Мой Антихрист.

ВНИМАНИЕ!!!

Сюжет может отличаться от оригинальной манги. Некоторые характеры героев могут быть изменены.

   Когда Фрида Ницше приехала в Йокогаму по обмену, она мгновенно почувствовала чьё-то холодное, безразличное присутствие, будто сам город тянул к ней невидимую руку. Тянущее раздражение хватало её ледяными пальцами и приглашало за стол гнева. Никто не понимал её. Преподаватель философии скептически кривился, слушая её умозаключения. Одногруппники сторонились, будто чувствуя в ней что-то чужеродное. Вся Йокогама, казалось, была настроена против неё.    Закончив с домашним заданием, Фрида начала готовиться ко сну. Однако стоило раздаться протяжному гулу корабля из порта, как она обернулась к длинному, во всю стену комнаты, окну. За стеклом расстилалась промышленная зона порта, за которой переливались холодные огни небоскрёбов Минато-Мирай. Тёмная река играла с лучами полной луны, и в этой игре чудилось что-то застывшее, лишённое жизни. Тошнотворное чувство бессмысленности захлестнуло Ницше. «Здесь будущего нет», — подумала она, и эта мысль прозвучала внутри неё отрезвляюще-спокойно.

***

— Ещё один круг, и вы свободны! — голос преподавателя физкультуры эхом разнёсся по душному спортзалу.    Держа спину неестественно ровно, Фрида размеренно бежала в хвосте группы. Её ладони с тонкими пальцами взмокли, и единственным желанием сейчас было промыть их ледяной водой.    К счастью, этот позыв был исполнен. Выйдя из душевой, Фрида встала у зеркала и начала медленно, почти медитативно, вести деревянную расчёску вдоль белых волос. Светло-фиолетовые глаза смотрели сквозь собственное отражение, но боковым зрением она всё равно ловила косые, презрительные взгляды японок. Стоило ей обернуться — те замолкали и уходили. Фрида туго затянула низкий хвост, чувствуя, как кожа на висках натягивается.    Воздух на улице был пропитан пыльцой кедров и кипарисов. Вместе с апрелем пришло тепло.    В библиотеке она включила ноутбук. Сегодня нужно было как следует подготовиться к семинару по этике. К её собственному удивлению она увлеклась, с жадностью вчитываясь в материалы, всё более и более насыщая ум. Это было единственным её спасением от одиночества и непонимания.    Однако приглушённый, но напряжённый шёпот двух студентов за соседним столом постепенно пробился сквозь её сосредоточенность. — Я тебе говорю, Хироси-кун, это уже не протест, а лицемерие! — горячился один. — Они вывесили плакаты «Спасите климат», а сами летают на частных джетах! Наш проректор вчера распинался о равенстве, но при этом его дочь разъезжает на «Порше» стоимостью в нашу десятилетнюю стипендию! — И что? Предлагаешь штурмовать кампус на рикше из бамбука? — напряжённо, но тише ответил Хироси. — Сила не в жестах, а в системной работе: менять устав, голосовать, создавать комитеты... — Комитеты! — почти выплюнул это слово первый. — Они соберутся, проведут десять встреч, красиво оформят протоколы, и всё похоронят в архиве. Пока они будут «системно работать», лес под новый кампус вырубят, а наши стажировки урежут. Нужен яркий жест, чтобы все увидели: мы не марионетки! — Жест? Вроде того, как ты хотел забаррикадировать вход в администрацию? — Хироси нервно хмыкнул. — Это не жест, Кайто-кун, это, между прочим, инфантилизм. Нас просто отчислят, а идею опозорят. Ты играешь не в революцию, а в театр для собственного эго. — Моего эго?! — Кайто привстал. — А твоё желание сидеть сложа руки и «вести диалог» — это что?! Удобная трусость! Страх испачкать своё драгоценное резюме, боязнь попасть в чёрные списки корпораций! — Я боюсь не за резюме, — холодно отрезал Хироси, — я боюсь, что из-за твоего «героического порыва» пострадают те, кому просто нужен диплом, а не судимость. Ты не борец, Кайто-кун, ты буря в стакане, которая опрокидывает его на тех, кто всего лишь хотел пить. — Лучше быть бурей, чем... чем такой лужей, как ты! — выкрикнул Кайто, теряя над собой контроль.    Хироси резко встал; книга, лежавшая у него на коленях, упала на пол с глухим стуком. — Знаешь что? Иди-ка и сделай свой «жест». А я пойду и попробую хоть что-то исправить, не сжигая мосты, по которым другим ещё идти. — До чего же вы оба жалки, — вдруг раздался ледяной, лишённый всякого интереса голос.    Фрида, даже не повернув головы, продолжала смотреть на стеллажи. — Один кричит, что нужно разжечь пожар, чтобы согреться. Второй предлагает аккуратно переставлять мебель, надеясь, что от этого в комнате станет светлее.    Она медленно перевела взгляд на замерших студентов. В её глазах не было ни гнева, ни насмешки — только холодная, препарирующая констатация. — Вы оба боретесь не за идею, а только за право не чувствовать себя ничтожествами. Один через шум, другой через иллюзию разума. Ваша воля... слаба.    Повисла гробовая тишина. Кайто и Хироси замерли, и злость друг на друга мгновенно испарилась, сменившись чем-то иным. Это был не просто страх. Их лица исказились так, будто с них на мгновение сняли кожу, обнажив нечто беспомощное и растерянное. Казалось, сами слова Фриды вызвали в них острый физический дискомфорт, резонируя где-то в области солнечного сплетения.    Опомнившись, Хироси поднял книгу и быстро пошёл к выходу. Кайто, смертельно побледневший, ещё несколько секунд стоял столбом, затем схватил рюкзак и, постоянно спотыкаясь, поспешил за другом.    Фрида, отягощенная вспышкой собственной резкости, снова помрачнела. Ногти впились в ладони, губы невольно задрожали. Снова она это сделала. Опять эта непрошеная, разящая наповал речь. Почему она никогда не может промолчать? Почему она не как все?

***

   Ницше сняла потёртые тёмно-синие лоферы. Усталость в ногах манила рухнуть прямо на футон, но впереди ждали доклад по феноменологии и тёплый душ.    Разложив встроенную столешницу под подоконником, она с усилием водрузила на неё стопку книг, затем и другую. Эти тома и статьи часами занимали её ум. Для Фриды это была не только подготовка к семинару. Это был личный разговор с чужим сознанием, поиск того самого «нового витка» мысли. В перерывах она позволяла себе сладкий снек из маленького холодильника под столом. На ужин, поддавшись сонливости, она лишь заварила лапшу быстрого приготовления.    В душ идти не хотелось. Ощущение холода после мытья, необходимость вытираться насухо — эти простые действия казались непреодолимыми. Пока капли стекали по худому телу, Фрида размышляла о тщетности бытия. Об абсурдности мира и о той липкой, как слизь, изоляции, которую она сама же и провоцировала. Она никак не могла нащупать грань дозволенного, особенно в чужой стране. Мир, казалось, перевернулся. Отречение от него заставляло сердце биться сильнее, а разум захлопываться в темный ящик. Нарастающая боль от мыслей о дилемме тела и души, Бога и дьявола, коростой сидела где-то глубоко внутри, вызывая лишь желание кричать и сжимать голову руками.    Напоследок Фрида заглянула в ноутбук. Неожиданно всплыло уведомление о новом письме. Теодор Зорн. Имя ничего ей не говорило — ни с кафедры, ни из научных журналов она его не помнила. «Спам?» — мелькнула вялая мысль, но заголовок «Касательно вашего доклада» заставил её открыть сообщение.

Уважаемая Фрида,

Простите за навязчивость. Я доктор философских наук, Теодор Зорн. Ваш доклад «Этика по ту сторону добра и зла», выложенный в открытом доступе университета, привлёк моё внимание. Вы пишете с редкой для вашего возраста безжалостностью.

У меня к Вам, как к знатоку, один практический вопрос, напрямую вытекающий из ваших тезисов. Допустим, человек обладает силой, которая объективно делает его «сильнее» других в самом прямом, материальном смысле. Должна ли его мораль отличаться от общепринятой согласно этой логике? Или «мораль господ» — лишь красивая абстракция для оправдания произвола? Где, по-Вашему, проходит грань между сверхчеловеком и тираном?

Я не жду «правильного» ответа. Мне интересен сам процесс Вашей мысли.

С уважением,

Теодор Зорн.

   Фрида перечитала письмо трижды. Она пребывала в недоумении, почти в подозрительности. Кто этот человек? Почему он, доктор наук, тратит время на студенческий доклад? Она снова вгляделась в имя, пытаясь выудить из памяти хоть какую-то зацепку. Пусто. Ни одной ассоциации. Может, он просто эксцентрик? Может, его привлекла её фамилия? Хотя по сути в ней ничего особенного не было и её родители не блистали в научных кругах. Так или иначе, но он прочитал. Не пролистал, не закрыл после первого абзаца, а задал вопрос, который она сама у себя спрашивала бессонными ночами.    Несколько минут Фрида сидела неподвижно, глядя в экран. В груди разрасталось странное, почти забытое чувство — смесь настороженности и чего-то похожего на облегчение. Словно она долго кричала в пустоту и вдруг кто-то ответил. Чужой человек с непонятными намерениями, неожиданно для неё решил углубиться в эту тему через её мысли. Мысли, которые никто не понимал и не принимал.    Легкий румянец окрасил её бледные щеки. Пальцы, ещё секунду назад неподвижные, застучали по клавиатуре. Сначала она набирала сдержанный, сухой текст, как подобает переписке с незнакомцем. Но с каждой новой строкой она всё глубже уходила в собственные размышления, переставая контролировать самообладание и всё больше поддаваясь эмоциям.

Уважаемый Теодор Зорн,

Благодарю Вас за внимание к моей работе. Вы задали вопрос, на который я потратила немало бессонных ночей.

Позвольте ответить прямо: «Мораль господ» — это не оправдание произвола. Произвол, импульсивное насилие — это удел слабого, который внезапно дорвался до силы. Истинный сверхчеловек тот, чья сила имеет внутреннюю природу: несгибаемая воля, кристальная ясность духа, абсолютное самоопределение. Он не испытывает потребности подчинять других, потому что не нуждается в их подтверждении. Он создаёт ценности поверх общественных, а не внутри них.

Тирану нужны рабы, ибо без них он — ничто. Сверхчеловеку нужны либо равные, либо одиночество. Грань лежит в мотиве: страх движет тираном, утверждение жизни — сверхчеловеком.

Но это лишь теория. На практике... я не знаю, существуют ли такие люди. Или это лишь красивый, удобный миф для тех, кто чувствует себя безнадежно чужим в этом мире.

С уважением,

Фрида Ницше.

   Она нажала «Отправить» прежде, чем успела передумать. Экран погас, оставив её один на один с собственным отражением в темном стекле.