блядство

Всё, что происходило между ними дальше, окрашивалось тем вечерним «сбоем». Никто не делал вид, что его не было. Но и обсуждать его напрямую они не стали. Вместо этого сбой стал негласной точкой отсчёта, от которой выстроились новые, чуть более гибкие правила взаимодействия. Егоров пересмотрел постановку задачи. И, к своему удивлению, обнаружил неучтённый динамический параметр, который действительно выходил за рамки его первоначальной модели. Он не пришёл к Шиманчуку с благодарностями — это было бы нарушением всех его внутренних протоколов. Но он прислал краткое, сухое письмо: «Пересмотр постановки задачи выявил неучтённый фактор. Проблема локализована. Работа продолжается.» Для Шиманчука, знавшего контекст, это было равносильно развёрнутому отчету о победе. Их общение оставалось строго на территории кафедр и корпусов. Но Шиманчук начал замечать детали. В частности — парковку. Егоров приезжал всегда одним из первых. Его немолодая, бежево-серебристая «Шкода Кодиак» занимала одно и то же место: близко к центральному входу, под фонарём, где асфальт был ровнее. Рациональный выбор, минимизирующий путь до рабочего места. Зимой это выглядело особенно понятно: короткая прямая траектория от тёплого салона до дверей корпуса. Алексей Валерьевич выходил из машины чётко, защёлкивал её ключом (не брелоком, а именно ключом), и ровным, быстрым шагом, не оглядываясь, шёл к двери. Шиманчук же, напротив, приезжал позже. Его тёмно-синий «Лансер» с неброскими, но точными следами тюнинга (низкая, чуть жёстче подвеска, чуть глубже выхлоп) всегда занимал место в дальнем углу парковки, совсем у бордюра, упирающегося в пустырь и голые припорошенные снегом деревья. Место, которое обычно пустовало. Оттуда до корпуса вела не прямая, а чуть изогнутая дорожка. Он выходил из машины не спеша, иногда задерживаясь на минуту, поправляя что-то на пассажирском сиденье или просто глядя в сторону корпуса, будто мысленно прокручивая предстоящий день. Его путь к работе был не минимальным отрезком, а небольшой прогулкой, моментом перехода. Однажды январским утром, когда Шиманчук, как обычно, шёл по своей дальней траектории, он увидел, как Егоров, уже выходящий из машины, резко остановился. Он стоял, смотря под ноги, на лужу талого снега и слякоти, которая разлилась аккурат между его машиной и тротуаром — прямо на его оптимальном пути. Перепрыгнуть? Обойти? И то, и другое означало нарушение чистого, прямого маршрута. На лице Егорова мелькнуло то самое, редкое выражение глухой досады на несовершенство мира. Шиманчук, не меняя темпа, свернул со своей дорожки и прошёл по сухому, пусть и более длинному, участку асфальта, оказавшись рядом. — Утро доброе, Алексей Валерьевич. Гидрология сегодня не на нашей стороне, — сказал он нейтрально, кивнув на лужу. Егоров оторвал взгляд от водной преграды. Он посмотрел на Шиманчука, затем на его дальний угол парковки, откуда тот пришёл по сухому месту. — Ваша позиция, — произнёс он своим низким голосом, — лишена подобных неожиданностей? — Почти всегда, — ответил Шиманчук. — Там выше, дренаж лучше. Правда, дальше. Он не стал улыбаться. Просто констатировал факт, как бы предлагая данные для анализа. Егоров молча оценил расстояние до своего входа, ширину лужи, потенциал промокания ботинок. Затем, с почти слышимым внутренним вздохом, он сделал неэлегантный, но практичный широкий шаг в сторону, обходя препятствие, и оказался на сухом. Его траектория на сегодня была уже нарушена. — Дальше, — повторил он, догоняя Шиманчука и начиная идти с ним рядом к входу, — но предсказуемо. Это… имеет ценность. Они шли вместе эти последние двадцать метров. Молча. Но это молчание было иным. Не враждебным и не неловким. Это было молчание совместного перемещения из точки А в точку Б, где один принял тактическое отклонение от курса, а другой предоставил для этого пространственный отчёт. С того дня они иногда пересекались на этой финальной прямой от парковки ко входу. Если их прибытие совпадало. И если Егоров первым замечал Шиманчука, идущего своим длинным путём, он мог на секунду замедлить шаг — не для того чтобы подождать, а как бы давая возможность их траекториям сойтись у двери. Маленькая, необязательная синхронизация. А вечером, уезжая в основном последним, рефлекторно его взгляд искал характерные удаляющиеся фары, но находил почти всегда просто пустое, освещённое фонарём место, где стоял «Кодиак». И его взгляд, прежде чем отвернуться к своей машине, иногда скользил по прочерченным на грязном асфальте следам от колёс — двум чётким, параллельным линиям, ведущим к выезду. Он представлял, как Егоров так же чётко, не отвлекаясь, ведёт свою машину по знакомому маршруту домой, в спальный район Петергофа или в Ломоносов. И однажды, после позднего совещания, выйдя в кромешной тьме и пронизывающем ветре с Финского залива, Шиманчук подошёл к своему «Лансеру» и обнаружил, что на лобовом стекле, под дворником, лежит сложенный листок из блокнота в клетку. Бумага была примята ветром, но чиста. На ней ровным, убористым почерком было написано: «Шиманчук Д.В. В методичке Иванова (1987) со стр. 45 есть косвенное описание схожего с вашей задачей случая. Кафедра ТУ, корп. 3, комн. 312. А.Е.» Ни приветствия, ни подписи «с уважением». Просто информация. Ценная, конкретная, не требующая ответа. Но оставленная здесь. На его машине. В его дальнем углу. Алексей Валерьевич, уезжая, заметил его машину, остановился (или просто вышел?), оставил записку и уехал. Шиманчук взял листок, сел в холодный салон, включил свет. Он долго смотрел на эти строчки. Это был не электронный сигнал. Это был физический артефакт, доставленный из одной вселенной в другую по инициативе Егорова. Нарушение его же собственного правила минимального взаимодействия. Но нарушение, уложенное в безупречные логические рамки: информация обнаружена → информация релевантна коллеге → канал электронной почты не обязателен (поздно, нет срочности) → передача информации осуществляется через доступный физический носитель в точке вероятного появления адресата. Логично. Безупречно. И при этом — лично. С оттенком того самого, едва уловимого внимания. Он заметил его машину. Вспомнил его задачу. Нашёл ссылку. Остановился. Написал. Положил. Шиманчук завёл двигатель. Тёплый воздух постепенно заполнял салон. Он положил записку на панель приборов и медленно, не спеша, поехал к выезду. Впервые он чувствовал не азарт и не вызов, а что-то другое. Что-то вроде признания границ чужой вселенной и ценности полученного в ней пропуска. Пропуска не в душу, а в каталог библиотеки своей памяти. Что, как он начинал понимать, для Алексея Валерьевича было одним и тем же. ***** Это случилось в конце долгого четверга, когда на кафедре Механики Управляемого Движения царило предпраздничное (пусть и неофициальное) настроение. Защитился аспирант, да ещё удачно. В лаборатории Шиманчука собралось человек восемь: его коллеги-механики, пара старших лаборантов, сам виновник торжества. Кто-то принёс пиццу, кто-то — бутылку итальянского вина. Воздух гудел от смеха, технического жаргона, перебивающих друг друга историй о проваленных экспериментах и невероятных удачах. Шиманчук был в своей стихии. Он стоял, прислонившись к столу, заваленному чертежами, держа в руке пластиковый стаканчик. Его голубые глаза сияли тем самым, располагающим блеском, который притягивал внимание даже в этой шумной толпе. Он только что закончил рассказывать какую-то историю из своей аспирантской юности — историю, мастерски поданную, с самоиронией и точными деталями, — и вокруг грохнул взрыв хохота. Он улыбался, широко и легко, откинув голову, его длинная фигура была расслаблена, но при этом оставалась центром притяжения. Именно в этот момент, сквозь приоткрытую (чтобы «проветривалось») дверь лаборатории, в коридоре появилась фигура. Алексей Валерьевич Егоров. Он шёл из деканата, держа в руках стопку журналов. Его путь лежал как раз мимо. И шум, вырвавшийся из комнаты в тихий вечерний коридор, должен был ударить его, как физическая волна. Шиманчук, повернув голову, чтобы ответить на реплику коллеги, увидел его. Увидел мельком, но совершенно отчётливо: Егоров замер на секунду. Не остановился специально, а именно замер, как система, получившая неожиданный и слишком мощный входящий сигнал. Его отточенное, всегда собранное лицо было обращено к дверному проёму. В тёмных глазах не было ни осуждения, ни интереса. Было изумлённое непонимание. Как если бы он наткнулся на шумный, красочный ритуал неизученного племени. Он смотрел прямо на Шиманчука, на его расслабленную позу, на стаканчик в руке, на это облако всеобщего обожания, что висело вокруг него. Их взгляды встретились. Всего на долю секунды. На лице Шиманчука улыбка не пропала. Но она изменилась. Из лёгкой и беззаботной она на миг стала осознанной, чуть напряжённой у уголков губ. Это было не смущение. Это было мгновенное понимание, что его увидели. Увидели не того коллегу-профессионала, с которым ведут переписку о методичках, а другого Дмитрия Викторовича. Того самого, который и есть его истинная, неприкрытая суть — социальный магнит, центр притяжения, мастер создания этой самой тёплой, неформальной, почти семейной атмосферы. Его «блядство», не завуалированное теперь ничем. Егоров ничего не сказал. Не кивнул. Не нахмурился. Он просто… обработал данные. И, как система, завершив сканирование, плавно перевёл взгляд прямо перед собой и пошёл дальше, не ускоряя и не замедляя шага. Через три секунды его уже не было видно в проёме двери. Но ощущение его взгляда, этого тяжёлого, аналитического, всевидящего объектива, осталось висеть в воздухе. Кто-то из коллег тронул Шиманчука за локоть, что-то спрашивая. Шиманчук автоматически повернулся к нему, ответил, улыбка вернулась на лицо. Но внутри всё перевернулось. Он продолжал шутить, смеяться, быть душой компании, но делал это теперь с лёгким, едва уловимым для остальных надрывом, будто играл роль, которую только что застали без грима. Он чувствовал себя разоблачённым. И не перед кем-нибудь, а перед единственным человеком, чьё мнение о его «настоящем» лице вдруг стало ему небезразлично. Егоров увидел не просто вечеринку. Он увидел механизм работы Шиманчука. Увидел, как тот, словно дирижёр, управляет вниманием, эмоциями, создаёт эту сложную, живую систему «своих». И для Алексея Валерьевича, теоретика управления, это должно было выглядеть либо как хаотичный шум, либо… как слишком сложная, неподконтрольная и потому подозрительная система. Вечеринка пошла на спад. Шиманчук вышел в коридор под предлогом — позвонить. Коридор был пуст и тих. Там, где несколько минут назад стоял Егоров, теперь была лишь пустота. Шиманчук подошёл к окну, выходящему на парковку. «Кодиака» уже не было. Только его синий «Лансер» одиноко стоял в своём дальнем углу. На следующий день Шиманчук шёл на утреннее совещание с лёгким внутренним напряжением. Он не знал, чего ждать. Насмешки? Холодного игнорирования? Молчаливого осуждения? В коридоре у аудитории он столкнулся с Егоровым, выходившим из соседнего кабинета. Алексей Валерьевич был, как всегда, безупречен в своей однотонной рубашке и брюках. Их взгляды встретились. Шиманчук приготовился. — Дмитрий Викторович, — произнёс Егоров своим обычным, низким, лишённым интонации голосом. — По вопросу вчерашней записки. Методичка 87-го года находится в фонде. Я перенёс её на полку с временным хранением, номер 15. Ключ у вахтера. Он говорил так, будто вчера ничего не происходило. Будто он не видел его в центре того шумного круга. Как будто тот эпизод был стёрт из памяти как нерелевантный шум. Но в паузе, последовавшей за этими словами, Шиманчук уловил нечто. Не упрёк. Не одобрение. Констатацию. Как если бы Егоров, наблюдая вчерашнюю сцену, просто внес её в базу данных под рубрикой «Поведенческие паттерны Шиманчук Д.В. в неформальной среде». И, сделав это, закрыл папку и перешёл к следующему пункту повестки. — Понял, спасибо, — кивнул Шиманчук, чувствуя странное облегчение, смешанное с новой порцией досады. Его «разоблачение» не было удостоено даже отдельной оценки. Оно было просто принято к сведению. Как ещё один параметр в сложной, не до конца формализуемой модели под названием «Коллега Шиманчук». Егоров кивнул в ответ и пошёл дальше. Но сделав два шага, он, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Акустика в вашем коридоре, впрочем, оставляет желать лучшего. И исчез за углом. Шиманчук остался стоять. И вдруг он понял. Это не было прощением. Это было признанием факта существования. Того, что у Дмитрия Викторовича есть эта сторона. Шумная, хаотичная, социально активная. И Алексей Валерьевич, хоть и с внутренним неодобрением к «шумовым помехам», вынужден был с этим фактом считаться. Просто потому, что этот факт был неотделим от того самого коллеги, чей профессиональный вклад он начал ценить. И в этом равнодушном «принятии к сведению» было что-то более весомое, чем любое осуждение или, наоборот, одобрение. Это означало, что он, Шиманчук, со всей своей «доступностью», стал для Егорова постоянной величиной. Со знаком «плюс» в профессиональных качествах и со знаком «минус» — в дисциплине окружающей среды. Но — величиной. А не фоновым шумом. Он медленно пошёл на совещание, и на его лице появилась не привычная лёгкая улыбка, а что-то более спокойное, почти задумчивое. Стена не рухнула. Но он, кажется, наконец понял, из чего она сложена. И что он, со всеми своими недостатками, уже стал частью пейзажа по ту сторону.