. Всё по плану. — Коэффициент сбора превысил ожидаемый на пятнадцать процентов, — констатировал Антон, не отрывая глаз от бинокля. Его голос был ровным, как всегда. — Эмоциональный компонент в твоих текстах оказался эффективнее прогнозируемого. Полицейский наряд — два автомобиля у переулка. Стандартный протокол для профилактики. Пока не вмешиваются. Он говорил о людях, об их боли и страхе, как о погодных условиях или показателях биржи. И в этот момент, глядя на его профиль, резко очерченный холодным ветром, я не чувствовал ненависти. Я чувствовал нетерпение. Сквозь эту ледяную скорлупу сейчас должен был прорваться Он. И это будет моя победа. — Пора, — сказал Антон, наконец отводя взгляд от бинокля и доставая из кармана чёрную коробочку —передатчик с миниатюрным микрофоном. — Помни схему отхода. Любое отклонение — и весь проект становится нецелесообразным. Он протянул мне коробочку. Наши пальцы не соприкоснулись. Я взял её, кивнул, и он, не сказав больше ни слова, развернулся и исчез в чёрном проёме слухового окна, ведущего с крыши обратно в здание. Его роль на сегодня была окончена. Стратег уходил в тень. Моя — только начиналась. Я был голосом. Ушами. Зрением. Я должен был следить, корректировать, если что-то пойдёт не так, и передавать Ему — туда, в гущу событий — нужные слова. Я приложил к уху миниатюрный наушник, включил передатчик. Сначала был только шум толпы — гул голосов, нетерпеливое переминание с ноги на ногу. Потом — скрип, шипение, и Его дыхание. Ровное, чуть учащённое. Не антоновское, холодное. Другое. Напряжённое, живое. — Слышу, — прошептал я в микрофон, и моё собственное сердце заколотилось где-то в горле. В ответ — лишь ещё один выдох. И затем, уже не через наушник, а донесшийся снизу, с площади, прозвучал Голос. Он начал без пафоса. Без призывов. Он начал с вопроса. Того самого, что мы строчили и перестрачивали три ночи подряд. — Скажите, — раздался Его голос, усиленный портативным усилителем, но от этого не терявший своей бархатной, проникающей внутрь силы. — Когда вы последний раз чувствовали, что вас слышат? Толпа замерла. Я видел, как люди оборачивались, искали источник звука. И вот Он показался — вышел из-за угла, не спеша, в том самом плаще с красной подкладкой. Свитер с жёлтой «Д». Чёрные берцы. Красная маска из помады на лице. Он был как воплощение моей фантазии, но крепче, реальнее. От Него исходила аутура тихой, неоспоримой силы. — Не тогда, когда вам кивали и обещали, — продолжал Он, медленно проходя сквозь расступающуюся, как вода, толпу. Его голос в моём наушнике звучал чуть громче, с лёгким эхом. — А тогда, когда вашу боль принимали не как досадную помеху, а как факт. Как данность. Как трещину в потолке, которая вот-вот рухнет. Он говорил моими словами. Но в Его устах они оживали, приобретали вес, плоть, кровь. Люди слушали, разинув рты. Я видел, как бабушка Алевтина, которую наши «активисты» подвели поближе, утирала ладонью щёку. Это работало. Это было реально. Дипломатор говорил о системе, которая забыла, что состоит из людей. О равнодушии, измеряемом километрами бюрократических отчётов. Он не кричал. Он беседовал. И толпа отвечала ему — вначале робко, потом всё громче. «Наши люди» ловили волну, начинали скандировать: «Ди-пло-ма-тор! Ди-пло-ма-тор!» Это был триумф. Моей боли. Моей ярости. Моего творения. Я стоял на крыше, и слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с дождём. Я не плакал от счастья. Я плакал от признания. Он был здесь. И Он был моим. И тут всё пошло наперекосяк. Сначала с края площади, резко нарушая ритм, в толпу врезался полицейский микроавтобус, который, оказывается, подъехал с другой стороны. Не два автомобиля. Целый отряд. План Антона дал сбой. Коэффициент ошибки. В наушнике я услышал короткий, резкий вдох. — План Б, — прошептал я в микрофон, голос у меня дрожал. — Отход через дворы, как договаривались. Сейчас отвлекаю. Я увидел, как «наши люди» по заранее отработанной схеме начали сдвигаться, создавая суету у одного из выходов с площади, пытаясь отвлечь внимание. Но полиция действовала жёстко и быстро. Они шли цепью, отрезая толпу от Дипломатора. — Нет, не туда, — забормотал я. — Левее, там проход... Антон, блять, левее! Я забылся. Назвал Его настоящим именем. В наушнике — тишина. Потом короткое, ничего не выражающее: «Понял». Он двинулся, но было поздно. Двое рослых полицейских в касках и с щитами отсекли Его от основной массы людей. Он отступил на пару шагов, спиной к стене дома. Я видел, как Его рука скользнула под плащ — к складному стулу? Но против щитов и дубинок это был детский лепет. Всё произошло за секунды. Резкое движение, вспышка — кто-то из полицейских применил электрошокер. Тело Дипломатора дёрнулось, обмякло. На мгновение, прежде чем Его схватили под руки и потащили к микроавтобусу, я увидел маску. Красные, резкие линии, нарисованные на лице. И под ними — знакомый, до жути спокойный, даже в этой ситуации, взгляд. Антоновский взгляд. Не испуганный. Аналитический. Оценивающий ущерб. Меня вырвало прямо на грязный асфальт крыши. Желчью и недопитым утром кофе. Я рухнул на колени, давясь спазмами, цепляясь руками за холодный бетон парапета. В наушнике была мёртвая тишина. Потом — щелчок. Связь прервалась. Внизу началась давка, крики, сирены. Митинг был разогнан. Дипломатор — задержан. Проект потерпел фиаско. Но это было не главное. Главное произошло у меня в голове. Там, в момент, когда я увидел тот взгляд, что-то треснуло. Это был не взгляд Дипломатора — моего защитника, моего союзника, моей выстраданной иллюзии. Это был взгляд Антона Звездочкина. Холодного, расчётливого стратега, чей план провалился, и который теперь, даже будучи схваченным, просчитывал варианты отступления, убытки, последствия. Он не был там. Внизу, в плаще. Там был только Антон. Мой Дипломатор, мой герой, моя любовь. Его не существовало. Была только маска. Буквально. Нарисованная помадой на лице человека, который не умел в метро, накрывал одеялом как прибор и слушал Баха не из порыва души, а потому что, возможно, это улучшало когнитивные функции. Я сидел на корточках на крыже, в луже собственной блевотины, и смеялся. Хрипло, истерично, до слёз. Я смеялся над собой. Над своим поклонением. Над своими фантазиями, такими яркими, такими реальными, что я готов был отдать за них всё. А внизу, увозя в микроавтобусе пустую оболочку моего Бога, гудели сирены. И дождь, ледяной и безучастный, смывал со стен дома граффити. Возвращение было долгим. Я не помнил, как спустился с крыши, как брел по улицам. Тело двигалось само, как исправный, но выключенный механизм. В голове — вакуум. Белый, оглушающий шум. Сквозь него пробивалась только одна, остекленевшая мысль: Он не существует. Его никогда не было. Вернулся я в общагу. Оля, увидев моё лицо, побледнела. — Олеж, что случилось? Ты где был? По тебе как будто трактором проехали. Я посмотрел на неё, но, кажется, не увидел. Сквозь неё я видел то лицо под маской. Тот взгляд. — Задержали, — хрипло сказал я. Одно слово. — Кого? — её глаза округлились. Дмитрий, сидевший за ноутбуком, отвлёкся. — Его. Дипломатора. Оля замерла, потом её лицо исказилось не то чтобы сочувствием, а странной досадой. — Ну вот, я же говорила! Вся эта болтовня, эти выходы, к чему они? Теперь держат парня под замком, проблемы на ровном месте! Я же говорила, что этот твой Антон с его идеями… — ЗАТКНИСЬ! — крикнул я так, что оба вздрогнули. Голос сорвался в нечеловеческий рёв. — Ты ничего не понимаешь! Ни-че-го! Я вломился в свою комнату, захлопнул дверь и рухнул на кровать лицом в подушку. Я не плакал. Во мне не было сил даже на это. Было только чёрное, всепоглощающее ничто. Пустота на месте того, что ещё утром было смыслом, верой, любовью. А потом, сквозь это ничто, пробился звонок. Вибрация телефона в кармане была как удар током. Я механически вытащил его. Неизвестный номер. Я взял трубку. — Алло. — Олег. — Голос в трубке был ровным. Немного приглушённым, как будто человек говорит вполголоса. Но это был Он. Антон. — Тебе известно, что случилось? — Да, — прошипел я. — Хорошо. Ситуация под контролем. Меня отпустят через несколько часов. Стандартная процедура, ничего криминального предъявить не могут. Ущерб проекту — минимальный. Более того, медийный резонанс превзошёл ожидания. — В его голосе не было ни тени волнения, сожаления, страха. Только деловая констатация. —  Завтра в десять утра у меня. Нужно начать работу над информационной кампанией по этому инциденту. План я пришлю позже. Он сделал паузу. Я молчал, сжимая трубку так, что костяшки побелели. — Олег? Ты на связи? — Да, — выдавил я. — Отлично. До завтра. Он положил трубку. Просто положил. Сидя в отделении, после задержания, после провала, после всего. Я опустил телефон, уставился в стену. И тогда пустота внутри начала заполняться. Но не светом. Не надеждой. Её заполняла ненависть. Новая, очищенная, ядерная. Она была не похожа на прежнюю, подростковую злобу плебея на мажора. Это была ненависть творца к своему неудачному, кощунственно живому материалу. Ненависть жреца — к ложному Богу, который оказался куском дерева. Он не был Дипломатором. Он был Антоном Звездочкиным. Идиотом в костюме, который только что доказал это самым наглядным способом. Но проект то, проект был жив. Медийный резонанс. Информационная кампания. Слова. Мои слова. Я поднялся с кровати, подошл к зеркалу. В тусклом свете лампы на меня смотрело бледное, осунувшееся лицо с горящими, сухими глазами. Я поднёс ладонь к стеклу, к отражению своих губ. — Хорошо, — тихо сказал я своему отражению. — Хорошо, Антон Эдуардович. Поиграем в твои игры. Но если Дипломатора не существует то, может быть, пора создать кого-то по-настоящему опасного? Кого-то, кто не боится боли? Кто не сломается от одного шокера? В отражении мои губы растянулись в улыбку. Беззубой, голодной, безумной. — Давай, Олежа. Ты же умеешь создавать. С нуля. Берёшь чужой бред и делаешь из него связную мысль. Сделай из этой пустой оболочки того, кого ты хочешь. Заставь. Война не закончилась. Она только что перешла в новую, тайную фазу. Фазу моего личного, тихого, абсолютного мщения.