Обладание

Холод для Феликса Ли был не ощущением, а сущностью. Он жил в нём с тех пор, как понял, что его место в мире — на обочине, в вечных сумерках чужого безразличия. Его тело, худое и бледное, помнило больше толчков автобуса, чем объятий, больше грубости поваров в кафе «У Берты», чем ласковых слов. Он был тенью, эхом, ничем. И он почти смирился с этим, пока в его промерзший мирок не ворвался Он. Это случилось настолько внезапно, что Феликс сначала подумал, что это галлюцинация — наглядная иллюстрация его тоски. Чёрный Lexus, длинный и злой, как лезвие, припарковался у бордюра, нарушая своим блеском всю серость улицы. И человек, вышедший из него, казалось, был вырезан из другого измерения — где царили сила, деньги и безжалостная уверенность. Хван Хёнджин. Феликс замер, сжимая в руках ящик с замороженными овощами. Его взгляд, против его воли, прилип к высокой, мощной фигуре в идеально сидящем костюме цвета мокрого асфальта. Это была не просто красота. Это была угроза, облечённая в безупречные формы. Резкие скулы, тёмные, пронизывающие глаза, губы, сложенные в привычную для власти тонкую линию. И эти глаза... Они скользнули по фасаду кафе и, казалось, физически ощупали Феликса с ног до головы. Задержались. Остановились. В них не было любопытства — был холодный, аналитический голод. Оценка товара. Феликс почувствовал, как кровь приливает к лицу, а внизу живота ёкает что-то тёплое и стыдное. Хёнджин заметил это. Уловил эту мгновенную, животную реакцию. Уголок его рта дрогнул — не в улыбку, а в едва уловимый знак: «Попался». Затем он повернулся и исчез внутри, оставив за собой вихрь ледяного воздуха и пару капель дорогого парфюма, смешавшегося с запахом грязного снега. Феликс стоял, парализованный. В ушах гудело. Он попытался сделать шаг, и ноги его не слушались. Груз в руках вдруг стал невыносимым. Он сглотнул, пытаясь подавить странную, лихорадочную дрожь, пробежавшую по позвоночнику. «Он видел меня. По-настоящему видел. И... ему что-то понравилось». Мысль была одновременно пугающей и пьянящей. Комната для персонала была его убежищем — крошечным, грязным, но своим. Здесь он мог на несколько минут спрятаться от взглядов, от требований, от мира. Он прислонился лбом к прохладной стене, пытаясь выровнять дыхание. Но перед глазами всё стояло то лицо. Тот взгляд. Он чувствовал его на своей коже, как ожог. Резкий, чёткий щелчок замка вернул его в реальность. Дверь открылась медленно, будто сама боялась того, кто за ней. В проёме стоял Хёнджин. Он не просто вошёл — он заполнил собой всё пространство. Его присутствие было физическим давлением, сжимавшим грудь. Дорогой костюм теперь казался нелепым в этой убогой обстановке, но на его владельце он выглядел как доспехи. — Зд... здравствуйте! Вам сюда нельзя! — голос Феликса предательски сорвался на визгливую, детскую ноту. Хёнджин не удостоил это замечание ответом. Его тёмные глаза медленно, с невозмутимым, почти скучающим видом обвели комнату — грязный линолеум, ржавые крючки, потёртую лавку. Потом этот тяжёлый взгляд упал на Феликса. И остановился. В нём не было ни гнева, ни нетерпения. Был лишь холодный, безраздельный интерес. Как у учёного, рассматривающего редкий, не совсем приятный, но чрезвычайно занятный экземпляр. Он сделал шаг вперёд. Дверь закрылась с тихим, но неумолимым щелчком. Звук защёлкивающегося замка прозвучал для Феликса громче любого выстрела. Ловушка захлопнулась. — В моём мире, — произнёс Хёнджин тихим, бархатным голосом, который, казалось, вибрировал в самой грудной клетке и отдавался эхом в костях Феликса, — «нельзя» — это просто слово. Оно не имеет силы. Особенно когда я чего-то хочу. Он приближался. Не быстро, но неотвратимо. Каждый его шаг был выверенным, полным скрытой силы хищника. Феликс отступал, пока спиной не ударился о холодную, шершавую стену. Бежать было некуда. Хёнджин остановился в сантиметре. Его тепло, его запах — дорогая кожа, дым сигар, пряная, мужская горьковатость — обрушились на Феликса лавиной. Он наклонился, уперся ладонями в стену по бокам от головы юноши, заключив его в клетку из собственного могучего тела. — Я наблюдал за тобой, — прошептал он, и его губы почти касались уха Феликса. Голос был низким, интимным, смертельно опасным. — Долго. Очень долго. Видел, как ты сгибаешься под тяжестью ящиков. Как вытираешь пот с лба тыльной стороной ладони. Как смотришь в окно с таким выражением... таким голодным, таким пустым. Ты стал для меня чем-то вроде навязчивой идеи, Феликс. И я устал просто наблюдать. Большой палец Хёнджина грубо, почти оскорбительно провёл по нижней губе Феликса, заставив того вздрогнуть всем телом. — Я пришёл забрать своё. Поцелуй не был поцелуем. Это была экзекуция. Хёнджин впился в его губы с такой силой, что Феликс почувствовал привкус крови. Его язык не ласкал — он завоёвывал, вламывался, исследовал каждый уголок рта, как хозяин, вступающий во владение новой территорией. Феликс попытался вырваться, забился, но его запястья были схвачены одной могучей ладонью и прижаты к стене над головой. Его тело оказалось полностью открытым, беззащитным. И тогда случилось самое постыдное. Вопреки страху, вопреки боли, внизу живота, в самой глубине, вспыхнул жаркий, влажный, непреодолимый отклик. Его тело, годами жаждавшее хоть какого-то контакта, предало его с потрясающей готовностью. Возбуждение ударило в пах, заставив его стонать прямо в рот Хёнджину. Тот почувствовал это мгновенно. Он оторвался от его губ, и в его глазах вспыхнул дикий, торжествующий огонь. Его взгляд скользнул вниз, к явной выпуклости на потрёпанных рабочих штанах. — Ах, — он хрипло рассмеялся, звук был грубым и возбуждающим. — Уже? Так скоро? Ты, оказывается, не просто голодный... ты жадный, малыш. Его свободная рука опустилась, ладонью надавила на твёрдый бугорок, протерла его с нажимом. Феликс застонал, выгнувшись дугой, его бедра сами потянулись навстречу прикосновению. Стыд сгорал в пламени немыслимого, запретного возбуждения. — Хватит притворяться, — прошипел Хёнджин, и его движения стали резкими, грубыми. Он сорвал с Феликса фартук, футболку застряла на голове, и он просто порвал её по шву, обнажив бледную, тонкую грудь, сразу покрытшуюся пупырышками. Его собственные пальцы расстегнули ремень, сдернули брюки и нижнее бельё вниз, до колен. Холодный воздух ударил по обнажённой коже, но жар от взгляда Хёнджина был в тысячу раз сильнее. Сам Хёнджин раздевался не спеша, с театральным, жестоким изяществом. Каждый расстёгнутый пуговиц, каждый сброшенный предмет одежды был частью ритуала унижения и обладания. Вот мощная грудь, покрытая тёмными волосами. Вот рельефный, каменный пресс. Вот бёдра, на которых играли мышцы. И, наконец, его член. Полностью возбуждённый, он был впечатляющим, почти пугающим — толстый, с мощными жилами, с темно-багровой, влажной головкой, из которой уже сочилась прозрачная капля. Он встал перед Феликсом во всей своей нагой, животной мощи. — Смотри, — приказал Хёнджин, его голос был густым от желания. — Смотри на то, что сейчас войдёт в тебя. На то, что будет тебя рвать изнутри. Ты этого хотел. В глубине души. Вся твоя жалкая, одинокая жизнь вела тебя к этому моменту. Ко мне. Он грубо развернул Феликса лицом к стене, прижал его щекой к шершавой, холодной штукатурке. Одной рукой он заломил ему обе руки за спину, держа их в железной хватке. Другой — обхватил за горло, не сдавливая, а просто владея, чувствуя под ладонью бешеную пульсацию крови. Поза была абсолютной: полное подчинение, полная доступность. — Теперь не шевелись. Если пошевелишься — будет больнее. Феликс услышал щелчок открывающегося флакона с лубрикантом. Ощутил ледяную струйку между ягодиц. И затем — вторжение. Не подготовка, не ласка. Вторжение. Один толстый, грубый палец втиснулся внутрь без предупреждения, растягивая тугую, нетронутую мышцу. Боль была острой, белой, ослепительной. Феликс закричал, слёзы хлынули из глаз. — Тише, — прошептал Хёнджин ему в ухо, вгоняя внутрь второй палец. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым. Голос дрожал от сдерживаемой ярости страсти. — Принимай. Твоя дырочка создана для этого. Чтобы её растягивали. Чтобы её наполняли. Моя работа — сделать из неё то, что мне нужно. Пальцы двигались внутри него резко, безжалостно, растягивая, разминая, пока не наткнулись на ту самую точку. Электрический разряд, смесь невыносимой боли и нестерпимого наслаждения, пронзил Феликса от копчика до макушки. Он дико взвыл, его тело затряслось в судорогах, совершенно непроизвольно выгибаясь назад, на пальцы. Хёнджин зарычал, низко и удовлетворённо. — Вот она. Твоя кнопка. Твоя слабость. Теперь ты мой навсегда. Он вынул пальцы. Феликс, опустошённый, плачущий, почувствовал пустоту и жгучее, постыдное желание, чтобы её снова заполнили. Но на смену пальцам пришло нечто гораздо большее, твёрдое и обжигающе горячее. Головка члена упёрлась в растянутое, пульсирующее отверстие. Хёнджин отпустил его шею, обеими руками схватился за его бёдра, с силой растягивая ягодицы в стороны. Феликс почувствовал, как прохладный воздух комнаты касается самой интимной, обнажённой части его тела. Он знал, что Хёнджин видит всё — розовато-коричневую, влажную от лубриканта и его собственных соков дырочку, которая нервно подрагивала, готовая принять его. — Готовься, малыш. Это будет... памятно. И он вошёл. Не медленно, не осторожно. Одним долгим, жестоким, разрывающим толчком. Боль снова взорвалась внутри, белая и всепоглощающая. Феликс закричал, но Хёнджин тут же прижал ему рот к стене, заглушив звук. Он вошёл до конца, до самого основания, заполнив его так полно, что Феликсу показалось, будто его разорвали пополам. Он замер, его собственное тело напряглось от натуги, от невероятного ощущения тесноты и жара, обхватывающего его член. — Всё внутри, — прошипел он, его губы прижались к вспотевшему виску Феликса. Голос был хриплым, полным животного триумфа. — Чувствуешь? Чувствуешь, как я тебя распираю? Как ты обжимаешь каждый мой сантиметр? Ты теперь мой футляр, Феликс. Мой трофей. И я буду вкладывать себя в тебя снова и снова. И он начал двигаться. Первый толчок задал тон. Глубокий, резкий, выбивающий душу. Хёнджин не искал ритма — он его навязывал. Жестокий, неумолимый, доводящий до исступления. Он выходил почти полностью, заставляя Феликса чувствовать леденящую пустоту, и с силой, от которой сотрясалась стена, вгонял себя обратно. Каждый удар тазом отзывался гулким, звонким шлепком кожи о кожу. Звук был неприличным, влажным, откровенным. Воздух в комнате быстро наполнился запахом пота, лубриканта, секса и власти. — Нравится? — рычал Хёнджин, его движения становились всё более размашистыми, животными. — Говори! Скажи, как тебе нравится, когда твой «папочка» распахивает твою тесную дырочку! — Д-да! — выдохнул Феликс сквозь слёзы и слюну, размазанные по стене. Его разум отключался, оставались только базовые инстинкты. Боль смешивалась с невероятным наслаждением от каждого удара по простате. Его собственный член, зажатый между животом и стеной, был твёрдым как камень и болезненно пульсировал. — Папочка... пожалуйста... ещё! — «Ещё»? — Хёнджин хрипло рассмеялся, и его рука опустилась, грубо схватила член Феликса, начала дрочить его в такт своим яростным толчкам. — Жадина. Хочешь всё и сразу? Получай! Двойная стимуляция — изнутри и снаружи — свела Феликса с ума. Он закричал, его тело выгнулось в неестественной дуге. Хёнджин не ослаблял хватку, не сбавлял темпа. Он трахал его с такой силой, что лавка в углу начала скрипеть и сдвигаться. Его зубы впивались в плечо Феликса, оставляя синяки и следы укусов — метки собственности. Его свободная рука шлёпала по покрасневшим, горячим ягодицам, заставляя их вздрагивать и сжиматься вокруг его члена ещё сильнее. — Кончай! — приказал он, его голос сорвался на низкий, гортанный рык. Глаза были дикими, непроницаемыми. — Кончай сейчас, пока я заливаю тебя своей спермой! Хочу чувствовать, как ты сжимаешься на мне, когда взрываешься! Приказ, боль, унижение, яростный ритм — всё это достигло пика. Феликс взревел, глухо, отчаянно. Его тело взметнулось в мощнейшей, сокрушительной судороге. Струи горячего семени брызнули на стену, на его живот, на руку Хёнджина. Внутренние мышцы сжали входящий член с невероятной, почти болезненной силой, и это стало последней каплей для Хёнджина. С рёвом, полным дикой, первобытной победы, он вогнал себя в Феликса в последний, самый глубокий раз, прижав его всем своим весом к стене, и замер. Из него вырвался низкий, протяжный стон, когда пульсирующие потоки его семени начали заполнять распахнутое, покорное тело. Он толчками изливал себя, вжимая каждую каплю как можно глубже, метя свою новую территорию изнутри. Он оставался внутри ещё долго, тяжело дыша, его лоб прижат к вспотевшей спине Феликса. Тела их были склеены потом, спермой и лубрикантом. Тишину нарушало только их хриплое, неровное дыхание и тихие, бессознательные всхлипы Феликса. Хёнджин медленно, с влажным, откровенным звуком, вышел из него. То, что он увидел, заставило его низко охнуть от удовлетворения. Из растянутого, покрасневшего, слегка приоткрывшегося отверстия тут же хлынул густой, белый поток, смешанный с лубрикантом. Он стекал по внутренней стороне дрожащих бёдер Феликса, капал на грязный пол. Зрелище было невероятно развратным. Зрелище полного, абсолютного обладания. Феликс, полностью опустошённый, безвольной тряпкой сполз по стене. Его ноги подкосились. Но Хёнджин не дал ему упасть. Он подхватил его на руки, прижал к своей груди. Его ладонь легла на низ живота Феликса и сильно надавила. Из него вытекло ещё больше семени, пачкая кожу обоих. — Посмотри, — прохрипел Хёнджин, поворачивая голову Феликса и заставляя его смотреть вниз, на доказательства своей власти. Его голос был хриплым, но в нём звучала тёмная, бездонная нежность. — Видишь? Всё внутри тебя — моё. Я заполнил тебя до краёв. Пометил. Ты теперь несешь меня в себе. Феликс мог только слабо, почти незаметно кивать, уткнувшись мокрым от слёз и пота лицом в его шею. Силы покинули его полностью. Он был пуст, использован и... странно спокоен. Хёнджин, дыша ровнее, с неожиданной, почти пугающей бережностью в движениях, начал вытирать его тело влажными салфетками. Он очищал живот, грудь, лицо. Но когда он снова добрался между ног, когда его пальцы снова коснулись липкой, чувствительной кожи и увидели, как последние капли его семени вытекают из покорного тела, его глаза снова потемнели. Жажда не утолилась. Она лишь разгорелась сильнее. Он быстро, почти грубо, одел Феликса в его же рваную одежду, как будто упаковывая самый ценный, самый грязный свой секрет. Затем поднял его на руки — легко, как перышко, — и вынес из комнаты, из кафе, на холодный воздух. Он уложил его на заднее сиденье Lexus, накрыл своим тяжёлым, тёплым пальто, которое пахло им обоими теперь. Сел рядом, закинув ноги Феликса себе на колени. Его рука легла на внутреннюю сторону бедра, пальцы всего в сантиметре от всё ещё влажного, чувствительного места под тканью штанов. — Едем домой, — сказал он водителю, и его голос был низким, полным обещаний. Он не смотрел на дорогу. Он смотрел на Феликса. На его бледное, спящее в изнеможении лицо, на синяк, цветущий на плече, на запекшуюся каплю крови в уголке рта. Машина тронулась, увозя их в ночь. Хёнджин провёл большим пальцем по щеке Феликса, затем опустил руку ниже, ладонью накрыл ту самую выпуклость между ног, даже сквозь ткань чувствуя остаточное тепло и мягкость. — Это был только первый раз, малыш, — прошептал он в тишину салона, и его слова висели в воздухе, густые, как его сперма внутри Феликса. — Я только начал. Я буду растягивать тебя каждый день. Буду наполнять тебя так, что ты забудешь, каково это — быть пустым. Ты будешь думать только обо мне. Чувствовать только меня. Ты мой. И я сделаю из тебя совершенное, похотливое отражение своего желания. Его пальцы сжали тонкое бедро, обещая боль, наслаждение и вечное пленение. Голод в его глазах был нескончаемым. Это было только начало долгой, тёмной, сладострастной ночи.