Покажи мне море

— Готов ли ты узнать это знание? — голос незнакомца был тихим, а пальцы медленно скользили по бусинам темных чёток. — Иные истины не открываются — они растворяются. Как кислота на холсте.       Сережа не моргнул. — Мой холст давно пуст. Растворять тут нечего.       Тишина между ними сгустилась, стала вязкой, как старый мёд. Незнакомец замер, и бусина, зажатая между его пальцами, издала тихий щелчок — сухой, словно треснула кость. В его взгляде, наконец, вспыхнул интерес — холодный и безжалостный, как луч фонаря в тёмном подвале. — Пуст, — повторил он без интонации, как констатировал факт. — Любопытно. Только абсолютная пустота способна отразить свет без искажений. Или поглотить его без остатка. Он сделал шаг вперёд. От него пахло не пылью и не потом, а чем-то куда более древним — запахом страницы, которую не открывали веками, запахом чернил, впитавшихся в камень. — Но скажи мне, мальчик, что было до пустоты? — он наклонился, и его шепот обрёл металлический привкус. — Что ты стёр с этого холста? И... что ты оставил в качестве грунтовки? Потому что истина, которую я храню, не ляжет на чистую основу. Ей нужны следы. Трещины. Шрамы прошлого. Иначе она проявит то, что скрыто в самой глубине белизны.       Его рука с чётками медленно поднялась, и Сережа вдруг понял, что бусины — не из дерева. Они были тусклыми, матовыми, и в них, словно в глубине колодца, плавали крошечные мерцающие точки — далёкие, одинокие звёзды в миниатюре.       Что было до пустоты? Та самая искра, что жила в нём прежде, — шрам ли это? Пожалуй, да. Любой незаживающий след и есть вечная память, упрямое эхо давно отзвучавшего света. Жить, не выходя за его контуры, — значит хоронить настоящее и отрекаться от будущего.       Но прошлое — не книга, которую можно перечитать. Это рукопись с вырванными страницами, где связующая нить повествования оборвана. И чем дольше Сережа всматривается в уцелевшие фрагменты, тем больше загадок встаёт перед ним в душе. Был ли он любим Димой? Почему тот ушёл, не оставив ни слова? Что с ним случилось потом?       Вопросы эти не имеют ответов. Они, словно глубокие трещины в грунте его пустоты, ведут куда-то в темноту, куда не достаёт ни свет, ни память. Но что же все таки случилось…

***

Два года назад.       Дима всегда знал сроки. Не даты — врачи избегали цифр, — а ощущение предела. Оно жило в нём, как тихий метроном: тикает где-то под рёбрами, напоминает, что времени меньше, чем хотелось бы. Лейкемия, и это слово не пугало его так, как пугало окружающих. Оно просто стало фоном. Как пасмурное небо, к которому привыкаешь.       Больница стала для Димы вторым домом, а пациенты — знакомыми, чьи лица то появляются, то бесследно исчезают. Он давно перестал сближаться с кем-либо. Зачем, если каждый, кого узнаешь, в конце концов уходит, не попрощавшись? Для родных он умер уже давно. И большинство со стороны не видят для него ни шанса, ни надежды.       Но так было до встречи с Антоном. Врач, который видел не просто безнадёжного пациента, а человека. Он приходил не только по долгу службы — он разговаривал, спорил о книгах, молча сидел рядом, когда Диме было особенно тяжело. Антон не давал пустых обещаний о выздоровлении, но он дал нечто большее — присутствие. Постепенно, вопреки всем своим правилам, Дима позволил этой настырной, тихой заботе проникнуть за свою броню. Антон стал тем, кого Дима больше всего боялся потерять, — другом. И в этом страшном, но невысказанном страхе уже теплилась едва уловимая нить надежды. — Ну как ты, Димон? Надеюсь, сегодняшний день тебе принесет радость. — Антон вошёл, держа в одной руке стаканчик с таблетками, а в другой — ненавистную манную кашу, от одного вида которой у Димы сводило желудок.       В стенах больницы время будто густело, двигаясь вязко и неохотно. Но зато времена года за его окном пролетали стремительно, сменяясь, словно страницы в чужом календаре. Сейчас за стеклом цвела весна. Антон вошёл в палату в лёгком халате, и его белизна на фоне яркой зелени за окном казалась не просто униформой, а точным, печальным знаком его призвания — быть здесь не гостем, а хранителем границы между жизнью и болезнью. — Так, Дим, сегодня тебе зелёный свет — можно на улицу. Подышишь воздухом, болячки поугоняешь. — Приятель сунул ему в руку стаканчик с таблетками и придвинул тарелку. — И да, у нас тут молодой врач стажируется, теорию знает, а живого пациента ещё не видел. Можно тебя ему в качестве первого опыта «подарить»? Не укусит! Я ручаюсь за него. — На лице Антона, обычно собранном и профессиональном, на мгновение мелькнула лучезарная, по-настоящему беззаботная улыбка. Но стоило ему опуститься в кресло, как в его движениях проступила знакомая усталость, которую он так тщательно скрывал. — Только чтобы он меня не угробил, и ты рядом был, — Позов усмехнулся собственной глупой надежде. Он изо всех сил старался держать себя в руках, хотя время утекало сквозь пальцы. Выпив таблетки и принявшись за кашу, он вдруг взглянул на Антона, всё ещё сидевшего рядом. — Слушай, а у тебя сегодня вечером дел много? Может, рванём до моего дома? И в магазин по пути... Хочется чего-то вкусненького, а не этой бурды. — Доехать — не вопрос, я на машине. А вот быть твоим щитом на консультации — не обещаю, — с лёгкой усмешкой заметил Шастун, переводя взгляд на пышное цветение яблони в палисаднике. Он подошёл к окну, приоткрыл его, и воздух, пахнущий весенней сыростью и медовым ароматом цветов, наполнил палату. — Кстати, с понедельника у меня отпуск. До августа. Поэтому, мой друг, передаю тебя в надёжные руки нового куратора... Ну, или в руки судьбы. Как повезёт. — Осознавая, что Дима чувствует себя неловко наедине с незнакомцам, Шастун улыбнулся и вновь занял место рядом с ним. — То есть ты меня бросишь одного аж до августа? Серьезно? Ты хочешь, чтобы я здесь с ума сошел или просто протянул ноги? — в голосе Димы впервые зазвучало беспокойство, хотя внешне он старался держаться спокойно. — Если уж на то пошло, я тогда лучше уеду. Мне уже двадцать два, а я моря в жизни не видел. Так хоть отдохну. — Что ты, Димусик, как можно покидать наш «дом отдыха»? — голос Антона звучал сладковато-ядовито. Почти следом его телефон отозвался мягким звуком уведомления. Сообщение было от главврача отделения: требовалось встретить нового стажера, провести для него краткий инструктаж и представить подопечным, за которыми тому предстояло наблюдать. — Ладно, я ненадолго отлучусь, чтобы встретить твоего доктора. А ты пока выйди, подыши воздухом. Я скоро тебя найду и познакомлю, а вечером в город. — Антон дружески похлопал Диму по плечу, вышел из кабинета и зашагал по коридору к ординаторской.       Дима снова остался в одиночестве. В такие тихие минуты его неизменно навещали мысли о будущем — неясном, туманном. Он грезил морем: мечтал увидеть его безбрежную гладь, ощутить прохладу воды, вдохнуть полной грудью соленый воздух. Но, похоже, этим мечтам суждено было остаться лишь в его воображении.       Спустя какое-то время Дима собрался. Он терпеть не мог больничного вида и старался придерживаться своего повседневного, хотя и облегченного, стиля. На нем были обычные черные джинсы, черная футболка с принтом любимой рок-группы Queen и белые кроссовки. Правда, в душных палатах он частенько менял их на кроксы.       День был ясным и по-летнему жарким. Солнце в зените заливало больничный сад ярким, почти белесым светом. Дима, щурясь, вышел на гравийную дорожку. Воздух звенел от зноя и стрекотания кузнечиков в траве. Пахло перегретым асфальтом от дальних дорожек, сладковатым запахом скошенной травы и горячей земли.       Он двинулся в сторону тенистой аллеи, где старые липы смыкали кроны, создавая зеленый туннель. Здесь было прохладнее. Шуршание гравия под его кроссовками казалось громким в полуденной тишине. Сад в этот час был почти пуст — лишь пара медсестер спешила по делам, да вдалеке грелся на солнце пожилой пациент в халате.       Свернув за поворот, Дима почти наткнулся на парня, который сидел на скамье под огромным кленом, закинув ногу на ногу. Он был в темных спортивных шортах и простой футболке, а на лице — затемненные очки. На вид он был слегка старше Димы, примерно двадцать три, двадцать четыре. В руках он крутил не то палку, не то сухую ветку. Рядом на скамейке лежала закрытая папка, по всей видимости с важными документами. — Осторожней, братан, — раздался спокойный, слегка насмешливый голос. — Сбиваешь с мысли. — Парень сдвинул очки на лоб, открыв глаза. Взгляд был усталый, но очень живой и наблюдательный. — Извини, — пробормотал Дима, отступая на шаг. — можно присесть? — Пожалуйста, — усмехнулся парень. — Я тут не главный по скамейкам, места много.       Дима опустился на скамью рядом, с облегчением вытянув затекшие ноги. Рак, вопреки всем таблеткам, точил его изнутри, накатывая волнами свинцовой усталости, которую он учился скрывать за привычной позой. — Слушай, а ты кто у нас? — незнакомец разглядывал его почти бесцеремонно. — Врач новый или просто гость зашёл? — Всё того же поля ягода, — хмыкнул Позов, кивнув в сторону больничных корпусов. — Пациент. — Бля, прости, — незнакомец сделал виноватое лицо. — С языка сорвалось. А что случилось-то? — У меня лейкемия, — сказал Дима, переводя взгляд на нового знакомого. Он поймал себя на том, что ждёт привычной реакции — жалости или ужаса. — Но можешь не переживать. Я здесь, разговариваю с тобой. Дима. — Сережа, — парень чуть улыбнулся. — Знакомство радует. И не подумал жалеть — скорее удивился. Редко такое встретишь. — Ну да, здоровым-то хорошо, — Дима сам поймал себя на нотке зависти в голосе и поспешил сменить тему. Он не был любителем светских бесед, особенно здесь, в больничных стенах. Но что-то в Сереже — ни жалости, ни показного участия — заставило отбросить обычную осторожность. Пока Антона нет, можно позволить себе просто поговорить с живым человеком, а не с врачом или соседом по палате. — Ладно, хватит про меня. Твоя очередь, — Дима наклонился вперед, оперев локти о колени. — Ты здесь гость или тоже… часть пейзажа? — Я тут... так, мимо проходил, — неожиданно замялся Сергей, и его прежняя уверенность куда-то испарилась. Он невольно потянулся к лежащей на скамье папке с бумагами, придвинув её ближе, будто пряча улику.       И в этот момент в конце аллеи показался Антон. Он шёл быстрым, чётким шагом врача, который знает, куда и зачем направляется. Выражение его лица, как обычно, было доброжелательным, но сейчас в нём читалась и лёгкая озабоченность. — Здравствуйте, Сергей. Я вас повсюду искал, — мягко улыбнулся Антон, принимая из рук смущённого парня папку. Он бегло пролистал документы, кивая. — Как вижу, вы уже познакомились с вашим подопечным. Вам предстоит провести вместе ближайшие четыре месяца.       Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Дима встал так резко, что у него потемнело в глазах. Сперва он смотрел на Антона с немым непониманием, затем его взгляд, полный обманутых ожиданий и нарастающей ярости, перекочевал на Сергея. Тот потупился, теребя край худи. — Ты… Ты сейчас серьёзно? — наконец выдавил из себя Дима. Голос дрожал от возмущения. — Он? Он будет моим врачом? Да это же полный пиздец!