Но для тебя

      Этот мужчина – свинья, и так считал не только я. Роза Мартинес, которая жила по соседству с Петерсонами, согласилась со мной.       На самом деле, все женщины, которые жили в нашем тупике, были одного мнения. Оливер Петерсон, которого жена только что поймала на измене – опять – мерзавец. Дело даже не в том, что у них уже есть двое детей, а в том, что она сейчас беременна третьим.       Сэм, любовь всей моей жизни, мой партнер, муж и человек, который вместе со мной воспитывает двух маленьких детей, просто покачал головой накануне вечером и поцеловал меня, лишив дыхания, после того как в девятьсотый раз попросил меня не вмешиваться. Оставь соседей в покое, это не «Домохозяйки откуда-то там», мы не в реалити-шоу. Я объяснил за ужином из Макдональдс, который он принес домой вместо того, чтобы я готовил – о чем мы оба договорились после последнего раза, что такого больше никогда не повторится – что я вовлечен, потому что являюсь ее другом.       – Нет, – сказал он, когда мы укладывали детей спать. – Ты слишком легкомысленно используешь это слово. Она просто знакомая, Джори, а не подруга.       – Она моя соседка, Сэм, а ее муж – сволочь, и если ей нужна моя помощь в чем-либо, я ей помогу.       – Я не говорю, что не нужно быть с ней милым, но просто не суй свой нос в их дела.       Я проигнорировал его.       – Джори Харкорт!       Я бросил на него самый возмущенный взгляд, на который был способен.       – Так я теперь что, любопытный? Я надоедливый сосед?       Он в отчаянии развел руками.       Я презрительно фыркнул, потому что подумал, что он собирается выйти из спальни, чтобы проверить дом, убедиться, что все двери заперты, а плита выключена, но потом понял, что он не сдвинулся с места.       – Что?       – Ты очень милый.       Я прищурился, глядя на него.       – Тридцатипятилетние мужчины не милые.       – Ты всегда будешь тем двадцатидвухлетним клубным мальчиком, которого я впервые увидел лежащим на улице с биглем на нем.       – Я думал, что Джордж – джек-рассел.       – Нет. – Он подошел ко мне. – Бигль.       – Уходи. – Я улыбнулся ему, пытаясь выгнать его из комнаты. – Иди, убедись, что орда зомби не сможет нас достать.       Но вместо того, чтобы уйти, он схватил меня и прижал к стене в нашей спальне. Его горячие губы покусывали мою шею, руки лихорадочно срывали с меня одежду, а твёрдый пах прижимался к моей заднице, и мой разум полностью опустел. Невозможно было сосредоточиться, когда 100-килограммовый мускулистый мужчина нацелился затащить меня в постель.       Но на следующий день, когда я шатался по кухне – я никогда не был и никогда не буду утром в форме – и увидел соседей на крыльце, Кристи Петерсон неуверенно улыбалась, а ее муж хмурился, я просто хотел подойти и врезать ему. Я представлял, как я, наверное, выглядел: в халате, под которым были футболка и пижамные штаны, в ярких тапочках в виде кроликов, со счастливым выражением лица – я во всех смыслах походил на любопытного соседа.       За моей спиной кто-то прочистил горло.       – Тебе не нужно идти на работу? – спросил я многозначительно. Сегодня среда, а не суббота.       В ответ раздался теплый, гулкий смех.       – Ты не думаешь, что теперь, когда один твой ребенок ходит в детский сад, а другой учится в первом классе, тебе пора подумать о том, чтобы вернуться на работу в офис?       Очевидно, мое здравомыслие подвергалось сомнению, потому что я все еще работал из дома. Я надеялся, что взгляд, который я бросил на него, когда повернулся и прищурился, выразил мое недовольство.       Он фыркнул от смеха.       Я сердито нахмурился на заместителя маршала США, стоящего рядом со мной у кухонной раковины. Мы оба смотрели на Петерсонов.       – Почему ты это сказал?       – Что сказал?       Я зарычал.       Он плотно сжал свои красивые губы, чтобы не улыбнуться.       – Сэм?       – Просто так.       – Выкладывай.       Он прочистил горло.       – Я просто думаю, что, возможно, пребывание дома в течение дня вызывает у тебя клаустрофобию, и, может быть, тебе нужно вернуться в реальный мир и пообщаться со взрослыми.       Я раздраженно вздохнул.       – Сэм, то, что я не хожу в офис, не значит, что я испытываю недостаток общения со взрослыми. Я каждый день разговариваю с Дилан, каждый день разговариваю с Фэллоном. Они мои деловые партнеры, я им нужен, и они держат меня в курсе того, что происходит в офисе.       – Ладно.       – Я отправляю больше писем, чем они оба вместе взятые!       – Уверен, что так и есть, – сказал он, обнимая меня за шею, а затем мягко сжимая, массируя и притягивая ближе к себе. – Я просто думаю, что, может быть, выйти из дома днем пойдет тебе на пользу.       Я оттолкнул его руку и резко повернулся к нему.       – Я хожу в магазин, в парк, отвожу детей в школу, забираю их... когда я не вижу людей?       Он хмыкнул, закатил глаза и поставил кофейную чашку в раковину, прежде чем его темные дымчато-голубые глаза встретились с моими.       – Нет, – почти пискнул я, поворачиваясь, чтобы убежать.       Но не достаточно быстро.       Можно было бы подумать, что такой крупный мужчина не может двигаться настолько быстро, но физическую форму и силу Сэма Кейджа нельзя было недооценивать. В сорок шесть лет он был таким же сильным, как и когда я встретил его впервые, и я наконец понял, что такое «с возрастом становиться лучше». Он выглядел лучше, чем когда-либо, и был доволен своей жизнью, счастлив как в личной, так и в профессиональной сфере.       Я очень им гордился и часто ему об этом говорил. Он стал замечательным отцом, прекрасным мужем, отличным сыном и таким другом, которого любой был бы счастлив иметь. Я, конечно, предвзят, потому что люблю его, но я видел, как на него смотрят люди, и знал, что это правда. Через четыре года после начала новой работы в качестве маршала он стал руководителем полевого офиса в Чикаго, курируя пять других заместителей и трех служащих. Я думал, что после повышения он станет шерифом, но, по-видимому, все, что они сделали, это добавили слово «надзирающий» . Шериф – это совсем другое. С точки зрения вестернов это не имело смысла. Во всех фильмах, которые я видел, заместитель шерифа становился шерифом. Как обычно, Сэм только покачал головой.       Когда я обогнул кухонный остров, я на полсекунды подумал, что смогу уйти от него, но когда он схватил меня, дернул и прижал к холодильнику, я понял, как сильно ошибался.       – Все, что я хотел сказать, – начал он, приподняв мою голову рукой за подбородок, – это то, что, поскольку у тебя теперь есть шестилетний и четырехлетний ребенок, ты можешь работать полдня в офисе, а не полный рабочий день из дома. Было бы неплохо, если бы после того, как отвезешь их, ты покупал чашку кофе, шел в офис и действительно видел Дилан и Фэллона и разговаривал с ними лицом к лицу.       Я был слишком увлечен его губами, чтобы слушать. У него были губы, созданные для поцелуев, пухлые и темные, и когда он улыбался, в уголках рта появлялась изгиб, который мог разбить сердце.       Не то чтобы остальные черты его сурового лица были не привлекательны. Его темные дымчато-сине-серые глаза с глубокими морщинками смеха в уголках, длинный прямой нос, твердая квадратная челюсть и густые медно-золотые брови тоже прекрасны. А его голос, по телефону или вживую, глубокий и хрипловатый, с ноткой рычания, мог пронзить все мое тело волнами жара. Но губы этого мужчины, их форма, их ощущение... честно говоря, я был их фанатом.       – Ты меня слушаешь?       Я вытянулся со своих 175 сантиметров до его 193, а он одновременно наклонился. Наши губы соединились и разъединились, и его язык глубоко проник внутрь, чтобы почувствовать мой вкус.       Звуки из зрительного зала – хрипы и рвотные позывы – и дерганье за мой халат мгновенно охладили страсть. Сэм фыркнул, прервав поцелуй, и мы оба посмотрели на маленьких людей, стоящих рядом с нами.       – Это отвратительно, – заверил меня Кола, бросив взгляд, который не должен принадлежать шестилетнему ребенку, полный осуждения и отвращения.       – Почему? – спросил я язвительно.       – У тебя во рту микробы, – высокомерно проинформировал он меня. – Поэтому ты и сказал Ханне, чтобы она не лизала Чилли.       – Нет, я сказал ей, чтобы она не лизала Чилли, потому что коты не любят, когда их лижут.       – Он лижет свое тело.       – Да, это правда, – согласилась наша четырехлетняя Ханна, кивнув головой. – Кола прав.       – Но он не хочет, чтобы это делала ты, – заверил я дочь, обращаясь к ней.       – Откуда ты знаешь? – спросил Кола.       – Да, – снова вступила Ханна Банана, всегда поддерживающая своего старшего брата. – Откуда ты знаешь?       Мне пришлось подумать.       Кола ждал, щурясь на меня.       Ханна тоже ждала, приподняв одну из своих идеально очерченных темных бровей. Это был новый взгляд. Она смотрела на меня так же, как ее отец, как на идиота.       – Не лижи кота! Никто не лижет котов! – приказал Сэм, когда молчание затянулось.       Я рассмеялся; только мой муж мог устанавливать такие правила.       Он посмотрел на своего сына, Миколу Томаса Кейджа, шестилетнего, но с характером сорокалетнего, который был полон вопросов и мнений.       Мы усыновили его, когда ему было три года, через агентство в Нидерландах. Когда мы приехали за ним в последний раз, он увидел нас из окна кабинета директора детского дома и побежал к двери, чтобы встретить нас. Мы были там две недели, и он уже называл Сэма папа, что Сэм безумно любил слышать. Но хотя Колу научили американскому слову, означающему «отец», оно не было ему родным, не тем, которое он слышал с детства и ждал, чтобы использовать по отношению к кому-то, кто принадлежал ему. Поэтому он попробовал то слово, которое знал, на мне.       Па.       Такое простое слово, но оно значило так много.       Я слышал это слово на улицах, когда мы были в гостях, наряду с более формальным «отец», и видел, как дети бежали к своим отцам, используя его. Не «папа», которое я знал, не то, как внуки называли отца Сэма, а просто «па». Когда Кола позвал меня, я ответил, и его лицо, то, как оно просветлело, эта ослепительная радость, были для меня подарком.       Сэм был папой, и папа олицетворял новую жизнь Колы и его новую семью в Соединенных Штатах, а я был комфортом старого. Я был па, и он дал мне это имя.       Конечно, для меня не имело значения, какое слово он выбрал. Он мог бы называть меня Джори, мне было бы все равно; он мой ребенок, и это все, что меня волновало. Он юридически и полностью принадлежал мне и Сэму, и это было самое главное. И мы были счастливы, мы трое, пока первое агентство, с которым мы связались, когда начинали весь процесс усыновления, не позвонило нам и не сообщило, что есть маленькая девочка из Монтевидео, готовая к усыновлению. Я забыл о них, потому что они так и не дали результата, но оказалось, что это не так.       Они давали знать, когда наступал момент, и наконец он наступил.       Я был удивлен, Сэм – неуверен, пока профессиональный, но не слишком приветливый и уж точно не радушный джентльмен не протянул нам фотографию через стол. Ему нужно было знать, хотим ли мы взять девочку с фотографии.       Да, мы очень хотели этого ангела.       Наша семья увеличилась с трех до четырех человек с появлением маленькой сестры, с которой Кола не хотел иметь ничего общего, пока мы все не оказались под одной крышей. Он обижался на всех нас за то, что мы поехали в аэропорт, чтобы забрать ее, ненавидел ее плач в машине и был очень раздражен тем, что Сэм нес ее, а не его. Он начинал нервничать, это было видно по его лицу – пока Сэм не опустился на колени и не поднял его тоже. Дети такие забавные. Как только Кола понял, что Ханна не собирается отбирать нас у него, что она не заменит его, что в области любви ничего не изменится, а изменится только распределение времени, он решил, что она ему нравится. И теперь, когда ему шесть, а ей четыре, их связь стала заметной.       Они ссорились как кошка с собакой... но только иногда. Она плакала, он дулся, они гонялись друг за другом и дрались, но в девяти случаях из десяти я находил ее утром в его комнате. Когда мы выходили на улицу, он держал ее за руку, помогал ей, когда она не могла что-то сделать, и был чрезвычайно терпелив, когда она пыталась поделиться какой-то интересной информацией. Я говорил: «Выкладывай, малышка», но Кола только кивал и ждал, пока она не расскажет в мельчайших подробностях о каком-нибудь насекомом на цветке.       Он поднимал ее, если она падала, напоминал ей о перчатках и шапке и всегда передавал ее пожелания другим, если нас с Сэмом не было рядом. Дилан Грир, моя лучшая подруга, очень удивлялась, потому что была уверена, что иногда Ханна Банана – или Би, как мы все ее называли – говорила на разных языках. Но Кола просто передавал, что она хотела молока, карандаш или фонарик. И он никогда не ошибался. Он был отличным старшим братом, и она его обожала.       Ханна Регина Кейдж – ее второе имя в честь матери Сэма – имела самый очаровательный маленький носик на планете. Иногда я наклонялся, чтобы поцеловать ее, и вместо этого покусывал его. Это заставляло ее визжать от восторга. Когда я брал ее пальчики ног в рот, она тоже хохотала. Даже в год она уже умела хорошо смеяться. Ее смех не был робким или тихим. Она была маленькой, но выражала себя громко. Люди слышали этот глубокий, гортанный звук и были очарованы. Я попал под ее чары с первого взгляда.       В нашем районе Ривер-Парк люди по-прежнему иногда смотрели на нас, когда мы гуляли. И большинство из них задавали вопросы о Коле, когда подходили ближе, поскольку с его глубоко посаженными кобальтово-голубыми глазами, острыми европейскими чертами лица и темно-каштановыми волосами он не был похож ни на меня, ни на Сэма. Но Ханна, которая была наполовину уругвайкой, очевидно, являлась приемной дочерью. Забавно, однако, что люди иногда спрашивали, действительно ли Джентри, у которого были угольно-серые глаза моего брата Дейна, а не медово-карие глаза моей невестки Аджи, является сыном своей матери. Я всегда удивлялся, почему это волнует людей. Если твой ребенок синий, а ты оранжевый, какая разница, если ты любишь и лелеешь своего синего ребенка? Люди по-прежнему поражали меня.       – Па.       Ханна смотрела на меня, как на деревенского идиота.       – Что?       – Если Кола не может лизать Чилли, ты не можешь лизать папу.       У меня возник ужасный образ того, как я делаю минет Сэму, и он, вероятно, это понял, поэтому схватил меня и закрыл мне рот рукой.       – Вы двое, идите, пожалуйста, доедайте завтрак.       Они ушли, но не без того, чтобы оглянуться.       Сэм убрал руку, но наклонился и поцеловал меня. Я с радостью принял его поцелуй, и, конечно же, услышал звуки рвотных позывов.       – Кола Кейдж! – упрекнул я его, хотя и смеялся. – Можешь прекратить?       – Фу, – пискнула Ханна.       Когда я посмотрел на них, Кола смешивал овсянку с маслом и коричневым сахаром, заставляя ее булькать ложкой.       – Просто ешь, – сказал я ему.       – Я делаю ее съедобной.       Съедобной. Черт возьми, этот парень и его чертов словарный запас.       – Оставь Петерсонов в покое, – вздохнул Сэм, как всегда полный терпения.       – Я оставляю. – Я прикусил нижнюю губу.       – Джори... – предупредил он меня.       Я постарался выглядеть невинно.       – Папа, – сказал Кола, вернувшись к нам и глядя на Сэма.       – Не лижи кота, – повторил Сэм, опустившись на одно колено, когда его сын залез ему на руки и положил руки ему на лицо. – Хорошо?       – Ладно, – кивнул Кола.       – Ладно, – вздохнул Сэм, притягивая Колу к себе и крепко обнимая его в течение минуты.       – Что такое «гомоничные»?       – Не знаю. – Сэм зевнул, отклонившись назад, чтобы отец и сын могли посмотреть друг на друга. – Где ты это услышал?       – Па сказал тете Дил, что родители Джейка не разрешают ему приходить ко мне играть, потому что они гомоничные.       Сэм кивнул.       – Правильно – гомофобные, и это значит, что родители Джейка не хотят, чтобы он приходил к тебе, потому что у тебя два отца.       Кола прищурился, глядя на Сэма.       – Почему?       – Некоторым людям это просто не нравится.       – Почему?       – Ну, я думаю, что некоторые люди боятся того, что это означает.       Он покачал головой.       – А что это означает?       – Что если у тебя может быть два отца, то, возможно, все меняется.       Его хмурый взгляд заставил его маленькие брови сдвинуться. Это выглядело очаровательно.       – Я не понимаю.       – Думаю, ты поймешь, когда станешь старше, дружок.       – Это глупо.       – Да, это так, – согласился Сэм, снова обнимая его. – И мне очень жаль.       – Ничего страшного. – Он крепко обнял Сэма, обхватив его шею обеими руками. – Стюарт и его мама пойдут со мной, па, Ханной, дядей Эваном, Брайсом, Сетом, тетей Дил, Микой, Мэйбл, Тесс и ее папой в кино в следующую субботу, так что Джейк останется без ничего.       – Кто, ты сказал, пойдет? – поддразнил его Сэм.       – Стюарт и его мама идут с...       – Перестань, – перебил я Колу. – Твой отец услышал тебя в первый раз.       Сэм хмыкнул и посмотрел на меня.       – Почему меня не пригласили в кино?       – Во-первых, – улыбнулся я ему, – у тебя крапивница от бурундуков, а во-вторых, разве ты не будешь рыбачить с Пэтом и Чазом в эту субботу?       – О какой субботе мы говорим?       – Мы завтра уезжаем в Феникс в семейную поездку и вернемся домой в воскресенье.       – Да, я знаю.       – Хорошо, тогда я говорю не о ближайшей субботе, поскольку мы будем вне города, а о следующей.       – А, тогда все в порядке. – Он широко улыбнулся. – Я буду рыбачить. Извини, я не смогу пойти в кино, детка.       – Лжец, – холодно ответил я.       Он захихикал.       Но это должно было быть весело. Я собирался пойти с двумя детьми, мой друг Эван брал с собой своих сыновей Брайса и Сета, а Дилан – своих двоих детей: старшего сына Майку и дочь Мэйбл, которая одного возраста с Колой. К сожалению, сняли еще один фильм «Элвин и бурундуки», но все дети очень хотели его посмотреть, поэтому мы решили провести день в кино. Я все еще ждал ответа от Аджи, чтобы узнать, пойдет ли она с нами. Я знал, что Роберт и Джентри так же заинтересованы в грызунах, говорящих так, будто они надышались гелием, как и остальные наши дети, но Аджа – нет, и ей не помешал бы день отдыха.       Аджа, которая работала в сфере государственного образования, когда только вышла замуж за моего брата, сначала в качестве директора, а затем помощника суперинтенданта школ, поняла, что не может внести изменения на этом уровне. Аджа не могла изменить политику или распределять средства, но вместо того, чтобы озлобляться из-за того, что она видела вокруг себя – апатию и сознательное невежество – она решила что-то с этим сделать. В своей нынешней должности заместителя декана факультета образования Университета Де Поля, обучая и вдохновляя следующее поколение учителей, она готовила яркие умы к реальному миру, а также закаляла их характер. Она вооружала их и мотивировала, давая понять, что всегда будет для них опорой, даже после окончания университета. Все это плюс воспитание двоих детей, роль жены, посещение множества светских мероприятий с мужем – в результате Аджа Харкорт была измотана. Я хотел помочь ей облегчить нагрузку.       Когда я ехал домой после того, как отвез Колу и Ханну – они оба ходили в одну и ту же школу Монтессори недалеко от Оук-Парка – я позвонил Адже из машины и предложил забрать ее двух маленьких детей, чтобы ей не пришлось присоединяться к нам. Меня сразу назвали святым.       – Джори, мне нужно побыть наедине с Дейном.       – Как насчет того, чтобы я забрал Робби и Джен в следующую пятницу после школы и оставил их у себя до воскресного утра? Мы все пойдем на бранч, а потом ты сможешь забрать их обратно. Это даст тебе пятничный вечер и весь день субботы. Что скажешь?       Я думал, что она заплачет, настолько она была благодарна.       – Так это значит «да»?       – О боже, да, это значит «да»!       – Ты начинаешь говорить как я.       – Спасибо, детка.       – Для чего нужна семья?       – Но ты единственный, кому я доверяю.       – Это неправда. – Я улыбнулся в трубку, поворачивая с боковой улицы на Харлем-авеню и направляясь домой. Я проехал около трех метров, прежде чем я и все остальные на дороге резко остановились.       – Да, но с тех пор, как Кармен получила работу своей мечты, путешествуя по всему миру, а мои родители уехали во Флориду, а Алекс – в Делавэр, ты и Сэм – единственная семья, которая у меня есть здесь.       – У тебя много других друзей, – сказал я ей, пытаясь понять, в чем проблема с внедорожником, стоящим передо мной.       – Я знаю, но я бы постоянно проверяла других, а с тобой и Сэмом мне это не нужно. Он убьет любого, кто приблизится к моим детям, а ты беспокоишься больше, чем я.       – Я не беспокоюсь.       Она фыркнула в трубку.       – Это прозвучало очень недостойно, – заметил я, откинувшись на водительском сиденье своего элегантного черного минивэна, который я безмерно любил. Все мои знакомые ездили на внедорожниках, которые, я был уверен, способствовали разрушению окружающей среды. Мой минивэн не был частью грандиозного плана Сатаны, и я любил свою машину, которая провозглашала, что я состою в браке, имею детей и забочусь о безопасности. Я с нетерпением ждал, когда Кола начнет заниматься футболом весной, чтобы картина семейного счастья стала полной. Я уже выбрал свитер.       – Ты выводишь меня из себя, – хихикнула Аджа.       – Ладно, я позвоню тебе, когда вернусь из поездки в воскресенье.       Она начала хихикать.       – Что?       – Семейная встреча. – Теперь она смеялась. – О, какой ужас!       – Все будет хорошо, – заверил я ее, заметив мужчину, проходящего мимо моего окна. Было странно, что он шел по середине дороги, а не по тротуару, но, поскольку мы стояли в пробке, ему не грозила опасность быть сбитым. – Эй, твои дети любят «Маунтин Дью» и «Орео», да?       – Они останутся у тебя на два дня. Корми их чем хочешь.       Я смеялся, вешая трубку, но когда внедорожник впереди меня внезапно начал двигаться задним ходом и врезался в мой передний бампер, я закричал и загудел клаксоном. Но машина не остановилась – она продолжала скрежетать металлом, и я понял, что он или она пытается развернуться, чтобы подняться на бордюр справа.       Я сфотографировал номерной знак на свой телефон, поблагодарил Бога за то, что мои дети не с мной, и уже собирался позвонить в полицию, чтобы сообщить об аварии, когда увидел, что открылась пассажирская дверь внедорожника. Смутило то, что маленькая женщина, выбравшаяся из машины, держала в руке ключи. Как будто она была за рулем, но не хотела выходить из водительской двери. Когда она распахнула заднюю дверь, стало видно маленькое детское сиденье: у нее в машине малыш.       Я быстро выскочил из машины, обошел свой минивэн сзади – даже несмотря на то, что водитель машины позади меня сигналил, высунулся из окна и крикнул мне, чтобы я вернулся за руль – и бросился к ней.       Она резко повернулась ко мне с баллончиком перцового спрея в руке.       – Подождите! Я здесь, чтобы помочь.       Ее глаза были огромны, когда она посмотрела на меня, сунула баллончик мне в грудь и сказала, чтобы я присмотрел за тем парнем, чтобы она могла вытащить своего сына из машины. Она была слишком напугана, чтобы даже открыть дверь.       – Какой парень?       – Не знаю, какой-то психопат. Думаю, он убил мужчину в машине передо мной, – плакала она. – Думаю, у него есть пистолет или... о Боже!       Обернувшись, я увидел мужчину, приближающегося к нам.       – Уберите свои ебаные машины!       – Залезайте в машину! – приказал я ей. – Заприте двери!       Она забралась на заднее сиденье к своему ребенку, и я услышал, как за моей спиной защелкнулись замки, когда мужчина быстро приблизился ко мне.       У него был гаечный ключ, а не пистолет, и, поскольку я мог убежать, если понадобится, я очень быстро перешел от ужаса к раздражению.       – Что ты, черт возьми, делаешь? – рявкнул я на него. – Ты до смерти пугаешь эту даму!       – Уберите свои машины! Вся улица забита ебаными машинами!       Он даже не смотрел на меня; я сомневаюсь, что он смог бы ответить, где он находится и что делает. Может, его взбесила агрессия на дороге, а может, что-то еще. Я не знал и мне было все равно – он носил с собой автомобильный инструмент как оружие. Это было единственное, что меня беспокоило. Дама во внедорожнике была в панике, потому что ее ребенок находится в машине, а этот парень вел себя как сумасшедший. Если бы мои дети были со мной, я бы отреагировал точно так же.       – Стой, – приказал я ему. – Не подходи ближе.       Он продолжал приближаться и поднял гаечный ключ, как будто собирался ударить меня по голове. Я направил сопло перцового баллончика и постарался попасть ему в лицо.       Он громко закричал от боли, но не бросил инструмент.       – Что ты, блядь, делаешь?       Это оказался тот парень, который кричал на меня раньше, чья машина застряла в пробке позади моей.       – Ты что, напал на этого парня? – прорычал он, прежде чем ударить меня.       Я тяжело упал, ударившись о минивэн, но из своего положения я видел, как парень, которого я обрызгал, бежит к нему.       Сильным пинком я сбил с ног парня, который только что ударил меня, и он упал на землю рядом со мной.       – Что ты, блядь, делаешь...       – Берегись! – крикнул я, когда парень с гаечным ключом бросился за нами.       – Ох, дерьмо, – закричал он, отскакивая от меня и собираясь бежать.       – Брось оружие!       – Ложись на землю!       Обычно полицейские – даже несмотря на то, что я замужем за бывшим полицейским – не входят в число моих любимых людей. Как правило, они ловят меня на том, что я делаю то, чего не должен, но почему-то не замечают всех остальных, разговаривающих по мобильным телефонам, проезжающих на красный свет и превышающих скорость.       Но в тот момент, когда я увидел форму, заметил вынутые пистолеты и услышал громкие приказы, я почувствовал облегчение.       Парень бросил гаечный ключ и опустился на колени.       – На землю, лицом на асфальт!       – Ты спас мне жизнь, – сказал парень, который меня сбил.       – Я...       Но тут что-то ударило меня по затылку, и все потемнело.              

****

             Мой муж, мой брат, семья и друзья сказали бы, что да, Джори Харкорт – магнит для неприятностей, но я думаю, что это скорее совпадение, чем что-то еще, когда судьба решает поиздеваться надо мной. Особенно в этот раз: я возвращался домой после того, как отвез детей, поездка, которую я совершал с понедельника по пятницу, обычно без происшествий. Откуда мне было знать, что я окажусь в перекрестье случайного сумасшествия?       – Что? – спросил полицейский, который принимал мои показания в больнице.       – Магнит для неприятностей, – ответил я, глубоко вздохнув.       – Как вы потеряли сознание? – спросил он меня.       – Думаю, женщина, которой я сказал оставаться в своем внедорожнике, слишком быстро открыла дверь, а я сидел прямо рядом с ее машиной и... ну, вы понимаете.       Он кивнул.       – Понимаю.       – Вот почему минивэны лучше, у них раздвижные двери, – просветил я его.       Его улыбка была снисходительной.       – Я...       – Джори! – Его крик отразился от стен, и я вздрогнул.       Полицейский выглядел удивленным.       – Кто эт...       – Отойдите назад, – приказал я и сделал вдох, чтобы набрать в легкие необходимое количество воздуха. – Сюда!       Через мгновение занавес раздвинулся, и появился Сэм со сжатыми челюстями, напряженными мышцами шеи и темными глазами, в которых отражалось слишком много эмоций, чтобы их можно было успокоить сразу.       – Детектив Кейдж?       Сэм повернулся к офицеру.       – Ох, нет, маршал. – Он попытался улыбнуться моему хмурому мужчине.       Внимание Сэма вернулось ко мне, и я улыбнулся, поднимая руки к нему.       Быстро преодолев небольшое расстояние между нами, Сэм притянул меня к себе и прижал.       Это было не нежно; все движение было резким и жестким.       Мне это понравилось.       – Ты меня напугал, – сказал он, крепко обнимая меня.       Я знал, что напугал, и именно поэтому он схватил меня. Я прижался к нему, уткнулся лицом в изгиб его шеи и просунул руки под пиджак и поверх свежевыглаженной рубашки. Он пах хорошо – слабым ароматом одеколона, кондиционером для белья и теплым мужским телом. Я тихонько вздохнул.       – Эти звонки сокращают мою жизнь, знаешь?       – Какие звонки?       – «Джори в больнице» звонки.       Я кивнул, и он хрипло пробурчал, прежде чем отодвинулся и посмотрел мне в лицо. Его глаза скользнули по мне, проверяя, убеждаясь, что я цел и невредим.       – Я в порядке, – сказал я, когда он поднял руку и запустил пальцы в мои волосы, откинув мою голову назад, чтобы осмотреть мой правый глаз и щеку.       – Да, ты выглядишь неважно, – сказал он низким, угрожающим голосом. – Кто это сделал?       – За мной был какой-то парень, он не понял, почему я обрызгал того мужчину с гаечным ключом, и он...       – Стоп, – прервал он меня, убрав руку с моих волос и повернувшись к полицейскому. – Говори.       По изменению его тона я понял, что он не собирался ждать, но, судя по всему, полицейский не уловил этого.       – Алло? – холодно спросил Сэм.       – О-о, – запнулся парень, а затем рассказал Сэму о случившимся утром.       – Так дама во внедорожнике сбила его с ног, когда открыла дверь? – Он пытался убедиться, что все правильно понял.       – Да.       Сэм хмыкнул.       – Она очень сожалеет об этом. Она сказала мне, что ваш партнер спас ей жизнь.       Это не улучшило ситуацию, по крайней мере для Сэма.       – Мой минивэн...       – Мы позаботимся о твоей машине и подберем тебе арендованную, пока ее не починят. Просто не беспокойся об этом.       – Нет, я знаю, – резко ответил я. Иногда – а точнее, очень часто – Сэм обращался со мной, как с инвалидом. В последнее время это происходило все чаще, как будто я нуждался в уходе, как дети, потому что не мог думать самостоятельно или рассуждать. – Я просто хотел знать, куда отбуксировали мой автомобиль... Офицер.       Я повернулся к мужчине в форме, приковав к нему свой взгляд – мой вопрос был адресован ему – а он все еще смотрел на Сэма, чтобы понять, стоит ли ему отвечать мне.       – Офицер?       – Я могу узнать, где...       – Нет, – прервал я Сэма, широко раскрыв глаза и ожидая ответа. – Где моя машина?       – Мы, э-э... – Он кашлянул, передавая мне визитную карточку из своего блокнота. – Отбуксировали ее в гараж в центре города и...       – Прекрати, – рявкнул на меня Сэм, выхватывая карточку. – Сиди здесь, пока я найду твоего врача и выясню, есть ли у тебя сотрясение мозга или...       – Сэм...       – После того, как я отвезу тебя домой, мы будем беспокоиться об этой чертовой машине.       – Я могу...       – Перестань, – снова приказал он, и, поскольку я не хотел устраивать сцену, я замер, замолчал и уставился на часы на стене.       Полицейский что-то пробормотал и ушел, а Сэм сказал мне, что ему нужно пойти и узнать о других участниках аварии и одновременно посмотреть, когда меня выпишут.       Я молчал.       – Ты теперь будешь дуться?       Я повернул голову и уже собирался что-то сказать, когда он поднял руку.       – Я не хочу с тобой ссориться. Просто позволь мне это сделать.       – Я не ребенок, Сэм. Я могу сам позаботиться о своей машине. Я могу...       – Значит, я не должен здесь быть? Я вообще не должен был приходить?       – Нет, просто... в последнее время кажется, что это шоу Сэма, а не шоу Сэма и Джори. Ты все делаешь, и я не понимаю, почему так происходит.       Его глаза встретились с моими.       – Сэм? Ты думаешь, я беспомощный?       Его взгляд напугал бы большинство людей. Но это был человек, который любил меня, и, как всегда, когда я остановился и включил мозг, я понял, что на самом деле происходит.       Он был напуган.       Я напугал его до смерти этим утром, и поскольку он все равно ожидал, когда же разразится беда... это было почти как будто он ждал плохих новостей. И он действительно ждал – ждал худшего.       – Ты думаешь, что меня, Колу и Ханну могут забрать.       – Что? Нет, – тихо сказал он, не вкладывая особой силы в свои слова. – Нет.       Он такой лжец.       – Прости, – быстро сказал я, положив руки на его мускулистую грудь, не в силах удержаться от того, чтобы вцепиться пальцами в его рубашку и не отпускать. Да, он был чрезмерно опекающим, но не по тем причинам, о которых я думал. Он не считал меня глупым; он просто не хотел выпускать меня или своих детей из поля зрения ни под каким предлогом. Никогда. И поскольку он старался не быть слишком назойливым, он добивался прямо противоположного результата. – Я не подумал.       Он вздохнул.       – О чем ты говоришь?       – Чем больше ты работаешь, тем больше видишь, и тем больше понимаешь, что то, что у нас есть, не является нормой. Большинство людей не получают такого счастья, как мы, такого дома, как у нас, поэтому ты становишься сверхопекающим и подавляющим.       Он нахмурился, а я улыбнулся ему, обхватив его ноги своими. Он наклонился ближе, положив руки по обе стороны от меня на узкой больничной койке.       – Ты думаешь, что знаешь меня?       Я кивнул, разжав пальцы, сжимавшие его рубашку.       – Да. Я хорошо тебя знаю.       Он наклонился ко мне, и я обхватил его шею рукой, притягивая к себе. Его дыхание мягко коснулось моего лица, прежде чем его губы прижались к моим.       Я любил целовать его. В любое время, как бы долго он мне ни позволял и как бы долго он ни хотел. Я был его, и он мог взять меня.       Он проник своим языком, соединив его с моим, запутавшись, потерев, толкнув и подтолкнув. Наши губы ни разу не размыкались, даже чтобы вдохнуть воздух. Я почувствовал, как его руки обхватили меня, прижали к его груди и крепко сжали. Я запустил руку в его волосы, и стон, который я не мог сдержать, был низким и болезненным. Когда он внезапно оттолкнул меня, прервав этот жгучий, пожирающий контакт, я громко взвыл в знак протеста.       Он покраснел и задыхался, его губы опухли, зрачки расширились, когда он смотрел на меня.       Я тяжело дышал, мои легкие жадно вдыхали воздух, когда я улыбался ему.       – Черт, – наконец удалось вымолвить ему.       Моя улыбка стала коварной.       – Ты не должен целовать меня на работе.       – Это ты меня поцеловал, – напомнил я ему.       – Черт, – повторил он и с трудом сглотнул, выпрямившись и отступив от меня, явно борясь за то, чтобы вернуть контроль над своим телом.       – Ты можешь трахнуть меня в своей машине.       Он мгновенно нахмурился, а я улыбнулся.       – Что? – Я широко улыбнулся.       – Заместитель маршала США не трахает своего супруга в машине.       Я поднял бровь.       – Ты уверен?       Он указал на меня.       – Я отвезу тебя домой, в нашу постель, и трахну тебя там.       – О да, пожалуйста. – Я подмигнул ему.       – Просто сиди здесь, – прорычал он. – И подожди, пока я оформлю твою выписку, чтобы мы могли забрать детей.       – Не сегодня, маршал, – сказал я ему.       Он выглядел удивленным.       – Ты не планировал забирать детей сегодня?       – Нет, твоя мама заберет их, а потом мы пойдем к ней на ужин.       Он прищурился, глядя на меня.       – Ты же знаешь, она любит все планировать, – сказал я весело.       – Давай проясним, – вздохнул он. – Завтра мы будем с ними в самолете, с четверга по субботу – на курорте, а в воскресенье – снова в самолете, возвращаясь домой, но сегодня вечером мы все равно ужинаем с ними, что бы все обсудить?       – Твоя мама любит все координировать, и ты это знаешь, так что просто забудь об этом.       – Почему? – Он был раздражен.       – Почему она любит все планировать или почему мы ей это позволяем?       – Второе, – пробурчал он. – Почему мы это делаем?       – Потому что мы ее любим, – ответил я, как будто это было очевидно.       – Нет, к черту это. Я позвоню ей и скажу, что мы...       – Зачем раскачивать лодку? Зачем нарушать хрупкое равновесие всего, что касается Регины?       Я безгранично любил его мать, Регину Кейдж, и из всех – ее собственных детей, их супругов и всех внуков вместе взятых – мы с ней ладили лучше всего. Причины тому были две: во-первых, потому что у меня никогда не было матери, и я жаждал ее как наркотика; во-вторых, и это главное, потому что я никогда не пытался ее изменить. Мы никогда не ссорились; я позволял ей переставлять в моем доме все, что она хотела, давать советы по воспитанию детей – ведь ее дети выросли хорошими, так зачем спорить? – и, прежде всего, когда она суетилась, когда бы она ни суетилась, я был готов прийти ей на помощь. Мы ладили.       – Джори...       – Отпусти, Сэм.       Он закатил глаза, но мы оба знали, что он не скажет ни слова. Никто не говорил ни слова Регине Кейдж. Мы все делали именно то, что она хотела. В конце концов, она матриарх этой семьи.       – Серьезно, мы должны отменить, ты не в состоянии...       – Я в порядке, и к тому же, я думаю, она распечатала маршруты поездки, и я хочу быть уверен, что получу свой.       Он был возмущен, но я получил улыбку, которую хотел, когда он покачал головой, как будто говоря: «тебя слишком много» и «я сдаюсь», что мне очень понравилось.       – Итак, – тихо сказал я, скользя взглядом по его фигуре. Боже, как я любил смотреть на него. Широкие плечи, подчеркнутые пиджаком, облегающая рубашка, сшитая на заказ, на его массивной груди, и щетина, покрывавшая его квадратный, четко очерченный подбородок, хотя он брился утром перед работой.       – Что? – спросил он, и его голос прозвучал хрипло, когда он посмотрел на меня.       – Ты отвезешь меня домой?       – Да.       – И останешься со мной?       – Да. Я хочу убедиться, что с тобой все в порядке.       Я смотрел в те глаза, которые любил сейчас так же сильно, как и в первый раз, когда он поцеловал меня много лет назад.       – Ты снова заботишься обо мне.       Он хмыкнул, и это было по-мужски, как рычание медведя.       – И?       – И это приятно. – Я улыбнулся ему, слабо сжимая его галстук.       Он вздохнул, и на его лице появилась тень улыбки.       – Ладно, я сейчас вернусь.       – Подожди, – позвал я, прежде чем он успел уйти.       – Зачем? Что?       – Подойди, поцелуй меня.       – Нет. – Он фыркнул, наклонился и поцеловал меня в лоб, а затем вышел из палаты.       Я погрузился в раздумья, каждая клетка моего мозга была занята Сэмом Кейджем и тем, что я собирался с ним сделать, когда мы останемся наедине во второй половине дня, когда меня позвал кто-то.       – Мистер Харкорт?       Когда я обернулся, там стоял доктор, и я почти сразу понял, что это действительно несправедливо. Он может так выглядеть и быть еще и умным? Обычно люди бывают либо умными, либо красивыми, но не и тем, и другим. У него даже были яркие сине-зеленые глаза. Я заметил это, потому что они были точно такого же оттенка бирюзы, о котором я мечтал, когда был маленьким. Я страстно ненавидел свои карие глаза. Теперь все изменилось. У моей дочери и у меня почти одинаковый оттенок глубокого шоколадно-коричневого с золотистым оттенком, и мужчина, который каждое утро просыпался рядом со мной в постели, никогда не забывал упомянуть, что из всех глаз его любимый цвет – мой.       – Мистер Харкорт?       – Да, извините. – Я быстро улыбнулся ему. – Это я.       – Здравствуйте. – Он тепло улыбнулся, подойдя ближе и протянув мне руку.       – Я доктор Дуайер, и...       – Джори, ты...       – Сэм?       Мой врач назвал моего мужчину по имени.       Сэм стоял, выглядя совершенно ошеломленным.       Оба мужчины, мой партнер и доктор, замерли, глядя друг на друга.       Что, черт возьми...?       Доктор Дуайер был прерван возвращением Сэма, а Сэм, по-видимому, был весьма удивлен, увидев доктора, когда ворвался обратно в палату.       Я продолжал смотреть то на одного, то на другого, с каждой секундой чувствуя себя все более странно.       – Кевин, – наконец сказал Сэм.       Мужчина сделал шаг вперед, и улыбка, свет в его глазах, дрожь, пробежавшая по его длинному, стройному телу пловца, не могли быть приняты за что-то иное, как абсолютную, трепетную, заставляющую сердце биться чаще и кровь бурлить радость. Кем бы он ни был, он был безумно удивлен и обрадован, увидев Сэма Кейджа.       Я ждал и понял, что перестал дышать.       Кто это небесное создание, этот доктор, который смотрел на Сэма, как на самое прекрасное, что он видел в своей жизни?       – Ты… – Сэм затаил дыхание. – Что ты здесь делаешь?       – Боже! – воскликнул доктор и бросился вперед, подняв руки, готовый схватить его и притянуть к себе.       Сэм двигался быстрее, встретив его и перегородив ему путь, так что, по сути, его порыв вперед был остановлен, и добрый доктор резко остановился, почти потеряв равновесие. Сэм наклонился, крепко сжал его руку, а затем отодвинулся назад, так что доктор Дуайер остался в одиночестве и растерянности, с пустыми руками, выглядя потерянным.       – Рад тебя видеть, – быстро сказал Сэм, подойдя к кровати и одновременно взяв меня за руку. – Джори, это доктор Кевин Дуайер. Мы познакомились в Колумбии, когда я работал над делом о наркоторговле после того, как Дом попал в программу защиты свидетелей. В то время он работал в организации «Врачи без границ». Что ты делаешь здесь, в Чикаго?       Много лет назад Сэм оставил меня в больнице, где я восстанавливался после операции, чтобы по наводке своего коррумпированного напарника выследить наркокартель в Колумбии. Мы были в разлуке три года, и в какой-то момент он встретил доброго доктора.       Доктор Дуайер выглядел так, будто его кто-то ударил в живот или переехал грузовиком. Трудно было сказать, что лучше описывало его в тот момент.       – Я... – начал он, но остановился, а затем его глаза метнулись к моим. – Джори?       Я улыбнулся ему.       – Да.       Он кивнул.       – Сэм рассказал мне все о тебе.       И все же Сэм никогда, ни разу не упоминал мне о Кевине Дуайере.       – Вы встречались? – спросил я доктора, потому что не хотел тратить время зря.       – Джори...       – Нет, – перебил он Сэма. – Мы жили вместе три месяца.       И мой мир рухнул.