Вместо торта

Тридцать лет — это тот коварный порог, за которым праздничное утро перестает быть событием и превращается в обычную битву между желанием поспать еще пять минут и реальностью, которая уже вовсю требует от тебя подвигов.  Эрвин натянул одеяло до самого носа, пытаясь продлить ту сладкую секунду небытия, когда ты еще не принадлежишь миру графиков, чертежей и градостроительных комиссий. Простыни из безупречно гладкого сатина — одна из немногих статусных вещей, которые он позволял себе в качестве компенсации за отсутствие личной жизни — обнимали его прохладной мягкостью, уговаривая остаться в горизонтальном положении хотя бы до полудня.  Пришлось сдаться. Открыв глаза, первым делом Эрвин обнаружил, что пространство перед его лицом было полностью оккупировано чем-то абсолютно черным, неприлично пушистым и вибрирующим с частотой работающего трансформатора.  Леви — кот, чья родословная, судя по манерам, восходила как минимум к египетским божествам, но чей характер явно ковался в самых суровых переулках города, — сидел на груди своего владельца с видом монарха, ожидающего немедленной аудиенции. Он даже не мяукал, он просто был — тяжелым, теплым и невероятно наглым присутствием, которое невозможно было игнорировать. В его стальных глазах читалось столько неприкрытого презрения к человеческой привычке спать дольше положенного, что Эрвину на мгновение стало стыдно за свое существование.  — Доброе утро, Леви, я тоже без ума от тебя, — сонно прохрипел Эрвин. — Ещё пять минут, — он попытался зарыться лицом в подушку, пахнущую едва уловимым ароматом собственного парфюма, но Леви, выдержав красноречивую паузу, коротко и резко выпустил один коготь, аккуратно подцепив край наволочки. Это был недвусмысленный ультиматум.  С тяжелым вздохом Эрвин медленно приподнялся на локтях. Он осторожно, стараясь не спровоцировать внеочередную атаку когтями, просунул ладони под теплые бока этого маленького тирана, намереваясь переместить пушистое препятствие на свободный участок кровати. Но когда он поднял его, Леви, вопреки своей обычной суровости, смешно и совершенно безоружно выпятил передние лапки, растопырив пальцы. Его розово-черные подушечки выглядели обманчиво мило — крошечные кожаные кнопки, которые, если верить опыту последних месяцев, служили пусковым механизмом для выпуска десяти смертоносных лезвий. На секунду они показались Эрвину самой искренней вещью во всем этом чертовом мире, и он задержал дыхание, разглядывая эту маленькую деталь чужой физиологии, прежде чем окончательно оторвать себя от матраса.  Телефон на столе вибрировал так неистово, будто пытался совершить самоубийство путем падения на пол под тяжестью входящих уведомлений. Экран светился лавиной поздравлений: Ханджи, как обычно, злоупотребляла капслоком и восклицательными знаками, уверяя, что тридцать — это новые десять, только с правом легально покупать алкоголь; Майк, как всегда, предпочел экономить слова: его сообщение состояло из трех букв и стикера с бокалом виски; другие коллеги обходились стандартным «с днем рождения» с эмодзи тортика. Эрвин улыбнулся, но внутри него не шевельнулось ни одной праздничной искры. Тридцать лет. Для кого-то это расцвет, для кого-то — итог, а для него это было похоже на затяжной дедлайн, за которым не следовало никакой премии, кроме осознания того, что завтра придется вставать и снова латать дыры в проектах, которые никому, кроме него, по сути не были нужны, а единственным существом, что ждет тебя дома, оказывается угольно-черный комок шерсти, чья любовь прямо пропорциональна степени наполненности миски дорогим паштетом.  Оставив телефон на тумбочке, Эрвин направился к рабочему столу: в его планах на это утро не значилось ничего более героического, чем одна крепкая сигарета, способная заглушить навязчивый привкус осознания собственного возраста. На четвертом десятке внезапно приходило понимание, что вредные привычки — это больше не признак бунтарства, а единственная стабильная инвестиция в собственный досуг. Однако лежавшая на самом краю среди черновиков и архитектурных планов пачка уже оказалась оккупирована. Леви сидел рядом, обвив лапы хвостом, и смотрел на приближающуюся руку Эрвина с видом таможенника, обнаружившего контрабанду. У него, судя по всему, были свои соображения относительно того, как должен начинаться для Эрвина этот праздничный день. Стоило его пальцам почти коснуться картона, как последовал короткий, хлесткий удар лапой по тыльной стороне ладони. Когти остались внутри, но сила жеста не оставляла сомнений: доступ закрыт. — Опять? — Эрвин со вздохом отдернул руку. — Я ведь даже не претендую на твою территорию, Леви. Мне нужна только одна. Кот в ответ лишь прищурил свои глаза и переложил одну лапу поверх пачки, словно подтверждая право собственности — Эрвин понял, что спорить было бесполезно. Он невольно улыбнулся, вспоминая, как изменилась его жизнь шесть месяцев назад. Этого кота он нашел в старом здании городской библиотеки, которое местная администрация, в порыве бюрократического варварства, приговорила к сносу. Эрвин тогда проводил финальный осмотр перед началом архитектурной эвтаназии, пробираясь сквозь пыльные залы, пахнущие разлагающейся бумагой и забытыми знаниями. Он никак не ожидал обнаружить там кого-то, кроме крыс, но на массивной кафедре из темного дуба, прямо под тусклым светом, пробивавшимся сквозь разбитый витраж, сидел кот. Больше всего Эрвина тогда поразила не сама встреча, а то, как выглядел этот «уличный» кот: в заброшенном, грязном здании, среди столетней пыли и мусора, Леви сидел идеально чистым, словно его только что доставили из элитного салона. Его черная шерсть лоснилась, переливаясь, как дорогой атлас, и он смотрел на него с таким ледяным достоинством, будто это Эрвин был непрошеным гостем в его личных покоях. Эта необъяснимая, почти магическая опрятность в сочетании с абсолютным ледяным спокойствием и стала причиной, по которой Эрвин вместо того, чтобы вызвать службу отлова, просто шагнул вперед и уверенно взял кота на руки, не встретив ни малейшего сопротивления. — Здесь скоро будет очень шумно, — сухо бросил он, удивившись тому, насколько естественно кот вписался в его локтевой сгиб. — Идем. Поддавшись необъяснимому порыву сентиментальности (или просто окончательно одурев от бесконечных дождей и одиночества) Эрвин наивно полагал, что берет в дом питомца. На деле же он подписал акт о капитуляции собственной жилплощади, и теперь этот черный дьявол единолично решал, когда Эрвину просыпаться, что ему есть и насколько глубоко он имеет право погружаться в свою экзистенциальную тоску по утрам. Леви был невыносим: он игнорировал команды, презирал дешевые корма и обладал талантом оказываться именно там, где его присутствие было наиболее неуместным. Но при всем своем несносном нраве, у этого кота случались редкие, почти пугающие приступы меланхоличной нежности. Он мог часами спать на груди Эрвина, согревая его своим весомым теплом, или, что было еще более странно, ловить его ладонь и методично облизывать кончики пальцев своим шершавым, как наждачная бумага, языком. Более того, случалось даже так, что Леви вытаскивал его из вязких объятий ночных кошмаров, бесцеремонно кусая за ухо или наступая лапой на горло как раз в тот момент, когда во сне архитектурные конструкции прошлого начинали рушиться ему на голову. И в те моменты, когда кот мирно засыпал прямо у него на коленях, под его мерное, убаюкивающее мурчание Эрвин чувствовал, что все его тревоги, дедлайны и неудачи — лишь пустой шум, не имеющий значения. — Ладно, — сдался он, отступая на шаг. — Твоя взяла. В конце концов, это отличный повод бросить курить хотя бы на полчаса. Кот, словно поняв, что победа одержана, расслабился, убрал лапу с пачки и принялся демонстративно умываться, полностью потеряв интерес к поверженному противнику.  Оставив Леви наслаждаться триумфом, Эрвин скрылся в ванной, где утренняя реальность окончательно обрушилась на него вместе с ледяными струями душа. Тщательно выбрив подбородок и приведя в порядок волосы, Эрвин почувствовал себя чуть более готовым к тому, чтобы в очередной раз изобразить перед миром успешного архитектора, чья жизнь якобы полна смысла и важных встреч. На кухне его ждал ритуал приготовления кофе — процесс настолько автоматический и безрадостный, как и его юбилейное утро. Когда с завтраком было покончено, Эрвин вернулся в комнату, решив, что настало время для небольшой дипломатической диверсии. Леви, как и подобает истинному аристократу, уже сменил гнев на милость и теперь был полностью поглощен собственной гигиеной, методично вылизывая лапу на подоконнике. Воспользовавшись этой минутой кошачьего нарциссизма, Эрвин максимально бесшумно, словно вор в собственном доме, протянул руку и наконец-то вернул себе пачку сигарет. Победа была тихой, но сладкой; он сунул ее в карман пиджака, чувствуя, как внутри шевелится едва уловимое чувство удовлетворения от восстановленного суверенитета над собственным имуществом. — Я ухожу, Леви, — негромко произнес Эрвин, надевая пальто и бросая последний взгляд на черную фигуру у окна. На секунду кот соизволил поднять голову, одарив Эрвина тяжелым, немигающим взглядом, в котором сквозило ледяное неодобрение всех его жизненных выборов сразу. — Не смотри на меня так, будто я бросаю тебя на произвол судьбы. Вечером я вернусь пораньше и мы закажем ту самую пиццу с анчоусами, которую ты так любишь воровать из моей коробки. Устроим себе кулинарный экстаз вдвоем, без лишних свидетелей и глупых тостов. Что-то глубоко ироничное было в этом обещании: ведущий архитектор города, чьи проекты обсуждали на первых полосах газет, планировал свой тридцатый день рождения в компании кота и доставки еды средней паршивости. Но именно этот сценарий казался ему единственно верным. — Веди себя прилично и постарайся не сожрать фикус, пока меня нет, — добавил Эрвин, уже открывая входную дверь. — Хотя, кого я обманываю. Делай, что хочешь. Заперев замок, он вышел в подъезд, унося с собой предвкушение вечера, который должен был стать тихим финалом его третьего десятилетия. 

***

Рабочий день в архитектурном бюро каждый раз напоминал затянувшийся штурм крепости, где вместо ядер в тебя летели бесконечные правки от заказчиков, а вместо знамен над головой развевались белые полотна широкоформатных чертежей.  Но сегодня привычный ритм был нарушен. Поздравления начали атаковать Эрвина еще в лифте: коллеги, чьих имен он порой не мог вспомнить без взгляда на бейдж, расплывались в дежурных улыбках и засыпали его сомнительными мудростями о «возрасте расцвета». К полудню его рабочий стол уже напоминал выставку достижений кондитерской промышленности, а количество рукопожатий превысило все допустимые санитарные нормы. Но настоящим испытанием стал визит Эрена — младшего помощника, чей энтузиазм и пугающее знание актуальных трендов заставляли Эрвина чувствовать себя если не ископаемым, то как минимум очень качественным винтажным шкафом. — С днём рождения, шеф! — Эрен завалился в кабинет с таким видом, будто только что выиграл тендер на застройку луны, и бодро хлопнул по столу папкой с документами. — Вы реально легенда. Тридцатка — это же просто некст-левел, типа, теперь вы официально входите в клуб тех, кто шарит в жизни, но при этом еще может выдать базу. Короче, полный слей, мы с ребятами в восторге от вашего вайба. Эрвин вежливо кивнул, хотя половина из сказанного прошла мимо его сознания. Он смотрел на этого молодого парня, в глазах которого еще горел огонь веры в то, что архитектура может спасти мир, и лишь молча порадовался тому, что его «вайб» все еще позволяет ему сохранять статус начальника в глазах этого поколения любителей бетона и неологизмов. К шести вечера, когда усталость окончательно превратилась в тяжелый обруч, сдавливающий виски, Эрвин уже мысленно заказывал ту самую пиццу и представлял, как Леви будет недовольно жмуриться от запаха чесночного соуса. Он уже встал с места и потянулся за пальто, когда дверь его кабинета распахнулась с таким грохотом, будто ее вынесли тараном. — О, нет, Смит, даже не думай притворяться мебелью! — голос Ханджи, звонкий и беспощадный, моментально заполнил всё пространство. — Твой план по тихому самосожжению в компании собственных мыслей официально аннулирован моей властью инженера высшей категории. Ханджи выглядела так, будто за день не только не устала, но и успела зарядиться от ближайшей электростанции. За ее спиной молчаливой и неизбежной тенью возник Майк. Он даже не стал ничего говорить, лишь как-то слишком понимающе посмотрев на Эрвина, давая понять, что сопротивление не просто бесполезно — оно физически невозможно. — Ханджи, извини, но нет, у меня был тяжелый день, и, кроме того, у меня дома некормленый кот, — устало произнес Эрвин. — Кот? — Ханджи иронично вскинула брови, и в ее глазах блеснул нездоровый научный интерес. — Ты хочешь сказать, что то черное исчадие ада, которое ты притащил из библиотеки, до сих пор не аннигилировало тебя вместе с жилплощадью? Неужели он все еще жив? Я была уверена, что через неделю он либо сбежит обратно к своим фолиантам, либо выставит тебя на улицу и начнет сам подписывать счета. — Ты не пойдешь домой прямо сейчас, Эрвин, — подал голос Майк, делая шаг вперед и блокируя ему путь к отступлению. — Кот подождет час-другой. В конце концов, у него есть инстинкты, а у нас есть виски. — Слушайте, я ценю ваш порыв, но у меня правда нет сил, — предпринял последнюю попытку Эрвин, пытаясь включить режим «авторитетного босса», но на Ханджи это не действовало уже лет пять. — Мне тридцать лет, и всё, чего я хочу — это тишина и горизонтальное положение. — Тебе тридцать лет, Эрвин, а не сто тридцать, так что прекрати косплеить руины ратуши! — она схватила его за локоть с удивительной для ее хрупкого телосложения силой. — Мы идем в бар. Там есть виски, там нет чертежей, и там, самое главное, есть мы. Эрвин лишь молча перевел взгляд на Майка, надеясь на его поддержку, однако тот подошел с другой стороны, положил свою огромную ладонь ему на плечо и мягко, но решительно подтолкнул к выходу. Спустя пять минут Эрвин обнаружил себя на заднем сиденье машины Майка, зажатый между энтузиазмом Ханджи и неизбежностью собственного праздника. Его протесты тонули в обсуждении новых сортов крафта, а за окном стремительно пролетали огни вечернего города, унося его всё дальше от дома, тишины и черного кота, который, вероятно, уже начал методично уничтожать фикус в знак протеста против его отсутствия. Бар под многообещающим названием «Лес» встретил их именно так, как и подобает заведению, чья основная миссия — помогать приличным людям превращаться в не очень приличных: приглушенным инди-роком, запахом дорогого табака и тем самым специфическим полумраком, в котором даже тридцатилетние архитекторы с экзистенциальным кризисом начинают казаться себе героями нуарных фильмов, а не просто уставшими бюджетниками. Найл уже ждал их за угловым столиком, оккупировав территорию с тем самым чиновничьим спокойствием, которое он оттачивал годами в кабинетах городской администрации; перед ним стоял бокал чего-то прозрачного и, судя по его лицу, крайне необходимого для выживания в этой компании. — Смит, ты выглядишь так, будто тебя только что вытащили из-под обломков собственной значимости, — вместо приветствия констатировал Найл, поднимаясь, чтобы пожать Эрвину руку. — Поздравляю. Тридцать лет — это тот возраст, когда ты наконец перестаешь ждать перемен и начинаешь ждать только выходных. — Спасибо за оптимизм, Найл, я всегда знал, что на тебя можно положиться в вопросах морального уничтожения, — отозвался Эрвин, опускаясь на кожаный диван и чувствуя, как напряжение в плечах, копившееся с самого утра, начинает медленно, почти неохотно, отступать под натиском общей атмосферы. Майк, до этого хранивший монументальное молчание, выставил на стол тяжелую бутылку в крафтовой бумаге. Под шорох обертки в тусклом свете бара блеснуло темное золото односолодового виски — напитка с выдержкой куда более солидной, чем стаж половины сотрудников в офисе Эрвина, и ценой, способной покрыть недельный бюджет небольшого реставрационного бюро. — С юбилеем, Смит, — коротко бросил Майк, разливая виски по четырем тяжелым стаканам. — Пей. Сегодня не отмажешься. Первый глоток обжег горло, принося с собой обманчивое ощущение контроля над реальностью, и внезапно все тревоги о незавершенных проектах, некомпетентности подрядчиков и даже та самая назойливая мысль о возрасте начали растворяться в янтарном свете бара. Разговор, ведомый неутомимой Ханджи, предсказуемо вильнул в сторону работы — той единственной темы, которая связывала их прочнее любых родственных уз. Они обсуждали идиотские требования градостроительного комитета, смеялись над очередной безумной идеей Эрена, которую тот пытался выдать за «архитектурный манифест», и Найл, воодушевленный новой порцией виски, увлеченно рассказывал о новых бюрократических кругах ада, которые Эрвину придется пройти ради согласования реставрации старого театра. В какой-то момент Эрвин поймал себя на мысли, что он окончательно перестал прислушиваться к шуму собственного разума. Все проблемы и даже тот факт, что в его квартире сейчас в гордом одиночестве хозяйничает черное пушистое воплощение хаоса, полностью стерлись из его памяти, вытесненные теплом алкоголя и привычным, уютным сарказмом друзей. Попойка была в самом разгаре: Ханджи уже вовсю чертила на салфетке схему «идеального города без бюрократов», Найл азартно спорил с ней о законности сноса несущих стен в ее воображаемых зданиях, а Эрвин, откинувшись на спинку дивана, смотрел на всё это сквозь призму виски, чувствуя, как его осознанность медленно и безвозвратно сменяется приятным, густым туманом опьянения. Часы перевалили за полночь, и бар окончательно превратился в декорацию к стильному нуарному фильму, где кадры сменяются плавно, а лица друзей кажутся четкими и родными в золотистом ореоле барного света. Эрвин не был пьян в том примитивном смысле, который подразумевает потерю достоинства, а скорее находился в состоянии идеального равновесия, когда каждый глоток алкоголя лишь добавлял невесомости его мыслям и мягкости — его улыбке. — Послушай меня, Смит! — Ханджи, чьи очки опасно съехали на кончик носа, а руки были испачканы чернилами от набрасывания схем на салфетках, азартно постучала пальцем по столу. — Если мы заменим в твоем проекте центрального парка все дубы на гигантские вольеры с совами, город обретет не только стиль, но и мудрость! Совы, Эрвин! Они не требуют согласования в мэрии, они просто смотрят на чиновников с таким осуждением, что те сами начнут подписывать бюджеты! — Совы — это… смелое архитектурное решение, — с легкой, едва заметной усмешкой отозвался Эрвин. — Но боюсь, Найл не переживет такого количества конкурентов по части тяжелых взглядов в этом городе. Найл, чье лицо под действием виски уже приобрело оттенок благородного старого кирпича, лишь слабо махнул рукой, пытаясь отогнать концепцию совиного урбанизма. — Знаешь, что самое бесячее в тебе, Эрвин? — он прищурился, пытаясь сфокусировать взгляд на имениннике. — Даже после литра торфяного яда ты умудряешься выглядеть так, будто готов прямо сейчас возглавить наступление на мэрию. Это неприлично. Хоть бы для вида притворился, что тебя развезло. Эрвин лишь пожал плечами, не став объяснять, что умение сохранять лицо в любой ситуации — это не достоинство, а профессиональная деформация, от которой он, кажется, уже никогда не избавится. Когда официант принес счет, ставший для всех финальным и довольно болезненным тестом на трезвость, компания решила, что миссия по спасению Эрвина от кризиса среднего возраста выполнена успешно. Они вывалились на прохладный ночной воздух, который ударил по рецепторам не хуже чистого спирта. Майк, сохранявший на протяжении всего вечера вид самого трезвого человека в галактике, уверенно направился к своей машине, на ходу выуживая ключи из кармана с такой невозмутимостью, будто он только что пил исключительно ромашковый чай. — Стоять, — Эрвин, покачиваясь, перехватил его за локоть, когда Майк уже почти вставил ключ в замок. — Ты… ты куда, Майк? — Домой, — коротко бросил тот, искренне не понимая сути вопроса. — Я за рулем. — Майк, ты совсем с катушек слетел? — Ханджи, чудом сохранившая остатки инстинкта самосохранения, повисла на его другой руке. — От тебя разит виски так, что если ты сейчас дунешь на зажигалку, мы взлетим на воздух вместе с этим кварталом. Отдай ключи, животное, или я заставлю тебя проектировать общественные туалеты до конца жизни. Майк застыл на месте, на мгновение задумавшись, словно его мозг проводил сложнейшие вычисления, пытаясь сопоставить количество выпитого с ПДД. Наконец, он тяжело вздохнул и с видом глубоко оскорбленного достоинства выронил ключи в подставленную ладонь Ханджи. — Ладно. Такси, — выдавил он, очевидно, из последних сил стараясь сохранить вертикальное положение. Разъехались они быстро. Найл исчез в первом же автомобиле, пробормотав что-то о «невыносимой легкости бытия». Ханджи, буквально запихнув Майка в следующую машину и убедившись, что он не пытается перехватить управление у водителя, помахала Эрвину на прощание салфеткой с чертежом совиного парка и уехала следом за Майком, оставив именинника в гордом одиночестве на залитом неоном тротуаре. Эрвин вызвал машину, чувствуя, как приятное тепло алкоголя смешивается со свежестью ночного ветра. Мир вокруг казался удивительно гармоничным, а тридцать лет — всего лишь цифрой, которая не имела никакого значения, пока у него была эта ночь, это состояние легкой эйфории и осознание того, что дома его ждет тишина, покой и один очень своенравный черный кот, перед которым он всё-таки чувствовал легкий укол вины за свое долгое отсутствие. Поездка в такси превратилась в череду размытых огней и мягкого шуршания шин по асфальту, которые окончательно убаюкали остатки рационального контроля. Эрвин смотрел в окно, и город, который он привык делить на зоны застройки и коэффициенты плотности, казался ему сейчас живым, дышащим организмом, в котором он сам был лишь удачно вписанной деталью. Когда машина затормозила у его дома, он расплатился с водителем, продемонстрировав ту самую избыточную вежливость, которая выдает приличных людей, выпивших ровно столько, чтобы начать любить всё человечество. Путь до квартиры и последующее сражение с замочной скважиной потребовали от него концентрации, достойной нейрохирурга; ключи звякали, упорно не желая попадать в узкий паз, пока, наконец, замок не поддался с мягким, победным щелчком. Эрвин вошел внутрь, ожидая, что его встретит привычная густая темнота и, возможно, пара дежурных претензий от Леви, выраженных в форме сброшенного с тумбочки ключа или недовольного ворчания. Однако реальность, застывшая в прихожей, была соткана из совершенно иных материй. В квартире было непривычно светло: из спальни пробивался свет торшера, отбрасывая на стены длинные, мягкие тени, а в воздухе вместо стерильной чистоты одинокого жилища витал густой, обволакивающий аромат бергамота и чего-то дразняще-пряного. Эрвин задержался у входа, прислонившись плечом к дверному косяку, — мир вокруг все еще слегка покачивался, и он всерьез задался вопросом, не был ли тот последний бокал виски лишним. Он скинул пальто, которое теперь казалось непомерно тяжелым, и позвал своего единственного сожителя: — Леви… Прости за задержку, Ханджи — это стихийное бедствие, которое не поддается архитектурному планированию… — пробормотал он, снимая обувь. Он ожидал услышать привычный, требовательный мявк или хотя бы звук спрыгивающего с подоконника тела, но было подозрительно тихо. — Леви? Кэп, ты где?  Эрвин уже начал чувствовать себя виноватым, что заморил кота голодом, как вдруг… — Здесь я. Эрвин едва не споткнулся о собственную ногу. Стоп. Что значит «здесь»? С каких пор коты могут давать прямые ответы на поставленные вопросы? Рациональная часть его мозга, ответственная за статику и устойчивость зданий, предприняла слабую попытку напомнить, что в квартиру мог пробраться посторонний, но эта мысль была мгновенно отброшена. В этом голосе — низком, с хриплыми, вибрирующими нотками, полного едва скрываемого раздражения, к которому Эрвин привык за последние полгода — было слишком много знакомого. Слишком много Леви.  Он медленно, стараясь не спугнуть собственное безумие, подошел к спальне. Комната была залита бледным светом торшера, а на широкой кровати, накрытый серым пледом, лежал юноша. Эрвин остановился в дверях, не решаясь включить верхний свет, боясь, что вспышка ламп развеет это видение, как некачественный рендер. Юноша лежал на боку, подпирая голову рукой, и в этом жесте было столько ленивой грации, что у Эрвина перехватило дыхание. Лицо незнакомца было пугающе, почти вызывающе красивым: резкие, точеные черты, прямой нос и тонкие губы, сжатые в недовольную линию. Кожа его казалась фарфоровой в полумраке, а иссиня-черные волосы рассыпались по подушке хаотичными прядями. Но не это заставило Эрвина вцепиться в дверной косяк так сильно, что едва не затрещало дерево. На макушке незнакомца, среди густой шевелюры, отчетливо выделялись два аккуратных черных уха. Они едва заметно дернулись, когда Эрвин сделал неосторожный вдох, и это движение было настолько живым, настолько физиологически верным, что идея о галлюцинации начала казаться единственным спасением для его рассудка. — Ты… кто? — выдавил Эрвин, чувствуя, как реальность под его ногами рассыпается, как карточный домик на ветру. — Твоя совесть, которая сейчас очень хочет вцепиться тебе в глотку, — юноша чуть прищурил глаза. — Ты обещал быть к ужину. Ты обещал пиццу. А вместо этого ты явился в два часа ночи, да еще и с таким видом, будто это я должен перед тобой извиняться. Эрвин продолжал стоять в дверях, не в силах отвести взгляд. В его затуманенном алкоголем мозгу промелькнула мысль, что этот незнакомец был самым красивым человеком, которого он когда-либо видел. И это было настолько глупо и неуместно, что он даже не удивился, когда понял, что это правда. Юноша выглядел как ожившая фантазия, как плод его собственного долгого воздержания и изнуряющей работы, замешанный на виски Майка. В какой-то момент Эрвину безумно, до дрожи в пальцах захотелось подойти и коснуться этих черных, покрытых коротким мехом ушей, проверить, теплые ли они на ощупь, почувствовать, как под пальцами пульсирует жизнь. Но он тут же одернул себя. Если он коснется его, рука наверняка пройдет сквозь воздух, и это очаровательное безумие исчезнет, оставив его один на один с пустым домом и похмельем. Конечно же, это был сон. Очень качественный, детальный, невероятно соблазнительный сон, вызванный либо странными добавками в алкоголе, либо тем фактом, что его одиночество уже начинало принимать самые причудливые формы. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как легкие наполняются воздухом, как сердце колотится где-то в горле, — и вдруг понял: во сне не бывает такого. Он опустил взгляд на экран телефона: время — половина третьего ночи. Он помнил, как прощался с Ханджи, как вызывал такси, как поднимался в лифте, как открывал дверь ключом. Все это было слишком связным, слишком реальным, чтобы быть сном. — Это проекция, — негромко, но твердо произнес Эрвин, обращаясь скорее к самому себе, чем к существу на кровати. — У меня просто очень сильный стресс. И я слишком много думал о коте. Решив, что лучший способ справиться с галлюцинацией — это игнорировать ее, Эрвин шагнул в комнату, прошел к тумбочке и принялся возиться с телефоном, нащупывая провод зарядки, старательно не поднимая глаз. — Слишком много думал? — голос за спиной прозвучал низко, с явной, почти осязаемой насмешкой. — Ты вообще обо мне хоть раз подумал сегодня, пока пил с друзьями и забыл, что я тут тебя вообще-то жду? Эрвин вздрогнул, чувствуя, как пальцы, сжимавшие телефон, предательски дрогнули, и он едва не выронил его на пол. Он поймал устройство в последний момент, но так и не смог заставить себя дотянуться до розетки. Вместо этого он медленно, словно боясь, что любое неосторожное движение развеет это странное видение, обернулся. Из дверного проема юноша был виден нечетко, его лицо было размыто тусклым светом, — теперь же, стоя в центре комнаты, Эрвин мог разглядеть его целиком, от чего он едва не пошатнулся на ватных ногах. Стальные глаза смотрели пристально, с вызовом, острые скулы отбрасывали резкие тени, но, что поразило его больше всего, на фоне бледной кожи шеи тускло поблескивала в полумраке полоска черной кожи. Тот самый ошейник, который он купил своему коту пару месяцев назад, тщательно проверяя, не натрет ли, не будет ли тяжелым, — теперь охватывал изящную человеческую шею и сидел идеально, как будто всегда здесь и был. — Я думал, ты вообще сегодня не придешь, — негромко произнес Леви (или то, что Эрвин привык им считать), и во взгляде его читалась не столько злость, сколько тихая, горькая обида. — Решил, что праздновать с теми шумными идиотами интереснее, чем обещанная пицца. Эрвин продолжал стоять и оперся рукой о стену, щупая пальцами холодную штукатурку, чувствуя каждую неровность, каждую шероховатость, пытаясь заземлиться, вернуть себе хоть какую-то опору, — но галлюцинация, если это была она, отказывалась исчезать. Она была слишком детальной: он слышал чужое дыхание, он видел, как вздымается грудь юноши при вдохе, видел, как ресницы отбрасывают на скулы легкую, трепетную тень с каждым движением век. Рациональная часть его сознания, которая обычно отвечала за сохранение лица в любой ситуации, наконец сдалась: он просто решил попробовать принять правила этой игры. Если его воображение решило подарить ему на тридцатилетие прекрасного неко с дурным характером его собственного кота — что ж, он заслужил право досмотреть этот бред до конца. — Ну прости, котенок, — только и смог выдавить он. — Я не должен был так долго. Юноша поморщился, слегка потянув носом воздух, и Эрвин узнал этот жест, в нем было столько знакомого, столько… кошачьего, что по его спине пробежал холодок. — От тебя несет спиртом и чужими духами, Эрвин. Это отвратительно. Иди в душ. Мне нужно, чтобы ты протрезвел, прежде чем я решу, стоит ли мне вообще с тобой разговаривать, — Леви демонстративно отвернулся, глубже зарываясь в плед, из-под которого на мгновение — Эрвин мог поклясться — мелькнуло что-то темное, что-то, смутно напоминающее… хвост?… Что ж, это уже было слишком. Эрвин, больше не в силах выдавить из себя и звука, на негнущихся ногах развернулся и направился в ванную. В его сознании сейчас царил полный хаос, но одна мысль доминировала над остальными: это просто виски Майка. У него галлюцинации на почве стресса, тридцатилетия и подсознательного чувства вины перед котом. В ванной он оперся руками о края раковины, глядя на свое отражение в зеркале, и пытался унять дрожь. «Я сейчас умоюсь, — убеждал он себя, включая холодную воду, — и когда я выйду, там будет просто Леви. Обычный черный кот, спящий на подушке. Мне просто нужно срочно проспаться, и завтра я буду вспоминать об этом как о самом странном трипе в моей жизни». Холодная вода, хлынувшая из крана, должна была стать тем самым отрезвляющим фундаментом, на котором Эрвин планировал заново выстроить здание своего рассудка, но он чувствовал, как внутри него, вопреки всякой логике, разгорается темное, томительное ожидание того, что произойдет, когда он выйдет из душа и снова рискнет заглянуть в спальню. Он методично, с какой-то механической тщательностью тер лицо полотенцем, глядя на себя в зеркало и пытаясь найти в своих зрачках хоть какой-то намек на то, что виски содержал в себе не только торфяные нотки, но и изрядную порцию галлюциногенов. Он знал, что воображение может быть коварным, но чтобы оно выдавало настолько детализированную картинку, включающую в себя хвост и изящный изгиб кошачьих ушей среди черных волос — это уже попахивало либо гениальностью, либо клиническим случаем. Эрвин наспех разделся, бросив одежду в корзину для белья, даже не глядя, попал или нет, и, когда он шагнул под горячие струи душа, вода, бьющая в затылок, показалась ему спасением. Он стоял так несколько минут, чувствуя, как жар растекается по плечам, по спине, как расслабляются мышцы, как вода вымывает из волос запах бара, — и вместе с этим уходили и остатки вечернего гула. Эрвин закрыл глаза, позволяя воде делать свое дело, и почти убедил себя, что грань между реальностью и алкогольным делирием — штука тонкая, а усталость после долгого дня, помноженная на торфяной виски, вполне способна порождать чудовищ, а в его случае — крайне привлекательных неко в ошейниках. Он двигался на автопилоте, почти засыпая в процессе чистки зубов и едва попадая ногами в чистые боксеры. Мысль о том, что в спальне его ждет кто-то, кроме подушки, казалась теперь настолько абсурдной, что он даже не потрудился придумать план действий на случай повторной встречи с плодом своего воображения — а просто классифицировал ее как «сбой системы» и отправил в архив вместе с планами по застройке совиного парка. Эрвин глубоко вздохнул, настроившись на встречу с привычной реальностью, и толкнул дверь ванной. С каждым шагом до спальни он чувствовал, как веки стремительно тяжелеют. Торшер в углу продолжал гореть, заливая комнату теплым медовым светом, но Эрвин даже не взглянул в ту сторону; было слишком лень выключать, да и лишнее движение в его состоянии казалось равносильным попытке перестроить исторический центр города за одну ночь. Он успел лишь мельком отметить краем глаза, что постель пуста — ни юношей, ни котов, только скомканное одеяло, — прежде чем с глухим вздохом рухнуть на простыни. Матрас мягко спружинил, принимая его тело, и Эрвин устроился поудобнее, блаженно выдыхая в подушку. — Ну вот и всё, — пробормотал он сонно. — С днем рождения, Смит. С возвращением в реальный мир. Он закрыл глаза, и тут же привычное, знакомое чувство поплыло где-то на периферии — легкое головокружение, словно мир медленно вращался вокруг, но, к счастью, это ощущение было не тошнотворным, а почти уютным, похожим на колыбельную. Сон накрывал его тяжелой, вязкой волной, и он уже почти провалился в небытие, как вдруг почувствовал нечто абсолютно невозможное. Это было легкое прохладное прикосновение: по его обнаженной спине, от самых лопаток вниз к пояснице, неторопливо и невероятно нежно провели кончиками пальцев. Эрвин почувствовал, как они скользят по его позвоночнику, как задерживаются на каждом позвонке, будто пересчитывая их, и как его собственная кожа покрывается мурашками, выдавая реакцию, которую он не успел и не хотел подавлять. «Ничего себе, — отстраненно подумал Эрвин, даже не пытаясь пошевелиться. — Все-таки ощущается». И когда пальцы мягко сжали его плечо, Эрвин понял, что уснуть ему не дадут. — Зачем ты мне мерещишься? — хрипло спросил он, не открывая глаз, словно пытаясь договориться с собственным подсознанием. — Исчезни уже. Дай мне поспать. В ответ раздался тихий, гортанный смешок, и через мгновение Эрвин почувствовал, как матрас прогибается под чужим весом. С усилием перевернувшись на спину, он обнаружил, что галлюцинация не только не исчезла, но и перешла в наступление: юноша ловко и совершенно бесшумно оседлал его бедра, придавливая к кровати своим весом, и Эрвин ощутил всю тяжесть этого тела — твердые бедра, сжимающие его с боков, ладони, упершиеся в грудь, и этот взгляд сверху вниз, от которого Эрвин забыл, как дышать. — Исчезнуть? — Леви склонил голову набок, и черные уши на его макушке синхронно дернулись. — После того, как я весь вечер ждал твоего возвращения, Смит? Глупое желание. Эрвин смотрел на него снизу вверх, и его мозг, окончательно сдавшийся перед необъяснимым, по инерции все еще пытался выстроить логическую защиту. Юноша глядел на него с той самой смесью ленивого любопытства и легкого превосходства, которые Эрвин привык видеть у своего кота. И только сейчас он заметил, что на нем была его собственная белая рубашка. Та самая, из тонкого египетского хлопка, которая на нем самом сидела идеально, а на этом хрупком создании казалась безразмерным балахоном. Широкий воротник сполз с одного плеча, обнажая бледную ключицу и ту самую полоску черной кожи — ошейник, который теперь выглядел не как элемент кошачьей амуниции, а как деталь чьей-то извращенной, но чертовски эстетичной игры. Эрвин снова, уже более осознанно, отметил, насколько этот юноша был красив той самой породистой, опасной красотой, которая заставляет забывать о нормах морали и законах физики. А потом Эрвин заметил хвост. Длинный, угольно-черный, он медленно огибал бедро юноши, обвивался вокруг его талии, касался простыней — плавно, лениво, почти невесомо. Эти движения были настолько естественными и в то же время невероятными, гипнотическими, что Эрвин поймал себя на том, что завороженно следит за изгибом черного меха, забыв, о чем вообще собирался думать. Неужели это было реально? — Я хочу проверить, — тихо произнес Эрвин, медленно, словно боясь спугнуть дикое животное, поднимая руку. Пальцы его чуть подрагивали, когда он тянулся к мягкому черному меху на макушке юноши. Если это морок, то рука сейчас просто пройдет сквозь воздух, и он наконец-то сможет спокойно лечь спать, списав всё на переутомление. Но когда кончики его пальцев коснулись основания уха, он почувствовал не пустоту, а живое тепло и невероятную, шелковистую мягкость короткой шерсти. Леви издал короткий, гортанный звук, похожий на сдавленное мурчание, и, вопреки ожиданиям, не отпрянул, а наоборот — чуть склонил голову, подставляясь под ладонь Эрвина. Тот провел пальцами вдоль уха, от основания к кончику, чувствуя, как шерсть переливается под подушечками, и видя, как Леви прикрывает глаза, позволяя себя гладить. Эрвин сначала помедлил, боясь спугнуть это доверие, но пальцы сами продолжили движение, скользя по краю уха, чуть надавливая у основания, от чего юноша вдруг прерывисто выдохнул. — Леви? Это правда ты? — произнес Эрвин, опуская руку. — Если это так, то это очень плохие новости для моего рассудка. Юноша резко распахнул глаза, и в них мелькнуло что-то темное, почти обиженное, но он быстро взял себя в руки, усмехнувшись уголком губ. — А кого ты ожидал увидеть здесь? — он чуть подался вперед, и его хвост на мгновение коснулся обнаженного живота Эрвина, вызвав табун мурашек. — Я тут для тебя старался, а ты пропадал. — Прости, — Эрвин не узнал свой голос. — Я не думал, что дома меня ждет… это. — Я ведь не просто так тебя ждал, — Леви провел ладонью по груди Эрвина, спустился кончиками пальцев к животу, задержавшись на напряженных мышцах, и провел ногтем по дорожке волос ниже пупка. — Подарок готовил. Прежде чем Эрвин успел вставить хоть слово в защиту своего пошатнувшегося рассудка, Леви медленно поерзал на его бедрах, устраиваясь удобнее и приземляясь аккурат на чужой пах, не оставляя ни малейшего сомнения в своих намерениях. Это движение было настолько откровенным и лишенным всякой скромности, что сонливость вымело из головы Эрвина мощной волной адреналина, а остатки алкоголя в крови моментально превратились в жгучее, пульсирующее возбуждение. — Что ты… что ты делаешь? — выдавил он, ощущая, как мир вокруг окончательно теряет всякий смысл. — Разве не видно, хозяин? — Леви произнес это слово с такой вкрадчивой, вызывающей провокацией, что у Эрвина внутри всё натянулось до предела. — Я хочу, чтобы ты меня коснулся. Там, где захочешь. Эрвин все еще не мог прийти в себя от прозвучавшего из уст юноши обращения, из-за которого кровь прилила к паху быстрее, чем он успел это осознать. Его ладони непроизвольно опустились на чужие бедра, и он задержал дыхание на секунду, ожидая, что на этот раз руки точно провалятся в пустоту, но вместо пустоты пальцы наткнулись на плотную, эластичную ткань. Эрвин замер, опустив взгляд. Из-под подола белой рубашки, обтягивая стройные ноги юноши, виднелись черные чулки — строгие, идеально матовые, они плотно облегали изящные колени, подчеркивали линию бедер, скользили выше, туда, где рубашка скрывала продолжение. Этот контраст — домашняя, почти интимная мягкость его собственной рубашки на чужом теле и эта лаконичная, строгая, почти порочная деталь гардероба, которая не имела никакого практического смысла, но существовала здесь, на его кровати, в три часа ночи, — стал последним гвоздем в гроб его здравомыслия. — Это… — он запнулся, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются на шелковистой поверхности чулка. — Это тоже часть подарка? Леви медленно выгнулся в пояснице, сильнее прижимаясь бедрами к чужому паху, и край рубашки скользнул вверх, открывая тонкую полоску бледной кожи между плотным краем черного чулка и подолом белой ткани. — Это — самое важное его условие, — прошептал он, наклоняясь к самому его уху и щекоча кожу своим дыханием. — С днем рождения, Смит… Но едва Эрвин открыл рот, чтобы ответить, Леви притянул его ближе, и следующий звук, который он издал, был не словом, а хриплым выдохом в чужой рот.