Оливье с яблоком.

За окном московской квартиры разыгралась настоящая декабрьская симфония: ледяной ветер дирижировал метелью, бросая пригоршни колючего снега в панорамные стёкла, которые глухо вибрировали под этим натиском. Но внутри, за барьером из бетона и тройных стеклопакетов, царил иной мир. Кухня, залитая мягким, почти интимным светом подвесных ламп, превратилась в оазис тепла, пропитанный ароматами домашнего уюта, которые обычно не вяжутся с образом двух киберспортсменов, привыкших к доставке еды и энергетическим батончикам. Мирослав стоял у плиты, его фигура в свободной домашней футболке казалась идеальной в этом полумраке, его движения были точными, выверенными — сказались годы тренировки мелкой моторики. Перед ним на блюде уже высилась стопка кружевных блинов, напоминающая золотистый античный столп. Каждый блин был произведением искусства: тонкий, как папирус, с кружевным краем, тронутым благородным «загаром». — Если ты ещё раз предложишь добавить в оливье яблоко, Илья, я обещаю тебе, мы будем праздновать новый год в разных домах, может даже в разных отношениях, — не оборачиваясь, произнёс Мирослав. Его голос, обычно спокойный, сейчас был пропитан привычной язвительностью, которая служила ему щитом и одновременно способом выражения привязанности. — Мы празднуем Новый год, а не устраиваем фестиваль пищевых фетишей для извращенцев. Илья, сидевший за кухонным островом и лениво кромсавший овощи, издал низкий, вибрирующий смешок. Он наблюдал за Мириком с тем самым выражением лица, которое обычно предвещало либо гениальный мув на карте, либо очередную авантюру в жизни. — Ты слишком консервативен, Мирослав, — парировал Илья, откидываясь на спинку стула и рассматривая партнёра. Его взгляд скользил по изгибу спины Мирика, задерживаясь на красивых запястьях. — Яблоко придает кислинку. Иногда нужно что-то нестандартное, чтобы победить скуку. — Победить скуку можно отсутствием гастрита после твоего кулинарного креатива, — Мирослав ловко подцепил последний блин и отправил его на вершину стопки. — Всё. С кулинарными шедеврами на сегодня покончено. Он выключил конфорку и потянулся к верхней полке шкафчика, где за рядами банок с чаем прятался заветный сосуд. Футболка задралась, обнажая полоску бледной кожи над резинкой домашних штанов, и на мгновение в кухне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь гулом вытяжки. Мирослав наконец нащупал тяжелую стеклянную банку с горным мёдом — густым, тёмным, похожим на жидкий янтарь. Он уже собирался повернуться, когда пространство за его спиной внезапно схлопнулось. Тепло чужого тела накрыло его, как лавина. — Илья, если ты сейчас попытаешься украсть блин, я... — начал было Мирослав, но его фраза оборвалась на полуслове. Сильные руки Ильи бесцеремонно обхватили его за бёдра. Это не мягкое объятие, а захват — властный и неотвратимый. Прежде чем Мирослав успел вставить очередную колкость, Илья приподнял его, словно тот ничего не весил, и в одно движение усадил на столешницу прямо за его спиной. Банка с мёдом со стуком встала на гранитную поверхность, едва не опрокинувшись. — Ты слишком много говоришь о еде, Мир, — прошептал Илья, вклиниваясь между его разведенных колен. — Но я, кажется, нашёл меню поинтереснее. — Какая банальщина, Илюша, — выдохнул Мирослав, хотя его сердце уже пустилось в галоп, выбивая бешеный ритм в грудной клетке. Он попытался сохранить на лице маску сарказма, но расширенные зрачки выдавали его с головой. — Решил разыграть сцену из дешёвого романа? Надеюсь, у тебя припасено что-то пооригинальнее, чем клише про «жажду». Вместо ответа Илья впился в его губы поцелуем — жадным, почти агрессивным, сметающим любые попытки сопротивления. Это был поцелуй, в котором вкус недавнего чая смешивался с металлическим привкусом страсти. Илья целовал так, словно хотел выпить Мирослава досуха, захватывая территорию, ставя клеймо. Мирослав, чьи руки сначала замерли в воздухе, через секунду уже судорожно вцепился в плечи Ильи, отвечая с той же неистовой силой. Его язвительность сгорела в этом огне, оставив лишь чистую, неразбавленную потребность. Илья отстранился лишь на миллиметр, тяжело дыша прямо в губы Мирика. — Оригинальности хочешь? — его голос стал на октаву ниже, превратившись в рокот. — Будет тебе оригинальность. Его пальцы, привыкшие к точности кликов, теперь с той же точностью избавляли Мирослава от футболки. Ткань полетела куда-то на пол, в сторону кухонной двери. В холодном свете ламп кожа Мирослава казалась фарфоровой, почти светящейся. Илья не стал медлить. Его губы спустились к шее, находя ту самую точку у основания уха, от прикосновения к которой Мирослав всегда терял волю. Зубы Ильи слегка прикусили нежную кожу, а затем последовал всасывающий жест. Один, второй. — Илья... блять.. мне завтра в таком виде официалки играть?.. — пробормотал Мирослав, запрокидывая голову назад и подставляя горло под ласки. — Буду выглядеть как жертва... вампиризма... — Ты и есть жертва, — хрипло отозвался Илья, переходя к другой стороне шеи. — Моя личная. Он потянулся к банке с мёдом, которая всё это время стояла рядом. Крышка поддалась с тихим щелчком. Илья окунул пальцы в тягучую субстанцию. Мёд медленно потянулся золотой нитью, прежде чем Илья перенёс его на грудь Мирослава. Холодный, липкий и сладкий — мёд обжёг кожу контрастом. Илья капнул его на соски, которые тут же превратились в твёрдые бусины под действием возбуждения и прохлады кухни. — Ты выглядишь так... красиво, — прошептал Илья, склоняясь к его груди. Мирослав зажмурился. Когда горячий язык Ильи коснулся медовой капли на соске, его прошила судорога. Это было невыносимо чувственно: шершавость языка, липкая сладость мёда и острое, колющее удовольствие, расходящееся от центра груди к самому низу живота. Илья слизывал мёд медленно, дразняще, обводя ореолы сосков снова и снова, пока Мирослав не начал прерывисто стонать, вплетая пальцы в светлые волосы Ильи и притягивая его голову ближе. — Ты... просто невыносимый эстет... — выдавил из себя Мирослав, чувствуя, как реальность расплывается перед глазами. — Решил использовать меня? — Ты — самое сладкое, что я когда-либо пробовал, — Илья поднял голову, его губы блестели от мёда и слюны, а во взгляде читалось такое неприкрытое обожание, смешанное с похотью, что у Мирослава перехватило дыхание. Илья не остановился. Он заставил Мирослава развернуться, помогая ему принять позу на коленях и локтях на этой самой гранитной столешнице. Столешница леденила кожу. А потом — новый поток мёда, теперь на поясницу, на изгибы, которые Илья обнажил, сдернув с него последнюю преграду. Дыхание Ильи обожгло кожу. Золотистые капли медленно сбегали вниз, подчеркивая совершенство линий. Илья опустился ниже, его руки властно развели ягодицы Мирика, открывая доступ к самому сокровенному. — Илья, это уже... слишком... — прошептал Мирослав, уткнувшись лбом в холодную поверхность стола. Его голос дрожал. — Я сейчас... сломаюсь...блять.. Но Илья был неумолим. Он начал вылизывать мёд, уделяя внимание каждому дюйму кожи. Его язык двигался методично, долго, превращая это в изощренную пытку удовольствием. Когда он перешёл к вылизываниям, Мирослав издал звук, который невозможно было классифицировать — полукрик, полувсхлип. Это было глубокое, первобытное вторжение, которое выбило из него последние остатки контроля. Илья действовал долго, невероятно долго, пробуя его на вкус, заставляя мышцы Мирослава непроизвольно сокращаться в поисках разрядки. — Ты такой податливый сейчас, Мир, — голос Ильи раздался откуда-то снизу, низкий и вибрирующий. — Где же твои шуточки? — Пошёл ты... — выдохнул Мирослав, хотя в этом ругательстве было больше любви, чем в ином признании. Когда Илья наконец поднялся и подготовил их обоих, воздух в кухне казался наэлектризованным. Он вошёл в него — медленно, давая каждому нервному окончанию осознать масштаб происходящего. Мирослав выгнулся, его пальцы скребли по гладкому камню, ища опору. — Смотри на меня, — прошептал Илья, наклоняясь к его уху. Он начал двигаться. Каждый толчок был гимном их близости, грубым и одновременно невероятно нежным в своей честности. Илья шептал ему на ухо слова, от которых по коже бежали мурашки: о том, как он сходил по нему с ума на буткемпах, как ненавидел каждую минуту, проведённую не рядом, и как сильно он любит этого невыносимого, язвительного и самого лучшего игрока, пусть и чужой команды, в своей жизни. Мирослав чувствовал, как внутри него всё натягивается, словно струна. Илья протянул руку вперёд, обхватывая его член, и начал двигаться в унисон с толчками. — Илья... я... сейчас... — голос Мирослава сорвался на высокой ноте. — Давай, — выдохнул Илья, ускоряя темп. — Всё мне. Только мне. Они достигли пика одновременно. Это не просто разрядка — это сокрушительное обрушение всех барьеров. Мирослав закричал, его тело содрогалось в мощном оргазме, пока он изливался на свои руки и столешницу. Илья, с силой прижав его к себе, последовал за ним, наполняя его своим теплом и выплескивая всю ту нежность и страсть, что копились в нём неделями. Прошло несколько минут, прежде чем звуки метели за окном снова пробились в их сознание. Они лежали в тишине, сплетённые телами, тяжело дыша. Илья покрывал плечи Мирослава мелкими поцелуями, словно извиняясь за недавнюю грубость. — Ну что, — Мирослав первым нарушил тишину, его голос был слабым, но в нём снова прорезались знакомые искорки. — Кажется, оливье с яблоками мы уже переросли. Переходим на мёд и сырую плоть? Илья тихо рассмеялся, сильнее прижимая его к себе. — Люблю тебя, придурок. Мирослав повернул голову, ловя его взгляд. Его глаза, обычно такие проницательные и холодные, сейчас светились такой глубиной чувств, которую он редко позволял себе показывать. — И я тебя люблю. Больше, чем оливье без яблок. А это, поверь мне, очень серьёзное заявление. Они так и остались сидеть на кухне, среди остывших блинов и разлитого мёда, пока предновогодняя Москва медленно погружалась в глубокий сон. Впереди были праздники, турниры и жизнь, полная борьбы, но здесь и сейчас им было абсолютно достаточно друг друга. И тишина больше не была пустой — она была наполнена клятвами, которые не нуждались в громких словах. *** Мирослав шагнул в душевую кабину и включил воду. Первые струи, горячие и упругие, ударили в плечи, заставляя его вздрогнуть. Он подставил лицо под поток, чувствуя, как липкость медленно сдаётся под натиском тепла. Золотистые ручейки мёда потекли вниз, к сливу, смешиваясь с белой пеной геля для душа. Мирослав закрыл глаза, наслаждаясь тем, как вода смывает напряжение и сладость, оставляя лишь чистую, пульсирующую пульсом кожу. Внезапно щелчок дверного замка прорезал шум воды. Мирослав не открыл глаз, но его губы изогнулись в предвкушающей ухмылке. Он слишком хорошо знал эту тяжёлую, уверенную походку, даже приглушённую ковриком. — Илья, если ты пришёл проверить, остался ли на мне ещё мёд, то спешу разочаровать — я смыл его почти полностью, — произнес он, не оборачиваясь. Стеклянная дверь душевой отодвинулась с мягким шорохом. Илья стоял на пороге — полностью обнажённый, с самым довольным выражением лица, которое только мог сделать. На его коже всё ещё виднелись следы их недавнего безумия на кухне, а взгляд был неприлично прямым. — Я подумал, что ты можешь нуждаться в помощи, — голос Ильи в замкнутом, наполненном паром пространстве звучал непривычно гулко. — Ты ведь такой скользкий, вдруг поскользнёшься на остатках собственного достоинства? — О, какая забота! — Мирослав резко развернулся, и в его руках, словно скипетр возмездия, оказалась лейка душа. — Знаешь, что в тебе самое раздражающее, Илюша? Твоя непоколебимая уверенность в том, что тебе везде рады. С этими словами Мирослав направил мощную струю воды прямо в лицо Илье. Неожиданно горячий поток окатил того с ног до головы. Илья отпрянул, отплевываясь и пытаясь протереть глаза, пока Мирослав заливался звонким, искренним смехом, который эхом отражался от плитки. — Счёт один: один, — провозгласил Мирослав, продолжая поливать Илью, который теперь выглядел как промокший, но очень злой кот. — Как тебе такая «помощь»? Освежает? — Ах ты... — выдохнул Илья, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. Одним мощным рывком он преодолел расстояние, разделяющее их, и влетел в душевую кабину, невзирая на потоки воды. Лейка была безжалостно выбита из рук Мирослава — она повисла на шланге, продолжая хаотично извергать воду на стены, пока Илья прижимал Мирика к влажному кафелю. — Смейся-смейся, — прорычал Илья, его мокрое тело прижалось к телу Мирослава, создавая безумное трение. — Сейчас посмотрим, как ты будешь шутить, когда у тебя перехватит дыхание. — Твои угрозы так же предсказуемы, как твой стиль игры, — парировал Мирослав, хотя его руки уже обвились вокруг шеи Ильи, притягивая его для поцелуя. — Слишком много пафоса, слишком мало... м-м-м... Илья заткнул его поцелуем. Это был не тот жадный поцелуй с кухни, это было нечто более глубокое, влажное и интимное. Под шумом воды, в облаке пара, их языки сплетались в танце, который не нуждался в зрителях. Вода заливала глаза, попадала в рот, но им было всё равно. Мирослав чувствовал, как возбуждение, которое, казалось, должно было утихнуть, вспыхнуло с новой, почти болезненной силой. — Ты, — выдохнул Илья, отрываясь от его губ и спускаясь поцелуями к челюсти. Его руки скользили по намыленной коже Мирослава, находя новые, ещё не исследованные зоны. — Постоянно провоцируешь. — Кто-то же должен держать тебя в тонусе, — Мирослав выгнулся, когда рука Ильи спустилась ниже, уверенно обхватывая его. — Или мне стоит сказать тебе "Найс Илья"? Может это тебя замотивирует — Я покажу тебе, что именно меня мотивирует — пообещал Илья. Он развернул Мирослава спиной к себе, заставляя его упереться ладонями в мокрую плитку. Вода из висящей лейки продолжала бить в спину, стекая по ложбинке позвоночника. Илья пристроился сзади, его бедра плотно прижались к ягодицам Мирослава. — Опять эта позиция? — Мирослав обернулся через плечо, его глаза блестели от азарта. — У тебя творческий кризис, Илюша? Или ты просто боишься смотреть мне в глаза, когда я снова обыгрываю тебя в остроумии? — Я просто хочу, чтобы ты чувствовал каждое мое движение, — Илья прикусил его мокрое плечо, оставляя новый след. — И чтобы ты перестал болтать хотя бы на минуту. — Удачи в этом безнадежном деле, — прошептал Мирослав, но его голос дрогнул, когда Илья, подготовив его пальцами с использованием геля и воды, что делало всё невероятно скользким и чувствительным, медленно начал входить. Второй раунд был иным. Если на кухне это был взрыв страсти, то здесь, под струями воды, это превратилось в затяжное, изнуряющее сражение. Ритм был рваным, как дыхание Мирослава. Каждый толчок Ильи отзывался в нём резонансом, который усиливался замкнутым пространством кабины. Мирослав стонал, его пальцы скользили по мокрой плитке, пытаясь найти хоть какую-то опору. Сарказм на время покинул его, сменившись прерывистыми выдохами. — Илья... чёрт... ты... ты действительно... — он не закончил фразу, потому что Илья резко сменил угол, заставляя Мирика вскрикнуть. — Что я? — прошептал Илья, его губы коснулись мокрой шеи. — Договаривай, Мир. Ты ведь так любишь последнее слово. — Ты... ахуевший, — выдавил Мирослав, откидывая голову на плечо Илье. — Но, кажется... это лучшее, что случалось с этой ванной комнатой с момента её постройки. Илья засмеялся — низко, победно. Он увеличил темп, его движения стали более мощными, почти первобытными. В этом шуме воды, в этом тесном пространстве, наполненном паром и запахом их тел, не существовало больше ничего: ни турниров, ни контрактов, ни ожиданий фанатов. Были только два человека, нашедших друг в друге своё спасение и своё безумие. Мирослав чувствовал, как внутри него закручивается тугая спираль. Удовольствие было острым, как лезвие, оно прошивало его насквозь, заставляя забыть о том, где заканчивается его тело и начинается тело Ильи. — Я люблю тебя, — внезапно произнес Илья. Это не было криком, это был тихий, почти деловой факт, брошенный в самую гущу их страсти. Но от этого он прозвучал весомее любого театрального признания. — Слышишь, ты, язвительная катастрофа? Люблю. Мирослав замер на секунду, его сердце пропустило удар. Он обернулся, насколько это было возможно, и встретился взглядом с Ильей. В этом взгляде было столько неприкрытой, болезненной честности, что все шутки мира разом потеряли смысл. — Я знаю, — прошептал Мирослав, и на этот раз в его голосе не было ни капли сарказма. Только нежность, такая глубокая, что она пугала его самого. — И я тебя. Больше, чем саму жизнь. Оргазм накрыл их как штормовая волна. Мирослав содрогнулся, его голос сорвался на высокой ноте, утонув в шуме падающей воды. Илья излился в него почти одновременно, крепко прижимая к себе, словно пытаясь защитить от всего мира, даже от самого этого удовольствия. Они вышли из ванной, оставляя за собой облако пара и тишину, наполненную невидимыми искрами. Впереди был Новый год, оливье с яблоками и тысячи карт, которые им предстояло разыграть против друг друга. Но главное они уже выиграли — эту тихую, язвительную и бесконечно страстную любовь, которая согревала их лучше любого домашнего очага. ​