Нежность неприкаянная

      — Фрэнк…       — Что?       — Ты такой…       — Какой?       — Я никогда не думал, что ты можешь быть таким…       — Каким — таким?       — Таким… нежным.       Френсис легонько усмехается. Не думал он… А я? Я думал? Я за собой вообще ничего подобного не подозревал…       — Что ты молчишь?       Джеймс приподымает голову, пытаясь разглядеть в полутьме выражение его лица. И ямке над ключицей сразу становится холодно, потому что Джеймс уже не дышит туда горячо и влажно. И его поредевшие, каштановые с проседью кудри уже не щекочут щёку Френсиса.       — А что тебе сказать? — Френсис запускает пальцы в эти кудри на затылке Джеймса и пытается вернуть его голову обратно на подушку.       Джеймс послушно укладывается рядом, но продолжает внимательно вглядываться в лицо Френсиса. В родное, постаревшее от пережитых испытаний, не слишком красивое, но такое любимое лицо. Джеймс поглаживает пальцами загрубевшую кожу на щеке Френсиса, чувствуя шершавость пробивающейся щетины и замирая от трепетного чувства, которому не может дать названия. Чувство это представляет собой какую-то странную смесь из нежности, лёгкого возбуждения, благодарности, тревоги и желания. Френсис молча берёт руку Джеймса и по одному целует его пальцы, когда-то такие красивые, холёные, а сейчас обезображенные распухшими искривлёнными суставами. Обезображенные? Кто сказал — обезображенные? Только не он, Френсис Крозье. Для него эти пальцы по-прежнему самые красивые и ласковые в мире.       Он по дыханию Джеймса чувствует, как тот расслабляется и тяжелей наваливается на его плечо.       — Я и сам не знал, что могу так… — наконец произносит Френсис. — Это всё ты виноват. Ты заставил меня стать таким, скверный мальчишка.       Он улыбается, наблюдая за реакцией Джеймса.       — Нет, — Джеймс не открывает глаз. И не реагирует на поддразнивание Френсиса, на его шутливый тон. Он только крепче прижимается к Френсису и обнимает его. — Нет, Фрэнк. Ты и был таким. Всё это жило в тебе, глубоко внутри. А сейчас просто вырвалось на свободу. Теперь, когда ты перестал сдерживать свои чувства.       — Так, каким, ты говоришь, я всегда был?       Френсис улыбается. Ему приятно слушать философствования Джеймса, который теперь, кажется, ещё и разыгрывает великого психолога, разбирающегося в потёмках души капитана Крозье.       — Нежным, Фрэнк. Нежным. Твоя нерастраченная нежность копилась-копилась и вот теперь излилась на меня. И я счастлив, что вся она досталась мне.       Да уж… Нежность. Придумает тоже! Угрюмый, грубоватый, преисполненный сарказма и горечи, с лающим голосом, вечно всем недовольный меланхолик, любитель виски, умевший всегда держать в повиновении толпу матросов на судне Френсис Родон Мойра Крозье рядом с этим поседевшим мальчишкой оказался воплощением нежности. Нежности, которая сама выплескивается из него — и он ничего не может с этим поделать. Его руки становятся бережными, когда дотрагиваются до Джеймса. Его губы становятся горячими и страстными, касаясь губ и тела Джеймса. Его душа тает, как воск от одного присутствия Джеймса. Да что там, от присутствия! От одной мысли о нём! О том, что он жив, что не погиб там, в этой чёртовой Арктике, что сумел вернуться вместе с ним в Англию для того, чтобы отдать ему, Френсису Крозье, всего себя — свою любовь, страсть, свою душу и тело. Да разве это не стоит того, чтобы излить на него всю нежность, которая скопилась в душе Френсиса за долгие годы его одинокого существования?       — Нерастраченная нежность… — ворчит Френсис, прижимая к себе костлявое тело Джеймса, «святые мощи», как он иногда называет его, желая подразнить. Френсису нравится поддразнивать Джеймса, вызывая у него ответное желание попикироваться. Обычно такие пикировки заканчиваются довольно бурно к вящему удовольствию обоих. — Ты прав. Мне не на кого было её тратить. Только вот я думал, что её у меня вообще нет. А ты одним своим присутствием вон что из меня сотворил.       И ласково добавляет, поглаживая волосы Джеймса:       — Негодник…       — Спасибо.       — За негодника? — Улыбается Френсис.       — За то, что не оттолкнул испорченного скверного мальчишку. Ты ведь раньше всегда был противником такой любви.       — Да. Потому что раньше у меня не было тебя.       — Я люблю тебя, Фрэнк.       Френсис судорожно сглатывает и прижимает Джеймса к себе.       Джеймс ещё плотнее приникает к Френсису и прячет лицо где-то между его плечом и шеей. Френсис касается щекой его волос. «Господи! — Думает он. — Какое счастье, что ты сохранил этого мальчишку! Сохранил и дал возможность любить его. И изливать на него эту, как он говорит, «нерастраченную нежность». Спасибо тебе, Господи! И прости меня, грешного!»       Джеймс сопит рядом тихо и по-детски трогательно. Иногда он стонет во сне, и тогда Френсис гладит его лицо, волосы, плечи. Френсис не спит. Что-то горячее, мягкое, но сильное заставляет его сердце сжиматься и сладко замирать, прислушиваясь к дыханию Джеймса. «Что это?» — думает Френсис. И понимает — это та самая нежность его неприкаянная, вынужденная раньше сиротливо греться у чужих очагов, а сейчас наконец-то обретшая собственный дом.