Халяцит злого цветка.

Все началось не с триумфа, а с тихого, почти невыносимого унижения. Дио Брандо, Повелитель Тьмы, существо, столетиями строившее свою империю на крови и страхе, оказался повержен не грубой силой кулаков, а коварством собственной биологии. В последние мгновения перед тем, как солнечный свет, отраженный хитростью Джозефа Джостара и направленный яростью Джотаро Куджо, должен был испепелить его навсегда, его вампирская сущность, отчаянная и хитрая, совершила немыслимое. Она не стала сопротивляться — она трансмутировала. Сгорая, она отбросила всё, что делало его непобедимым воином: его стенд «Мир», его чудовищную физическую мощь, его непоколебимую уверенность альфы. Вместо этого она вцепилась в единственное, что могло сохранить хоть искру сознания — в базовую, животную природу. И переродилась. Очнулся он в склепе. Не в своём величественном мавзолее, а в сыром, забытом всеми подземелье на окраинах Лондона, куда столетия назад сбрасывали тела бедняков. Его тело было цело, но оно было… другим. Слабым. Дрожащим. И пронизанным внутренним пожаром, который он с ужасом узнал. Это был жар. Жар омеги. Но не просто омеги, а какой-то извращенной, мутировавшей версии. Его циклы были хаотичными, волны феромонов — неконтролируемо сильными, сладкими и дурманящими, с горьким послевкусием старой крови и тлена. Они привлекали внимание, но не как вызов, а как мольба, как уязвимость. Это была самая изощренная пытка, какую только могло придумать мироздание для того, кто всю жизнь презирал слабость. Первые месяцы были адом выживания. Он питался крысами, выходя на поверхность лишь в глухие, туманные ночи, прячась от любого лунного луча, который теперь казался ему таким же враждебным, как солнце. Его сила была на уровне новоявленного вампира, его разум мутился от боли и унижения. И его постоянно преследовал этот запах — его собственный, выдающий его с головой для любого альфы в радиусе мили. Именно этот запах и привел к нему Джонатана Джостара. Джонатан, чья жизнь после, казалось бы, окончательной победы над Дио на корабле сто лет назад, обрела мирное, хоть и отмеченное грустью, течение. Он был патриархом семьи, уважаемым джентльменом, альфой, чья сила и доброта были легендарны. Но в его сердце, в самых глубоких снах, жила тень. Тень его проклятого брата. И когда по каналам обновленного Фонда Спидвагона пошли слухи о странных, призрачных нападениях в лондонских трущобах, сопровождавшихся опьяняющим, порочным запахом омеги, в котором он, к своему ужасу, уловил что-то до жути знакомое, Джонатан не мог остаться в стороне. Он нашел его не в бою, а в состоянии полного краха. В заброшенной церкви, в нише за разбитым алтарем, Дио лежал, свернувшись калачиком, дрожа в разгаре жара. Его золотые волосы слиплись от пота, роскошные когда-то одежды превратились в грязные лохмотья. Феромоны висели в воздухе густым, удушающим облаком сладости и отчаяния. Увидев силуэт в дверях — высокий, мощный, наполненный спокойной силой альфы, — Дио прошипел, обнажив клыки. Но это был жалкий, беззубый рык загнанного зверя. — Убирайся, Джо-джо, — его голос был хриплым, лишенным былой бархатистой убедительности. — Пришёл насладиться зрелищем? Увидеть, во что я превратился? Джонатан замер. Его благородное лицо отражало не триумф, а шок, смятение и какую-то невыносимую жалость. Он шагнул внутрь, и Дио отполз глубже в тень, словно солнечный свет исходил от самого Джонатана. — Дио… — произнес Джонатан, и в его голосе звучала неподдельная боль. — Что… что они с тобой сделали? — «Они»? — Дио истерически хрипло рассмеялся. — Вселенная, Джонатан! Судьба! Твоя проклятая удача! Она отняла у меня всё и оставила… это! Он с ненавистью ткнул пальцем в своё дрожащее тело. Волна феромонов усилилась, ударив в Джонатана новой силой. И тут произошло нечто странное. Мощные, сдержанные альфинские феромоны Джонатана — запах старых книг, дубового дерева, океанского бриза и непоколебимой чести — не вступили в конфликт со сладким ядом Дио. Они… обвили их. Не подавили, а структурировали. Словно хаотичный вихрь наткнулся на непоколебимую скалу и начал, против своей воли, обтекать её, находя в этом невольный порядок. Дио вздрогнул. Его глаза, полные ненависти, расширились от изумления. Боль, мучившая его часами, не исчезла, но её острота притупилась, уступив место странному, незнакомому чувству… безопасности. Это было оскорбительно. — Не подходи ко мне, — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней силы. Джонатан проигнорировал его. Он снял свой тяжелый плащ из темной шерсти и, небрежным, но решительным движением, накинул его на дрожащие плечи Дио. Тот замер, ощутив тепло, оставшееся от тела альфы, и этот до смешного благородный, чистый запах, который теперь окружал его плотным кольцом. — Я не позволю тебе умереть в такой… унизительности, — тихо, но твердо сказал Джонатан. В его голосе не было злорадства. Была решимость. Решимость, которую Дио помнил по последней их схватке. Решимость спасти, даже если объект спасения того не желает. — Ты вернулся в мою жизнь, Дио. И на этот раз всё будет иначе. Иначе. Это слово повисло в сыром воздухе склепа. Джонатан не стал скрывать его или увозить в тайное место. Он сделал нечто, шокировавшее всех, включая его собственную семью. Он привез Дио Брандо, вампира, омегу, своего заклятого врага, в родовое поместье Джостаров. Не в подвал, не в темницу. В особняк. — Он останется здесь, под моим присмотром, — объявил он на семейном совете, где лицо старого Джозефа стало пурпурным от ярости, а юный Джордж II смотрел на отца с неподдельным ужасом. — Он больше не та угроза, что был прежде. И я несу ответственность. — Ответственность?! — взорвался Джозеф. — Джонатан, он убил твоего отца! Он пытался уничтожить наш род! Он — чудовище! — Посмотри на него, отец, — спокойно, но с железной нотой в голосе сказал Джонатан. В дверях, опираясь на косяк, стоял Дио, завернутый в плащ Джонатана. Бледный, ослабленный, но с привычной насмешливой искрой в глазах. Его феромоны, однако, были странно приглушены, словно их буйство сдерживалось самой атмосферой дома, пропитанной альфинским присутствием Джонатана. — Это тень чудовища. И эта тень теперь моя забота. Так началась их новая жизнь. Дио поселили в западном крыле особняка, в просторных, но строгих комнатах, из которых убрали всё серебро и закрепили ставни, пропускающие лишь самый рассеянный свет. Первые недели были войной на истощение. Дио, униженный и озлобленный, использовал всё своё коварство: он пытался манипулировать слуг (те, впрочем, подчинялись только Джонатану), устраивал истерики, разбивал дорогие вазы, напоминая о своем присутствии ядовитыми замечаниями за обедом, на который его заставляли выходить. Джонатан парировал всё с невозмутимым спокойствием. Он не злился на разбитые вещи. Он просто приказывал убрать осколки и вычитать стоимость из «содержания» Дио, которое пока равнялось нулю. Он не отвечал на колкости, а лишь смотрел на него своими ясными, голубыми глазами, полными того самого понимания, которое бесило Дио больше любой ярости. Перелом, как это часто бывает, случился из-за болезни. Цикл Дио наступил раньше срока и с такой силой, что его охватила лихорадка. Он метался на своей огромной кровати, его тело пылало, а феромоны стали настолько густыми и сладкими, что просочились даже за плотные двери его покоев. Слуги, боявшиеся и презиравшие его, не решались зайти. Вошел только Джонатан. Он нес поднос с кувшином холодной воды и полотенцами. Вид Дио — беззащитного, искаженного болью, его обычная театральность и злоба сгоревшие в огне чисто животного страдания — заставил Джонатанa остановиться на пороге. Но лишь на мгновение. — Уйди… — простонал Дио, с трудом фокусируя взгляд. — Не смотри… на это… Джонатан не ушел. Он поставил поднос, сел на край кровати и, без лишних слов, положил свою большую, теплую ладонь на лоб Дио. Контакт был как удар током. Прохлада руки, исходящая от неё волна спокойных, доминирующих альфинских феромонов врезалась в хаос, царящий в Дио. Это не было умиротворением. Это было силовое усмирение. Настоящее, физическое проявление власти альфы над омегой в нужде. Дио взвыл. Не от боли, а от невыносимого облегчения, смешанного с позором. Его тело выгнулось, а затем обмякло, будто из него выдернули стержень. Слезы, жгучие и ненавистные, потекли по его щекам. Он отвернулся, уткнувшись лицом в подушку. Джонатан ничего не сказал. Он молча смочил полотенце, начал обтирать его шею, грудь, руки. Его движения были не нежными, но методичными, точными, как у врача. Или у хозяина, ухаживающего за больным животным. И в этой деловой, лишенной сантиментов заботе было что-то, что сломало последние барьеры отчаяния в Дио. Он позволил это. Позволил, чтобы его обтирали, поили водой, поправляли подушки. Позволил, чтобы альфинское присутствие Джонатана наполняло комнату, вытесняя его собственный мучительный жар. Когда кризис миновал, и Дио лежал, обессиленный, но уже в сознании, Джонатан все еще сидел рядом. — Зачем? — хрипло спросил Дио, не глядя на него. — Почему не дал мне сгореть? Это было бы… милосердно. — Милосердие — это не то, что ты заслужил, Дио, — тихо ответил Джонатан. — Но я не позволю деградировать тому, в ком когда-то видел… блеск. Даже если этот блеск был отражением ада. Ты в моем доме. Ты под моей защитой. И моим контролем. Прими это. В его голосе впервые прозвучала не просто доброта, а твердая, неоспоримая власть. Власть альфы, заявившего свои права. И для Дио, измученного борьбой с самим собой, эти слова прозвучали не как угроза, а как… освобождение. Освобождение от необходимости быть сильным, когда сил не было. Освобождение от бремени выбора. Он медленно повернул голову и посмотрел в глаза Джонатану. Золотые, полые глаза вампира встретились с ясными, голубыми глазами джентльмена. И в этот момент что-то сдвинулось. Не прощение. Не любовь. Но признание. Признание новой реальности. С этого дня война прекратилась. В пределах особняка Джостаров установился шаткий, но прочный мир. Дио, лишенный своей внешней силы, начал проявлять другую сторону своей натуры — интеллектуальную, любознательную, ценившую красоту и комфорт. Он требовал книги — и Джонатан предоставлял их, целыми библиотеками. Он начал интересоваться искусством, музыкой — и в залах особняка зазвучала классическая музыка, а на стенах появились новые картины (отобранные, впрочем, Джонатаном на предмет «опасного влияния»). Они стали проводить вечера вместе. Дио читал вслух, наслаждаясь звуком собственного голоса и вниманием Джонатана, который сидел в кресле у камина, курил трубку и слушал, изредка вставляя замечания. Они спорили о философии, истории, этике — и эти споры были острее любой их физической схватки, ибо велись без желания убить, а с желанием… понять. Атмосфера в доме изменилась. Феромоны Дио, всегда находившиеся под незримым, но ощутимым давлением альфинского поля Джонатана, перестали быть признаком страдания. Они стали… частью общего фона дома. Сладковатая, опасная нота, вплетенная в чистый, запах чести и силы. Слуги перестали шарахаться от западного крыла. Они привыкли. Но за пределами особняка они оставались врагами. Джонатан, как глава семьи и неформальный лидер Фонда, продолжал борьбу с паранормальными угрозами. Дио, через остатки своих старых связей и вампирской интуиции, иногда чувствовал приближение опасности к дому — будь то охотники на нечисть, привлеченные слухами, или бывшие последователи, ищущие своего господина. Он не предупреждал Джонатана словами. Но его поведение менялось: он становился раздражительным, его феромоны начинали вибрировать тревогой. Джонатан научился считывать эти тихие сигналы. Он усиливал охрану, отменял поездки, оставаясь в поместье. И Дио, видя это, успокаивался. Это был их немой договор: дом — священная нейтральная территория. Вне его — они по разные стороны баррикад. И вот однажды вечером, спустя почти год такого сосуществования, этот хрупкий баланс был нарушен не внешней угрозой, а внутренним взрывом. Дио сидел у камина в библиотеке, облаченный в темно-бордовый шелковый халат (еще одна его прихоть, которую Джонатан исполнял с видом стоического терпения). Он читал Шекспира, «Бурю». Его голос лился, как черное вино, заполняя комнату. «Мы созданы из вещества того же, Что наши сны. И сном окружена Вся наша маленькая жизнь…» Джонатан слушал, глядя на огонь. Он только что вернулся из Лондона, от встречи с агентом Фонда, сообщившим о новой, тревожащей активности культистов, поклоняющихся «Тени Дио». Мысли об этом, смешанные с усталостью и странным успокоением, которое он всегда находил в этих вечерах с Дио, создавали в нем внутренний шторм. Дио закончил монолог и поднял глаза. Он увидел выражение на лице Джонатана — не гнев, а глубокую, усталую озабоченность, смешанную с чем-то еще, чего он не мог определить. — Что с тобой, Джо-джо? — спросил он, откладывая книгу. — Твоя добродетельная аура сегодня трещит по швам. Лондонские туманы так подействовали на твою непогрешимую мораль? Джонатан медленно повернул к нему голову. Его взгляд был тяжелым, изучающим. — Они ищут тебя, — тихо сказал он. — Твои… последователи. Они верят, что ты вернешься, чтобы вести их. Дио усмехнулся, но в усмешке не было прежней силы. — Надеюсь, ты не ждешь, что я буду рыдать от умиления? Они — инструменты. Глупые, жалкие инструменты. — Они готовы умереть за тебя, — продолжал Джонатан, вставая. Он был огромен в свете камина, его тень накрыла Дио. — Они готовы убить. И они приближаются к этому дому. В воздухе запахло напряжением. Феромоны Дио, всегда находившиеся под контролем в присутствии Джонатана, дрогнули, вырвавшись наружу волной тревоги и… чего-то дикого, первобытного. Запах сладкой опасности усилился. — И что ты собираешься делать? — выдохнул Дио, откинувшись на спинку кресла, но его поза была не расслабленной, а подобранной, как у кошки перед прыжком. — Выдать меня, чтобы спасти свою благородную шкуру и свой милый дом? Джонатан сделал шаг вперед. И еще один. Он подошел так близко, что Дио почувствовал исходящее от него тепло и тот самый, сводящий с ума запах — дуб, океан, честь, сила. — Нет, — сказал Джонатан, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. — Этот дом — мой. И всё, что в нем находится — тоже моё. В том числе и ты. Он наклонился. Его движение не было стремительным, но таким решительным, что у Дио перехватило дыхание. Большая, шершавая ладонь обхватила его подбородок, заставив поднять голову. И прежде чем Дио успел издать хоть звук, губы Джонатана захватили его. Это не был поцелуй нежности. Это был акт владения. Грубый, требовательный, альфинский. В нем была вся накопленная годами ярость, боль, разочарование и та непонятная, темная привязанность, что выросла за эти месяцы изоляции. Джонатан не просил. Он брал. Его язык вторгся в рот Дио, его зубы слегка задели его губу, его запах заполнил все его существо. Дио попытался оттолкнуть его, но его тело предало его. Оно вспыхнуло в ответ на эту грубую демонстрацию силы. Сотни лет он был тем, кто брал, кто владел, кто доминировал. Теперь, будучи омегой, он обнаружил в этом насильственном подчинении порочную, невыносимую сладость. Его руки, вместо того чтобы оттолкнуть, вцепились в ткань жилетки Джонатана. Он ответил на поцелуй с такой же яростью, с такой же жаждой, впиваясь зубами в губу Джонатана в ответ, чувствуя на языке вкус его крови — чистой, мощной, альфинской крови. Когда Джонатан наконец оторвался, оба дышали неровно, как после боя. Губа Джонатана была слегка рассечена, капля крови алела на его подбородке. Глаза Дио пылали золотым огнем, в котором смешались ярость, шок и неукротимое возбуждение. — Не смей думать… что это что-то меняет… — прохрипел Джонатан, но его голос дрожал, а рука, все еще сжимавшая подбородок Дио, тряслась. Дио облизнул свои губы, на которых остался вкус Джонатана — крови, виски и необузданной силы. — О, меняет, мой благородный альфа, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучали знакомые, змеиные нотки, но теперь они были направлены на иное. — Это меняет абсолютно всё. Ты только что перешел черту, от которой не было возврата. Джонатан отпустил его, отступив на шаг. В его глазах бушевала буря — стыд, ярость, желание. — Они придут за тобой. А я… я не отдам тебя. Ты понял? Ты здесь. Ты мой. И пока ты под этой крышей, твои интриги, твоё прошлое — они не имеют значения. Ты будешь подчиняться. Или я заставлю тебя. Дио медленно поднялся с кресла. Его халат распахнулся, обнажив бледную, изящную, но сильную грудь. Он подошел к Джонатану вплотную, заглядывая ему в глаза снизу вверх. — Заставь, — бросил он вызов, и его феромоны ударили в Джонатана новой, провокационной волной. — Покажи мне, на что способен альфа Джостаров, когда его честь наконец-то дает трещину. Или ты боишься того, что можешь найти во мне… и в себе самом? Это был последний камень, обрушивший плотину. С рычанием, больше похожим на звук, который могло издать дикое животное, чем на голос джентльмена, Джонатан схватил Дио. Он не повел его, а почти поднял, перекинув через плечо в оглушительном для гордости Дио жесте первобытного захвата. — Джонатан! — взревел Дио, брыкаясь, но его удары были слабы против альфинской силы Джонатана, разбуженной и вышедшей из-под контроля. — Как ты смеешь! Отпусти! Но Джонатан не слушал. Он нес его по темным коридорам западного крыла, не обращая внимания на его вопли. Он вошел в спальню Дио, пнул дверь ногой, и она захлопнулась с таким грохотом, что по стенам пробежала трещина. Затем он сбросил Дио на огромную, покрытую черным шелком кровать. Дио откатился, его глаза горели чистой, неподдельной яростью. Он вскочил на колени, готовый атаковать, обнажив клыки. — Ты заплатишь за это, Джостар! Я… Он не закончил. Джонатан, сбросивший свой сюртук и разорвавший на себе воротник рубашки, навалился на него всей своей массой. Он поймал запястья Дио одной рукой, с легкостью прижал их к изголовью кровати. Другой рукой он рванул шелковый халат, разорвав ткань с грубым, удовлетворяющим звуком. — Заткнись, — прошипел Джонатан, его лицо было так близко, что Дио чувствовал его горячее дыхание. — Ты говорил слишком много столетий. Теперь время действовать. И он снова поцеловал его. Или, вернее, продолжил тот первый поцелуй, углубив его до полного поглощения. Его свободная рука не исследовала, а завоевывала. Грубые, покрытые шрамами пальцы впились в тонкую талию Дио, потом поднялись выше, сжав его грудную клетку, задев соски. Каждое прикосновение было вызовом, напоминанием о силе, о разнице в их статусе здесь и сейчас. Дио вырвался из поцелуя с хриплым стоном. — Ты… грубый… животное… — выдохнул он, но его тело выгибалось навстречу прикосновениям, предавая его слова. — А ты — порочная, течная омега, — сквозь зубы процедил Джонатан, его рука опустилась ниже, к животу, а затем резко, без предупреждения, впилась в бедро Дио. — И ты принадлежишь мне. Сейчас и здесь. Скажи это. — Никогда… — прошипел Дио, но его протест утонул в стоне, когда пальцы Джонатана нашли его вход, уже влажный, готовый, предательски открытый из-за его собственного жара и возбуждения. — Ах! — Скажи, — повторил Джонатан, вводя один палец внутрь с той же методичной решимостью, с какой когда-то наносил удары Хамоном. — Кому ты принадлежишь в этих стенах? Боль, смешанная с невероятным, унизительным удовольствием, захлестнула Дио. Его разум, всегда бывший его крепостью, отступал под натиском чистой, животной чувственности. Его собственные феромоны взорвались, сладкие и густые, смешиваясь с доминирующим запахом Джонатана, создавая в комнате невыносимо порочную атмосферу. — Дж… Джонатан… — вырвалось у него против воли. — Мало, — рыкнул альфа, добавляя второй палец, растягивая его, готовя, но без тени настоящей нежности. Это была подготовка к взятию крепости. — Полностью. — Твоя… — наконец выдавил Дио, его глаза были закачены, тело трепетало под грубыми ладонями. — Я… твоя… здесь… Этого было достаточно. Джонатан вынул пальцы, и Дио издал жалобный звук протеста от внезапной пустоты. Но ей не суждено было длиться долго. Джонатан одной рукой расстегнул свои брюки, освобождая свое огромное, напряженное достоинство. Вид его, толстого, пульсирующего, с каплей влаги на кончике, заставил Дио на мгновение застыть в первобытном страхе и желании. Это было оружие. Оружие альфы. Не было больше слов. Джонатан встал на колени между его бедер, приподнял его таз своими мощными руками и, не сомневаясь, не спрашивая, одним долгим, безжалостным толчком вошел в него. Крик Дио был заглушен подушкой, в которую он впился зубами. Боль была яркой, режущей, но почти мгновенно растворилась в волне такого интенсивного, всепоглощающего удовольствия, что у него потемнело в глазах. Он был полон. Более чем полон. Распорот, захвачен, пронзен до самой глубины тем, кто был его антитезой, его врагом, его… альфой. Джонатан замер на мгновение, его лицо было искажено гримасой невероятного наслаждения и борьбы за контроль. — Боже… Дио… — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме ярости — изумление, почти благоговение. Затем он начал двигаться. Его толчки не были ритмичными или любовными. Они были силовыми, глубокими, каждый раз забивающими Дио в матрас. Это была не близость, а утверждение. Каждое движение говорило: «Ты мой. Мой враг. Мой трофей. Моя омега». Он держал бедра Дио в железной хватке, направляя его движения, полностью контролируя темп и глубину. И Дио… Дио сдался. Не из слабости, а потому что в этом тотальном подчинении он нашел новую, извращенную форму власти. Власть быть желанным до потери рассудка. Власть сводить с ума благородного, праведного Джонатана Джостара до состояния дикого, жаждущего зверя. Он обвил ногами его спину, впиваясь пятками, поощряя его двигаться быстрее, глубже. Его руки впились в могучие плечи Джонатана, оставляя на коже кровавые полосы от острых ногтей. Он отвечал на каждый толчок, встречал его, бросал вызов даже в этом унижении. — Да… вот так… — выдыхал он между стонов, его голос был хриплым, лишенным всякой элегантности. — Покажи мне… покажи, на что способен альфа… унижая того, кого ненавидит… — Я не ненавижу тебя сейчас, — сквозь зубы процедил Джонатан, его лоб был покрыт потом, мускулы на спине играли под кожей от напряжения. — Я… черт возьми, Дио… Он наклонился, прижав его еще сильнее, и его губы нашли тонкую кожу на шее Дио, прямо над местом, где когда-то была сделана укус вампира. Он не кусал. Он… пометил. Его зубы сдавили кожу, его язык провел по этому месту, и волна альфинских феромонов, исходящая от этой точки, смешалась с запахом их соединившихся тел. Для Дио это было сильнее любого укуса вампира. Это была временная, но невероятно мощная метка. Метка обладания. Этот жест стал последней каплей. Волна нарастающего удовольствия, копившаяся в Дио с момента первого поцелуя, нахлынула, смывая все мысли, всю ярость, всю историю. Его тело выгнулось в немой судороге, он вскрикнул, захлебываясь, и его внутренности сжались вокруг члена Джонатана в серии бесконечных, мучительных спазмов. Его собственная жидкость, горячая и обильная, забрызгала их животы. Чувствуя, как Дио сжимается вокруг него в оргазме, контроль Джонатана лопнул. Он издал низкий, гортанный рык, глубоко, до самой глубины вогнал себя в Дио и замер. Дио почувствовал, как внутри него что-то набухает, расширяется, намертво закрепляя их связь — узел альфы. Ощущение было невыносимым, безумно интимным и окончательным. Горячая пульсация наполняла его, и он снова застонал, уже от переизбытка чувств, когда Джонатан излился в него, долго и мощно, с каждым толчком таза, словно выжимая из себя последние капли своей сущности. Тишина, наступившая потом, была оглушительной. Их тяжелое, прерывистое дыхание было единственным звуком в комнате, пропахшей сексом, потом и их смешанными, теперь навсегда переплетенными феромонами. Узел не спешил сходить, удерживая их в самом интимном из объятий. Джонатан медленно опустил голову на плечо Дио. Его тело, все еще напряженное, дрожало от спазмов. Он не отпускал его бедра. Дио лежал без движения, глядя в черный шелк балдахина над кроватью. Что они только что сделали? Они пересекли последнюю границу. Исчезла даже видимость вражды-под-одной-крышей. Теперь это было что-то иное. Что-то опасное, порочное и невероятно, до боли реальное. — …Идиот, — наконец прошептал Дио, но в его голосе не было ни капли прежней ярости, лишь глубокая, всепоглощающая усталость и… что-то вроде изумления. Джонатан слабо фыркнул, его дыхание обожгло кожу Дио. — Может быть. Но ты… ты мой идиот. Теперь официально. Он осторожно, стараясь не причинять боли, перевернул их на бок, не разрывая связи. Теперь они лежали лицом к лицу. В полумраке комнаты глаза Джонатана казались темными, но в них не было раскаяния. Была усталость, удовлетворение и та же непоколебимая решимость. — Они придут, — тихо сказал Джонатан, его рука легла на бедро Дио, почти нежно. — И я буду защищать тебя. Потому что ты здесь. Ты мой. И это… это больше, чем вражда теперь. Гораздо больше. Дио ничего не ответил. Он просто закрыл глаза, позволив теплу тела Джонатана, его запаху и ощущению полноты внутри убаюкать его. Завтра будет война. Завтра будут угрозы, культисты, вся тяжесть их прошлого. Но здесь и сейчас, в этой комнате, пахнущей грехом и обладанием, в объятиях своего вечного врага, ставшего по какому-то нелепому повороту судьбы его альфой, он нашел нечто, чего у него никогда не было: покой, лишенный одиночества. И, возможно, это было страшнее любой битвы.